Тот самый список слов

Комментарий автора: Ю-хууу! Я все дописала. В этой главе описывается широко обсуждавшаяся, задуманная Плутархом специальная программа в честь годовщины победы восставших, и, между прочим, описывать на бумаге телевизионное шоу отнюдь нелегко. Надеюсь, описание вас не слишком разочарует… И еще раз спасибо всем, кто поддерживал этот фик своими отзывами с первых глав.

***

Вымотавшийся до крайности Пит c характерным глухим стуком плюхает коробку на пол. И со вздохом облегчения садится на диван подле меня. — Эта последняя? — спрашиваю. За диваном слышится еще один громкий стук, от которого меня подбрасывает на месте. — Нет, — отвечает Пит. Уткнувшись коленом в диванную мягкость, разворачиваюсь, чтобы взглянуть, в чем дело. Сзади, смущенно улыбаясь, стоит Том. — _Эта_ была последней. Хоть я и рада видеть Тома, но вести с ним беседы мне боязно. Помнится, он намеревался обсудить со мной свою предвыборную кампанию, а это по мне такая скользкая тема, что я не в силах прямо взглянуть ему в глаза. Что ему от меня понадобилось? Не стану я больше ничьей Сойкой-Пересмешницей. — Не знала, что ты все еще помогаешь Питу, — говорю я, с напускным энтузиазмом заполняя коробку. Кажется, это звучит неубедительно, ведь уже несколько часов к ряду Том заносил коробки в наш дом. — На самом деле, мне уже пора, — отмазывается он, не имея ни малейшего представления о моем странном расположении духа. — Хочу посмотреть программу дома! Но наперед я хотел бы перекинуться с тобой парой словечек. Пытаюсь не хмуриться и не выглядеть насупленной, так что приходится в ответ кивнуть. — Ты, может, слышала, я выдвинул свою кандидатуру на должность мэра, выборы будут уже через несколько недель… — Не думаю, что смогу быть тебе полезной, — выдаю я. Столько раз уже говорила это Питу, что слова для меня как будто вырублены в камне. Том потешно качает головой. — По правде, помощь мне и не нужна, —  он явно не в своей тарелке. — Когда я проверял в последний раз, моя заявка была единственной. Ну что за идиотка! — Серьезно? — Да. По правилам у тебя должна быть работа, а это значительно сузило круг желающих, — Том то и дело кивает в такт своим словам и выглядит не менее взволнованным, чем я. — Ох. Очень неловкая игра в гляделки затягивает на несколько секунд, но вскоре он, наконец, чувствует, что может вернуться к основной теме нашего разговора. — В любом случае, — нарушает он тишину, — когда Дом Правосудия откроется, нужно будет нанимать новых работников. Мне подумалось, ты — отличная кандидатура на некоторые позиции, если тебе это, разумеется, интересно. Я лишь пожимаю плечами. Пит продолжает разговор за меня. — Кто тебе нужен? — Ох, да почти все! — рвение Тома невозможно игнорировать. — Исследователи, координаторы проектов, инспекторы, секретари, клерки, люди, отвечающие за организацию мероприятий…Так сразу и не перечислить, — он снова смотрит на меня. — Понимаю, что ни одна из этих должностей не звучит хоть каплю пафосно, но… — Мне не нужно ничего пафосного, — прерываю я его уже во второй раз. И, осознав свою грубость, виновато улыбаюсь ему. — Спасибо, что сказал мне, Том. Обещаю, дам тебе знать в ближайшее время. — Замечательно! — отвечает он. Он перекидывается несколькими фразами с Питом и, попрощавшись, уходит. Когда дверь за ним захлопывается, Пит падает на подушки, устроив ноги на коробке, в которой лежат его вещи. — Теперь я здесь живу, — самодовольно произносит он нараспев. — Распакуй все сначала, — поддразниваю я. И в то же время пытаюсь принять все происходящее. Почти все время, когда он не занят работой, Пит проводит у меня. Поэтому вполне справедливо, чтобы теперь и впрямь его дом был здесь. Мысль о том, чтобы предложить ему переехать, настигла меня поздно ночью, когда мы, наконец, добрались до кровати. Мне было боязно, что сама мысль о чем-то столь определенном оттолкнет Пита, однако он, напротив, лишь глуповато улыбнулся. И мне пришлось долго его уговаривать не начинать сборы той же ночью. — Займусь этим завтра, — говорит Пит, отгоняя воспоминания. — Сегодня важный вечер, меня и без этого достаточно отвлекали. Темное, тяжелое чувство поселяется у меня в груди. Я уже и забыла, что должно было произойти сегодня вечером, хотя по телевизору анонсы всю дорогу звучат в Национальных Новостях, чуть ли не каждые пятнадцать минут. Больше нет программ, обязательных для просмотра, поэтому правительство пытается завлечь людей «специальным выпуском года, который нельзя пропустить». Специальный выпуск Плутарха. Не могу перестать думать, как именно он мог исковеркать наши слова, донося до жителей свою правду. Но еще больше я беспокоюсь о тех, кого, скорее всего, увижу во время этой передачи. Мне придется столкнуться с призраками ужасного прошлого, которые сделают все, чтобы утянуть меня в мир смерти и хаоса. Последние несколько месяцев они приходили редко, но я знаю, сегодня кошмаров не избежать. Какая-то часть меня их боится, другая — ждет с нетерпением. Затерявшись в собственных мыслях, я рассеянно киваю Питу. — Эй, — говорит он грубовато, пытаясь привлечь мое внимание. Вижу, как он пристально изучает мое лицо, что ему тревожно. — Ты же знаешь, мы не обязаны смотреть. Я издаю непонятный звук: то ли смех, то ли хнык. — Смотреть не так уж и сложно, мы уже пережили все это. Пит все еще выглядит встревоженным, но все же одаривает меня слабой улыбкой и берет за руку. На ужин у нас густое рагу из кролика, которое так часто появлялось на этом столе. Обычно это мое любимое блюдо, в котором сочетается масса ярких вкусов, так что я сметаю все мгновенно. Но сегодня, едва осилив несколько ложек, я даже не ощущаю его вкуса. У Пита с аппетитом получше, но тоже не очень. Мы возвращаемся на диван еще до начала программы. И десять минут мучительно ждем. Я могу лишь надеяться, что, несмотря на все свои грехи, Плутарх все-таки сдержал слово. Надеюсь, что он не представит меня стране обезумевшим монстром. Программа начинается с заставки Национальных Новостей, но в этот раз обычная мелодия аранжирована по-другому, посложнее, с добавлением новых инструментов. Диктор говорит, что это специальный выпуск новостей, а на экране мелькают чудеса компьютерной графики: карта Дистриктов, складывающихся в гребень со словами «НОВЫЙ ПАНЕМ», написанными на нем. И тут на экране крупным планом возникает физиономия Плутарха. Невольно ежусь от этого зрелища.  — Прошел почти год с того момента, как закончилось народное восстание против жестокого и сурового правительства, которое возглавлял Бывший Президент Кориолан Сноу. В то время Панем достиг небывалых высот, борясь за свою свободу, за социальное процветание всех граждан. Но многие из нас пребывали в полном неведении касательно того, на какие жертвы вынуждены были неустанно идти те, кто возглавлял это восстание, и как на самом деле была завоевана та самая свобода, — произносит Плутарх с экрана. — Явно по написанному шпарит, — заявляет Пит, сидящий рядом со мной. — Безусловно, — не могу не согласиться. — Меня зовут Плутарх Хевенсби. Я коренной капитолиец, присоединившийся к восстанию, чтобы избавить нашу нацию от тирании. Последние несколько месяцев я путешествовал. Брал интервью у тех, кто принимал в этом восстании самое непосредственное участие. Спрашивал их о том, как проходило само восстание, о жертвах, которые им пришлось принести. И сегодня страна узнает правду. Пит не может сдержать смеха. — Правду! — восклицает он с недоверием. Легко догадаться, что Плутарх закрутил весь выпуск вокруг себя и своих «друзей»-мятежников. После вступительной речи на экране мелькают фото каждого из нас. Пэйлор, Крессида, Гейл, Бити, Джоанна, Энни, и еще несколько человек из Тринадцатого, имен которых мне не вспомнить. Там есть и кадры, где мы с Питом стоим на ступенях хеймитчева крыльца, а у Плутарха видна одна спина. Хорошо помню этот момент. И как рука Пита резко закрыла входную дверь, защищая нашего ментора от назойливого внимания телевизионщиков. Но в кадре все смотрится так, будто он закрывает дверь просто между делом и непринужденно прислоняется к ней. Он улыбается, и я тоже выгляжу веселой, но лишь оттого, что только что пригрозила пустить в объектив стрелу. А так как обалдевшего лица Плутарха в кадре не видно, все выглядит так, будто мы просто мило болтаем. Сначала Плутарх делает обзор 75 лет, предшествовавших восстанию. Он повествует о Темных Днях на фоне кадров лежащих в руинах Дистриктов. И углубляется в историю скрытого долгие годы под покровом тайны Дистрикта Тринадцать, который Капитолий хранил во избежание ядерной войны.  — Тогдашний режим нещадно истреблял всех уличенных в распространении слухов, что под руинами Тринадцатого, глубоко под землей, еще теплится жизнь. Но эти слухи все равно курсировали в Капитолии, а порой и в Дистриктах. Много десятилетий спустя такие слухи дошли и до меня, заставив меня искать выходы на этих «подземных сидельцев», с целью свержения нашей прежней власти. И Плутарх более чем подробно изображает Тринадцатый и его внутреннее устройство, все этим катакомбы, в которых нам пришлось скрываться. Заодно он дает интервью с командующим пехотой из Тринадцатого, которого я наблюдала только мельком, когда речь шла о потерях в живой силе и занятых плацдармах — в тот момент Тринадцатый наконец начал открытое наступление, приступив к штурму Капитолия. Вдобавок, чтобы усилить эффект, в эфир дают интервью с еще одним знакомым мне «подземным жителем»: нашим инструктором по боевой подготовке. Обоих Плутарх успевает спросить:  — Вы полагаете, у Президента Койн присутствовала личная заинтересованность в продвижении интересов Дистрикта Тринадцать? И оба его собеседника после этого запинаются и меняются в лице. Лишь один из военных, да и то не сразу, отвечает с неохотой:  — Сложно сказать. Мы знали, что она была заинтересована в объединении Дистриктов, но… — он делает паузу, а что говорит дальше — не показывают. Таким образом Плутарх во всю изображает Альму Койн жадной до власти и жаждавшей подмять Дистрикты. В этом смысле — идеальная подача. Портрет Койн на экране сменяют до боли знакомые кадры. Эффи без остатка вырезали, но целиком оставили то, как Пит выходит из толпы на площади, чтобы подняться по ступеням еще целехонького Дворца Правосудия, и как я сама, прикрывая собой Прим, кричу: «Я — доброволец». Оба мы выглядим такими юными.  — Возможность ударить у Альмы Койн появилась, когда Китнисс Эвердин и Пит Мелларк победили на 74-х Голодных Играх. У меня что-то обрывается в желудке, стоит мне услышать из уст Плутарха свое имя, тем более что далее следуют кадры, которых я прежде не видела. На них мы с Питом внимательно, напряженно смотрим друг на друга, держа в ладонях те самые ягоды. Бросаю нервный взгляд на Пита, но его вниманием безраздельно владеет телевизор. Хроника нашего тура Победителей перемежается кадрами восстания в Восьмом. А звуковым фоном идет голос слишком честный и слишком хорошо мне знакомый, и это точно не голос Плутарха.  — Сноу не верил в то, что мы влюблены друг в друга, — поясняет он, — был убежден, что мы просто играем, чтобы спровоцировать восстание. И он потребовал от нас, чтобы мы усмирили бушующие Дистрикты, в противном случае он нас уничтожит. И когда нам не удалось обуздать волнения, Сноу сделал все, что было в его силах, чтобы сдержать обещание. К концу этой короткой речи камера фокусируется на лице Пита. Глаза его подернуты поволокой, но говорит он страстно и как всегда убедительно. Мне жутко не по себе. Ведь, если вдуматься, Пит снова играл на камеру, утверждая, что мы были влюблены друг в друга во время Тура Победителей, но может быть он выдавал желаемое за действительное. Сейчас, оглядываясь назад, я всем сердцем желаю, чтобы я тогда была достаточно сильна, чтобы взаправду полюбить его всем сердцем. Но знаю, что этого не было. Слишком много к тому было препятствий. Плутарх начинает вещать о Квартальной Бойне, и его рассказ то и дело прерывается комментариями о видных деятелях революции. Энни Одэйр со сдержанным достоинством вспоминает Мэгз и Финника. Джоанна Мейсон, хрипя, горько выплевывает: ее заставили отправиться убивать других Победителей, в том числе тех, с кем она успела подружиться за годы менторства. Бити задает риторический вопрос: отчего понадобилось семьдесят пять лет, чтобы люди восстали против столь бессмысленных убийств? Пит говорит, что никогда не ощущал себя в безопасности. Мне слова не предоставляют — вероятно, оттого, что я не стала откровенно демонстрировать своих чувств перед телевизионщиками. Но вместо меня о них с экрана говорит кое-кто другой:  — Китнисс старалась не подавать вида, соблюсти приличия, но я могу сказать что она очень от всего этого страдала, — он смотрит в камеру уверенно, глаза как угольки горят, отражая свет софитов. Под его изображением — титр с именем и солидной официальной должностью. И вдобавок, как бы между прочим, еще одна надпись: «Лучший друг Китнисс Эвердин». Хоть это и не так. Больше не так.  — Сноу угрожал убить ее семью, семью Пита и мою в придачу, если она его ослушается, — делится Гейл со всей страной. И мне остается только пожалеть, что я не откровенничала в интервью с Плутархом, потому что не Гейл должен был все это рассказывать. А я. Однако его присутствие в кадре обеспечивает плавный переход к бомбардировке Двенадцатого. На экране мелькаю я в тот миг, когда нацеливаю стрелу в невидимую зрителю точку, на самом деле — в силовое поле, потом, как, видимо, и тогда в эфире, изображение резко пропадает. Тогда-то и начинается его часть истории. Гейл повествует о том, как нас спасли с арены и какими страшными последствиями это обернулось для Двенадцатого. Мелькают кадры, которые говорят о немыслимых жертвах и разрушениях. Из обгорелых руин тут и там в небо поднимается дым. На обочине лежат останки тех, кто не успел скрыться в лесу. Посреди улицы одиноко валяется выпавшая из детских рук почерневшая кукла. На краткий миг в кадре появляется Пит, который держит Книгу памяти, раскрытую на портрете его семьи. Когда я снова бросаю взгляд на Пита, вид у него такой, как будто его мутит и вот-вот вырвет. И я отчаянно тянусь за телевизионным пультом, чтобы положить конец этому ужасному обзору. Но едва я дотянулась, как его рука ложится поверх моей.  — Это все не твоя вина, — говорит он с жаром, стараясь заодно и самого себя в этом убедить. Осторожно вынув из моих пальцев пульт, Пит кладет его на диван. Мне остается только, пристально изучив его лицо, вернуться к просмотру. На экране тем временем Плутарх уже вещает о том, как я, Сойка-пересмешница, отправилась в Тринадцатый.  — Мы всячески старались спасти как можно больше победителей, истинно так, — вспоминает на камеру наш инструктор по военподготовке. — Но Капитолийские силы подоспели массированно и стремительно. Пришлось хватать тех, кого мы успевали спасти, и драпать оттуда. Раз я, Финник и Бити по ходу рассказала оказываемся в безопасности, внимание сосредотачивается на Пите, Джоанне и Энни, который Капитолий захватил и жестоко мучил. Их били, морили голодом и заставляли смотреть на то, как медленно убивают подозреваемых в мятеже. Почему-то Энобария выпадает из этой истории целиком и полностью, как ее и не было.  — Я была приманкой, — тихо говорит Энни, чьи каштановые локоны мягко спадают на плечи. Она выглядит оправившейся, более сильной, чем я ее помню. — Мы с Финником так любили друг друга, и они знали, что он за мной придет. — И она мрачно улыбается.  — Нам с Питом хорошо знакомы крики друг друга, — Джоанна все с тем же своим ледяным выражением повторяет слова, которые однажды уже говорила мне. Но эта холодная маска спадает, когда она добавляет. — Но я никогда не знала, что они с ним делают. Плутарх не сразу раскрывает, что же делали в Капитолии с Питом. Многие в Панеме об этом слыхом не слыхивали. Так что если сразу открыть все карты, это лишит повествование положенной ему интриги. Вместо этого в кадр пускают Гейла, который наперебой с другими деятелями из тринадцатого описывают спасательную операцию в Капитолий как тщательно, до мелочей продуманный и с успехом осуществленный план. На самом деле все было в том, что я больше не могла изображать из себя Сойку-пересмешницу, пока Пит в плену. К счастью, документальных кадров, запечатлевших то, в каком виде освобожденных из заточения привезли в Тринадцатый, не нашлось. Но я век не забуду их изможденные лица, исхудавшие, избитые тела. Хотя никакая камера не смогла бы запечатлеть как Капитолий мог исковеркать душу, извратить и уничтожить личность. И я невольно зябко ежусь, припоминая тот момент. Нет, стране не стоит на это смотреть. Но то, что она не видит, она может почерпнуть из повествования Плутарха. Я вздрагиваю, когда он говорит, что я так стремилась увидеть Пита, что и не думала о своей безопасности, и что тот в мгновение ока сжал руки у меня на горле и швырнул меня в стену. Платурх рассказывает аудитории, что это были последствия капитолийской секретной пытки, называемой «охмором». Пит, сидящий рядом со мной на диване, крепко сжимает мою ладонь. Не знаю уж, кому из нас это нужнее — ему или мне.  — Они вкалывали мне яд ос-убийц, — рассказывает Пит на экране. Камера отъезжает, и я наблюдаю, как во время съемки он бессознательно мелко трясет ногой. — От этого ты становишься параноиком, подверженным стороннему внушению. И они, сделав это со мной, внушили мне, что Китнисс никогда меня не любила. Что она переродок, созданный уничтожить всех и вся. Они показывали мне кадры наших первых Игр, на которых она атакует и убивает людей, и замучили у меня на глазах двух безгласых, утверждая, что это Китнисс пожелала их смерти. На бесконечно долгий миг Пит замолкает, пока бьется в беззвучной агонии, и потом говорит:  — Уж лучше смерть, чем это. Плутарх вступает как рассказчик и накаляет обстановку в эфире:  — Пита пришлось запереть в больничной палате, и лишь доктора могли его посещать, хотя не знали толком как его излечить, — в подтверждение этих слов показывают кадры с камер видеонаблюдения, на которых Пит беспокойно спит в неудобной позе, прикованный к кровати наручниками. — Но когда слухи о его состоянии распространились по подземному Дистрикту, помощь пришла откуда и не ждали. И тут впервые в кадре в этой программе появляюсь я. Но ничего не говорю, лишь с тоской смотрю на портрет Прим в Книге Памяти, нарисованный рукой Пита. Потом показывают как она кружится в танце на свадьбе. Нарезка показывает всё то, что мне и так известно. Какой чудесной была Прим. Какой милой. Невинной. Талантливой. Излучающей любовь.  — Прим видела, как врачи используют морфлинг, чтобы облегчить страдания, успокоить других пациентов, — глаза Пита подозрительно прищурены, в горле комок. — И предположила, что он может лечить не только физическую боль, предложила использовать его на мне. Снизить с его помощью накал моих эмоциональных переживаний. После этого врачи смогли даже говорит со мной о Китнисс и показывать мне Игры без того, чтобы я всякий раз от этого срывался в яростное безумие. Когда мой разум прояснился, мне уже труднее было верить во все то, что внушили мне Сноу и его люди.  — Состояние Пита Мелларка улучшилось настолько, что он  уже мог себя контролировать. Мог настолько обуздать эмоции, чтобы сделать прекрасный подарок на свадьбу двум другим Победителям, — пока Плутарх это произносит, камера облизывает огромный бирюзово-зеленый торт, сделанный Питом, венчающий устланный белой скатертью стол. Играет традиционная свадебная песня Четвертого Дистрикта, и по проходу, сопровождаемая подобострастной камерой, к Финнику идет Энни, и на них обоих накидывают сплетенную из водорослей сеть, и они обмениваются клятвами, принятыми в таком случае в их Дистрикте. Каждый кадр — свидетельство того, как прекрасна была эта свадьба, и какую красивую пару являли собой Финник с Энни. И вот уже в эфире гремит веселая музыка и все мы — повстанцы и беженцы — сливаемся в танце. Только Пита нет среди нас. Плутарх тут же подбавляет драматизма сообщая поверх веселой музыки, что радость эта была яркой, но мимолетной — и что очень скоро все, кто мог держать в руках оружие, отправился на войну.  — Все мы знаем, как силы восставших постепенно оттеснили капитолийские силы, чтобы освободить народ Панема. Но есть еще такая страница истории этой битвы, которая пока не перевернута, и мало кому о ней пока известно. Это история о любви, боли и самопожертвании лучших и лучших среди восставших. Тех, кто как никто другой умел выживать, и кого объединил Звездный Отряд. Сегодня этот рассказ прозвучит из уст тех немногих его бойцов, кто остался в живых. На экране появляется ролик пропагандистского отряда 451, камера останавливается на лице каждого из нас, мы стреляем по невидимым целям, и якобы «выстраиваем стратегию». Нас представляют аудитории по очереди, и нас с Питом оставляют «на сладкое». И вот мы начинаем говорить. Я снова в кадре. Но теперь уже не молчу:  — Это была достаточно простая миссия. Нам нужно было проверить заброшенный район города на предмет возможных угроз. Мы не ожидали, что на самом деле их там обнаружим, но оказались под ударом. — в типичной для Плутарха манере мои слова смонтированы с кадрами, когда мы еще изображая боевые действия, бросаемся врассыпную и прячемся в дверных проемах, чтобы укрыться от еще тогда ненастоящих выстрелов. А эти кадры, в свою очередь, перемежаются съемкой высоко подвешенных капитолийских камер, которые показали это потом по тамошнему телевидению. Хотя я знаю, что будет дальше, все внутри меня умоляет Боггса не делать этот шаг назад, не наступать на оранжевую плитку. И когда звучит взрыв, мы с Питом снова вынуждены пережить начавшийся тогда хаос. Ничего вырезать не стали. В кадре — я и Богсс, кровавые обрубки на месте его ног, и он перед смертью перепрограммирует голограф. На нас движется, нарастая, маслянистая черная стена, Пит на меня бросается, целя прикладом мне в голову, а потом отшвыривает Митчелла, и тот попадает в смертельную ловушку. Гейл и Лиг на пару палят по тросам, на которой висит поймавшая Митчелла сеть, тщетно пытаясь его спасти, пока в конце концов Финник не заталкивает всех нас в двери ближайшего дома. На экране снова Пит с горестным, полным раскаяния выражением на лице:  — Не знаю, что в тот миг со мной случилось. К моему удивлению, следом возникает лицо Гейла, который произносит:  — Легко понять, до чего Пит был растерян, — голос Гейла звучит очень солидно, как у настоящего официального лица. — Смеркалось, наползал туман, и мы не знали преследуют ли нас миротворцы. Он уже побывал в капитолийском плену. Вероятно, ему померещилось, что это Китнисс напала на Боггса, и что Митчелл с ней заодно. Пит рядом со мной удивленное восклицает:  — С чего бы это ему меня покрывать? Тем более неся такую чушь… Потому что он печется о тебе, думаю я. Стоит рассмотреть и другие возможные причины, но у меня язык не поворачивается сказать Питу, что этот парень, который некогда стоял на пути наших отношений, теперь о нем заботится. И я смотрю на него самым невинным взглядом, пока Крессида рассказывает о том, как мы сбежали и прятались в другой квартире, и как я объявила об «истинной миссии» нашего отряда - мне, мол, нужно прилюдно убить Президента Сноу.  — Не знаю, — говорю я Питу предельно кротким голосом. И с комом в горле вновь обращаюсь к телевизору, в котором Гейл толкует о том, как Поллукс вел нас через хорошо знакомую ему канализацию. На экране появляется фото Кастора и Поллукса, сидящих у озера, а голос Президента Пэйлор за кадром между тем рассказывает, за что прежние власти отрезали людям язык, делая из них безгласых рабов. И она клянется, что теперь никто, даже преступники, не подвергнутся подобной участи.  — Члены Звездного отряда полагали, что теперь, раз их считают мертвыми, можно хоть немного отдохнуть, — зловеще продолжает Плутарх. — Но они ошибались. Потом мы четверо - я, Пит, Гейл, Крессида — поочередно пытаемся описать на что похожи были те переродки, жуткие твари, которые жестоко нападали равно на миротворцев и повстанцев. На миг я перестаю дышать, задержав в легких воздух. Клянусь, я снова чую запах роз. Смотреть эту часть программы мне особенно не по себе. Уже столько было описано ужасных событий и смертей, все будто смешивается, да так, что значимость каждое из смерти как будто становится меньше…, но только не этой.  — Финник бился изо всех сил. Но их было слишком много, — слышу я собственный голос в телевизоре. Как странно смотреть на экран и видеть там собственные слезы.  — Я в самом деле думаю, что он был готов это сделать, — Гейл смотрит в пол, глаза у него бесконечно печальны. И снова в нашей истории возникает вставка, в которой Энни, все еще странноватая и совершенно не от мира сего, но на вид счастливая, носит на руках спеленутого младенца.  — Это Финн, — вздыхает она, — и однажды он узнает, что его отец был героем. Потом она вспоминает Финника и настолько откровенно, как это только возможно в присутствии камер, дает понять, что смирилась с его уходом в мир иной. Мне ужасно хочется оказаться с ней рядом, дотронуться до Финна. Я рада лишь тому, что уже пережила первый всплеск эмоций относительно появления на свет этого ребенка, а то бы я сейчас уже рыдала в три ручья. Вот она — самая великая и трагическая история любви Панема. Плутарх потрудился на славу. Потом он медленно возвращается к повествованию. Мы прячемся в магазине Тигрис. Крессида описывает тускло освещенный подвал, где мы проводим ночь, когда повстанцы медленно подбираются к центру. Даже невероятное лицо Тигрис появляется в кадре, и она говорит о том, что мы «вели себя очень тихо, но были очень встревожены». И вот мы уже на Круглой Площади. Панорама снята капитолийской камерой с приличного расстояния, так что деталей происходящего не разглядеть. Площадь запружена мирными жителями и солдатами. Идет беспорядочный обстрел, в котором пули летят куда попало. Пытаюсь отыскать глазами место, где находилась тогда я сама, но не могу толком сориентироваться. Единственное, что бросается в глаза — толпа детей прямо перед президентской резиденцией и то, как они тянут руки к серебряным парашютам, спускающимся с неба. Но экран гаснет, прежде чем парашюты успевают достигнуть цели. Когда на экране снова появляется картинка — на ней мы с Плутархом в моей гостиной.  — И тогда ты потеряла свою сестру. — Да. Жаль, что я тогда не сказала еще что-нибудь. К счастью, на следующих кадрах я уже читаю Книгу Памяти, и вспоминаю вслух о той нашей беседе в бомбоубежище в Тринадцатом, когда она говорила, что счастлива, что верит в будущее, и — сейчас, наверняка, это самое главное — как сильно она хочет, чтобы я была счастлива. Пит рядом со мной издает сдавленный звук. Но я решаю не смущать его и не смотрю в ту сторону. На экране же говорят о поимке и неизбежной смерти Президента Сноу, но и не умалчивают о темном пятне на едва начавшемся правлении Койн: о том, как та планировала провести еще одни Голодные Игры.  — Перед самой казнью Сноу она сообщила Победителям об этих своих планах, — сообщаю я Панему. Даже сейчас мне немного стыдно, что я не рассказала всей правды.  — Это была идея Койн — поквитаться таким образом с теми, кто отправлял на смерть детей из Дистриктов, — объясняет Джоанна уверенно. Похоже, она ни капельки не нервничает. Пит явно впадает в панику, когда на экране появляется его лицо.  — Я умолял их этого не делать. Что тогда мы окажемся ничем не лучше тех, против кого восстали.  — Она была лживым, развращенным правителем, — в этот момент на экране я, снова Сойка-пересмешница, воплощение гнева восставшего народа и его духа, — ничем не лучше Сноу. Имея ввиду эту супер-секретную информацию, Плутарх разъясняет, что у Сойки не было другого выбора, кроме как убить Койн, прежде чем она развернет во всю ширь своей тиранической натуры. Суд надо мной и высылка в Двенадцатый упоминаются походя. Ближе к концу программы дается краткий обзор того, как живут сейчас ее герои. Пэйлор говорит о том, что мы как нация шагнули на новый уровень. Джоанна — о состоянии дел в Дистрикте Семьи, и о том, что работает на ниве оказания помощи пострадавшим от войны. Крессида говорит о том, как изменилась к лучшему жизнь в Капитолии, хотя я не уверена, что она на самом деле так думает. Плутарх не преминул похвастаться тем, как гордится своей новой работой и возможностью путешествовать по разным Дистриктам, а также о том, что Поллукс теперь работает в его коммуникационном ведомстве. Гейл теперь работает во Втором. Недавно был награжден за выдающиеся достижения по отслеживанию приверженцев прежнего режима. Показывают, как он прибывает на церемонию: в смокинге, на гладко выбритом лице — самодовольная ухмылка. С ним, рука в руке, идет высокая стройная женщина в роскошном летящем платье. Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, откуда я ее знаю: да это же Ливи, она росла в нами в Шлаке. С моих губ невольно слетает смешок. Я знала, что она оказалась в Тринадцатом, но не подозревала, что потом она окажется в объятьях Гейла.  — Я и не думал, что буду так счастлив, как сейчас, — делится Гейл с телевизионщиками. — Но я правда счастлив. По моей щеке катится слеза. Какими бы противоречивыми ни были мои мысли и воспоминания о нем, но в этот миг я действительно за него рада. Рада, что все у него хорошо. В глубине души я считаю, что он все-таки заслуживает счастья. Потом на экране происходит еще кое-что интересное. Мы с Питом по очереди описываем как дела в Дистрикте, новую пекарню, и — между делом — друг друга. И хоть мы давали интервью по отдельности, но благодаря умелому редакторскому вмешательству Платурха выходит так, что мы заканчиваем друг за другом фразы — мол, мы на одной волне. Знаю, что это все «магия телевидения», но мне кажется, что это вообще-то так и есть. В кадре повисает тишина, когда на экране крупным планом появляется лицо Пита. Он что-то перекатывает в пальцах, но что — не видно. С кривоватой, совсем не радостной ухмылкой он поднимает это к лицу, чтобы оно попало в фокус. Я резко хватаю ртом воздух, не в состоянии совладать с собой. И, не вставая с дивана, всем телом подаюсь к экрану. Это моя жемчужина. Пит подарил мне ее на Квартальной Бойне. Но теперь она в оправе, венчает витое кольцо белого металла, простое, но изысканное.  — Думал подарить ей это, — говорит Пит Плутарху, но в его голосе нет уверенности. — Чтобы показать, что я ее люблю. Начать все с начала.  — Хочешь на ней жениться? — спрашивает Плутарх. Ледяной взгляд Пита чуть на пронзает экран насквозь, когда он поднимает вверх голубые глаза они влажно блестят.  — Я всегда хотел на ней жениться, — говорит он. Изображение на экране меняется, и у меня в голове, слишком легкой теперь от головокружения, с трудом стыкуется то, что показывают сейчас, с тем, что я видела только что. А там показывают как Пит страстно целует меня на крыльце моего дома, когда мы с ним помирились. Мы и не подозревали, что за нами шпионил оператор. И тут Плутарх сообщает на всю страну, что мы с Питом счастливы и обручены, хотя дату свадьбы еще не назначили. На этом все подходит к концу. Плутарх выдает краткую, исполненную добродетели речь, благодарит сограждан за то, что уделили внимание и открыли для себя истинную историю обновленного Панема. Яркий экран гаснет. Рядом сидит Пит, держа в руках пульт, на вид он слегка ошарашен. Мы обмениваемся взглядами, но оба целую вечность не говорим ни слова. Наконец его прорывает:  — Не знаю, почему я решил ему это показать, — роняет Пит. Знаю, не стоит дразнить удачу. Мне хватит и его любви. Но я все равно спрашиваю:  — Почему же ты не показал его мне?  — Не знал, хочется ли этого тебе, — пожав плечами, Пит отводит взгляд. И я могу прочесть в этом все его сомнения. — По крайней мере, не сейчас.  — Конечно, хочется, — выпаливаю я пронзительным шепотом. — после всего этого, — жестом я указываю на телевизор слова как всегда меня подводят, — конечно, я хочу, чтобы мы…  — Обручились? — заканчивает Пит за меня. Я в состоянии лишь кивнуть. Пит встает с дивана и глядит на меня сверху-вниз. Я тут же теряюсь, а вдруг то, что я сказала, не совпадает с тем, как видит это Пит. Может, это такая тактика, чтобы заставить меня подергаться. А вдруг я все себе придумала? Но если это так, то отчего Пит достает из кармана маленькое круглое колечко и встает на одно колено?  — Тогда выходи за меня? — произносит он с вызовом. Голос у него напряжённый и ломкий от волнения, но искренность его намерений несомненна. — Обещай, что выйдешь за меня. Вот тогда-то я начинаю рыдать по-настоящему, взахлеб. Пытаюсь совладать со слезами, но тщетно. И я припадаю к Питу, и целую его из последних сил, который не так уж много. В итоге я теряю равновесие и мы валимся вместе на дощатый пол. Но мы слишком заняты, смеясь и плача одновременно, чтобы нам было до этого дело.  — Да, я выйду за тебя, — говорю я Питу. — Обещаю. Медленно, осторожно, Пит тянется к моей руке, и кольцо, скользя, оказывается на моем пальце. Оно мне пока слегка великовато, но это тоже не важно. На этот раз я чувствую, что все будет в порядке. КОНЕЦ