Тот самый список слов

Комментарий автора: Не верится, что осталось всего две главы. Эту писать было весело, хотя она и вышла очень сентиментальной. Для тех, кто спрашивает по поводу беременности Китнисс: я упоминала использование противозачаточных в одной из предыдущих глав. (Правда? И где? Может, вам примерещилось, автор? — lesotho), но на всякий случай еще говорю это и здесь. Я придерживаюсь канонного финала, в котором дети и Пита и Китнисс появляются через 15 лет по окончании восстания. Если вы ищете произведения, которое полностью раскрывает события эпилога, для этого есть множество других прекрасных фиков. Этот же описывает события лишь одного года после революции, да и то не полного. Еще раз спасибо за подробные и благоприятные отзывы. Комментарий переводчика: Отечественные читатели (включая меня) оказались к MyKonstantine и ее творению гораздо более строги, чем англоязычные. И поделом. Да, образ Плутарха прописан неубедительно и легковесно. Да, Хеймитч малосимпатичен. Да, Пит все еще не уверен в чувствах Китнисс и не всегда силен, не всегда рядом (хотя в каноне он именно для этого вернулся). Однако считаю своим долгом подчеркнуть: фик написан более пяти лет назад (завершен в декабре 2010 года), когда все, на что фикрайтеры могли опираться — это только что изданная книга и личный хеадканон. Не вышло тогда на экраны еще ни единого фильма по ГИ  (это случилось лишь весной 2012), а о негламурном и глубоком как океан Сеймуре Хоффмане в роли Плутарха никто и помыслить не мог. Фильмы на многое раскрыли глаза даже самым преданным и вдумчивым читателям, углубили понимание роли Плутарха в том числе. Отрицать это невозможно. Но тем любопытнее сталкиваться с „ранними работами“ вроде этой. ___________________________________________ Чаще всего по утрам я просыпаюсь в одиночестве. Открыв глаза я вслушиваюсь в тишину, умиротворяющую или тревожную, в зависимости от моего настроения. Пит поднимается с постели засветло и покидает мой дом, чтобы открыть пекарню, когда солнце и не думает еще выкатываться на небо. В это время года светает поздно. И по утрам он собирается так тихо, ловко и при этом неспешно, что чаще всего умудряется меня не разбудить. Хотя порой по утрам у меня все мешается в голове, и тогда я жду, что Сальная Сэй вот-вот начнет орудовать внизу, готовя мне завтрак. Но Сэй больше не приходит. Мы давным-давно уже пришли с ней к выводу, что мои навыки готовки вполне достаточны, чтобы она могла уже больше не таскаться в такую даль только для того, чтобы кормить меня каждый божий день. Кроме того, ее бизнес в обновленном Котле расцвел пышным цветом. Пусть ее волосы и похожи на проволоку, недоверчивый взгляд и странная речь, но ей предложили официально стать торговкой. Теперь все продавцы регистрируются и получают разрешение на работу. И все равно обувая с утра уже крепко заношенные сапоги, которые когда-то сшил мне Цинна, я чувствую себя немного одиноко. Хотя я люблю охоту и она приносит мне пользу. Это, пожалуй, единственная часть моей жизни до Игр, которая сохранила для меня свое значение по сей день. И я охочусь с огромным удовольствием, хотя и сознаю, что не смогу заниматься этим вечно. Собирая свою охотничью сумку, пока я не могу себе представить чем займусь и чего будет стоит моя жизнь, когда я положу ее на полку. Тут бы мне не медля поспешить прямо ко входной двери, прочь, на волю, но я медлю. Останавливаюсь в холле возле телефона, который молчит с тех пор, как много недель назад мы поговорили с Гейлом. Доктор Аврелий отчего-то перестал нам с Питом звонить, будто вовсе позабыл о нас. Странно, подумала я, но поняла, что в глубине души рада, чтоб телефон молчит — когда он звонит, всегда есть шанс, что это может обернуться новой напастью. Пытаюсь раскачаться, чтобы миновать это средоточие зла в обличье телефона, но невольно замираю. Прямо мне в глаза бьет солнечный свет, отразившийся на множестве блестящих поверхностей, разложенный на полу в кабинете. В последний раз я туда заходила месяца два назад когда Плутарх оставил там коробку с фотографиями, и тут же спешно, в панике ретировалась, прижимая коробку к груди. Войдя все-таки внутрь, я понимаю, что блики мне в глаза послали отсветы солнца на глянцевых фотографиях, которые тогда рассыпались. Я знала, что несколько штук свалились на пол, но запамятовала вернуться и их подобрать. Сделав шаг вперед, я обнаруживаю еще пару фото, которые ждали меня здесь все это время. Крадясь на цыпочках, как будто шум может их потревожить, я подхожу и поднимаю „потеряшек“. И едва не задыхаюсь, когда замечаю, что на фото. Лицо у младенца как у ангела, наполнено светом и радостью, каким и должно быть личико счастливого ребенка. Глазки приоткрыты, носик слегка сморщен, отчего у него на лице забавное, но довольное выражение. Цвет глаз, как у всех младенцев, еще до конца не проявился, но я готова душу прозакладывать, что они будет цвета морской волны, зеленые, как у его отца. И я читаю на обороте вслух, хотя я здесь одна: «Финник „Финн“ Одэйр Младший. 27 сентября». Написано сбивчивым почерком Энни. Мне становится безмерно стыдно, когда я разом удивляюсь и осознаю важную вещь. До меня вдруг доходит, что в попытках забыть о своей матери, оставшейся в Четвертом, я позабыла и об Энни, и о том единственном, что Финник оставил после себя. Я должна была позвонить ей еще несколько месяцев и рассказать, каким вдохновляющим и замечательным был ее муж. Решаю наверстать упущенное, но немного позже, чтобы не лишать Энни и Финна совместного утра. Придется подождать. Со всей возможной осторожностью засовываю фотографию во внутренний карман охотничьей куртки. Пусть он хранится в самом безопасном месте. У сердца. Бесшумно, осторожно выхожу за дверь, словно боясь потревожить младенца на фотографии. И тут же на меня обрушивается громкий гусиный гогот. В Деревне Победителей никогда не было так шумно, пока Хеймитч не решил, что гусята куда привлекательнее, чем живые люди. Обычно я не захаживаю к нему без особого повода, но сегодня можно сделать исключение. Сегодня необычный день, и даже эти птицы и их невыносимый гогот не в силах испортить мое настроение. — Эй, дай и ей поесть! — слышу я окрик Хеймитча, добравшись до его заднего двора. Наш ментор подходит к совсем молоденькой гусыне и кидает ей кусок ржаного хлеба, а мне приходится давиться смехом, глядя на эту картину. Хеймитч замечает меня, когда я уже у ворот. — Не думаю, что Пит обрадуется, узнав, что ты скармливаешь весь его хлеб гусям, — говорю я, пытаясь скрыть обычно не присущую мне игривость. — Я отдаю им только половину, — отвечает он, показывая мне другую часть буханки, изрядно расковырянную, но взгляд его направлен куда угодно, но не на меня. — Им же тоже нужно что-то есть. Качая головой, вхожу в дом, даже не удосужившись спросить у Хеймитча разрешения. — Гуси в состоянии сами себя прокормить, если что. Они прекрасно справятся и без подкормки. — Я перед ними в долгу, — фыркает Хеймитч, обращаясь, видимо, к своему забору. Какая-то часть меня жаждет начать бессмысленный спор о гусиной самостоятельности, ведь именно бессмысленные споры и составляют восемьдесят процентов наших с Хеймитчем взаимоотношений, но внутренний голос напоминает мне, что я пришла вовсе не за этим. — Слыхал о сыне Финника? — спрашиваю я. Хеймитч прекращает крошить хлеб. Повернувшись ко мне, он выглядит озадаченным. Кажется, новость застала его врасплох. — Что? И я вытаскиваю из карман фотографию. Протягиваю ему, и он шагает ко мне, чтобы разглядеть получше. Его лицо непроницаемо, точнее, я не могу понять, что он сейчас испытывает. Сперва мне кажется, что он вот-вот заплачет, но легкая дрожь намекает, что, скорее, он может разъяриться. — Энни назвала его Финном, — говорю я, пытаясь хоть как-то усмирить его скрытые эмоции. — Он родился в конце сентября. Хеймитч делает несколько шагов, снова оказываясь на лестнице, где его поджидает бутылка. Делает большой глоток. — Больше двух месяцев, — голос Хеймитча низкий и хриплый. Эта новость не оставила его равнодушным. Какое-то время он молчит, схватившись за голову, но потом нарушает тишину и запах алкоголя тут же бьет мне в ноздри. — Никто не рассказывает мне о таких вещах. Конечно, он прав. Никто не рассказывает ему о таких вещах. Даже Пит. Даже я. Я делаю глубокий вдох, пытаясь избавиться он привкуса алкоголя во рту. Думаю, эта ложь не принесет ему боли. — Я тоже не знала, — выдаю я. — Я не имела ни малейшего понятия до тех пор, как Энни прислала мне фото, — это отчасти правда. Я ведь тоже поначалу была на этот счет ни сном, ни духом, как и Хеймитч. Он поднимает взгляд на гусей, но его голова все так же опущена, и цедит: — Невероятно. И меня начинают сыпаться путаные, нервные не очень-то логичные слова:  — Понятно, что у Энни появилась куча новых обязанностей и ей было не до того, чтобы трубить об этом направо и налево…  — Нет, — грубовато прерывает мое блеяние Хеймитч. — Она не виновата. А вот все остальные… И между нами повисает тишина. Мне бы помолчать пару-тройку минут, но не выдерживаю и спрашиваю:  — Разве это не чудесно? И какое нам дело до остальных. Они вообще не заслужили хороших новостей. Мы ничего хорошего от них не видели. Ментор неспешно кивает, глядя куда-то вдаль. И на этот раз я выдерживаю паузу. Первым, спустя бессчетные секунды, заговаривает Хеймитч:  — Пора отпустить?  — Кого?  — Их. Он снова подносит ко рту бутылку, но не успев сделать глоток, отодвигает ее на расстояние вытянутой руки и глядит на нее так, будто в ней заключено все зло мира.  — А еще я подумывал с этим завязать, — хрипит он, чуть встряхивая пойло. Жидкость жалобно плещется в стеклянном плену. Мне поначалу кажется, что он пошутил, но потом я замечаю какое серьезное у него выражение — ни проблеска юмора. Скорее уж отчаяние.  — Так значит, эта последняя? — с надеждой киваю я на бутылку  — Еще чего, — грубовато обрывает меня Хеймитч. — Я не говорил, что завязываю. Только, что подумываю завязать. Мне остается только ухмыльнуться. Хорошо, что Хеймитч не видит как саркастично изогнулись мои губы, он слишком занят разглядыванием содержимого бутылки, а то бы взбеленился. Потом он не без усилия водружает бутылку на ступени крыльца.  — А это тебе стоит добавить в ту свою книгу, — неожиданно предлагает ментор, имея ввиду все еще зажатую в моих пальцах фотографию маленького Финна.  — О, да, — бормочу я в задумчивости. — Конечно, — вряд ли мне стоит еще что-то говорить, но я не могу сдержаться. — И если ты хочешь сам туда что-нибудь добавить… Но Хеймитч прерывает меня, мотнув головой:  — Нет. Это твоя книжка.  — Она касается всех нас, — выпаливаю я, прежде чем соображаю как простодушно и даже по-детски это звучит. Хеймитч фыркает, но выражение его лица смягчается.  — Ты уж его не помни, — он снова глядит на глянцевое фото, и выглядит разом и просветленным, и измученным. И стоит ему отвести взгляд, я снова прячу фото в карман куртки. Моих слов прощания он как будто и не замечает. Обычное для него дело — он всегда так себя ведет, когда напивается в дым и вот-вот отключится. Только сегодня он не так уж пьян. Дело в другом. И мне вовсе не хочется отпускать в его адрес обычные свои колкости. Потом я без приключений прохожу через Дистрикт и ныряю в лес, но уже заранее знаю, что охота вряд ли окажется удачной. Дел даже не в том, что зимняя стужа разогнала живность по норам, где они впали в спячку, просто все мои мысли занимает пухленькое личико младенца. Когда-нибудь его глаза станут точь в точь такими, какие были у его отца. И имя, общее для них обоих, звучит в моем сознании радостно и горько одновременно. Финник. Финн. Финник. Так как мыслями я далеко, прицел у меня сбит и реакция замедленна. Упустив двух белок и енота, отправлюсь проверять силки, в которых звери уже мертвы и никуда не денутся. Я успеваю там найти двух сурков и опоссума, прежде чем меня осеняет мысль, до чего же я все-таки жуткая эгоистка. Пит-то до сих пор в пекарне, и ничего не знает. А ему бы не помешало знать. И я со всех ног бросаюсь туда, не разбирая дороги в рано сгустившихся сумерках. Будет ли он рад увидеть фото? Скорей всего. Тем более, что он весьма позитивно воспринял новость о беременности Энни. Впрочем, странная реакция Хеймитча так сбила меня с толку, что я уже не знаю чего и ожидать. Может, новости из внешнего мира не так уж и нужны в нашей жизни, какими бы хорошими они ни были? Когда я добегаю до пекарни, Пит уже ее закрыл для посетителей. Но я вижу, как он перекладывает то, что осталось не распроданным, в стеклянной витрине. Он машет мне и спешить отпереть мне дверь. У меня в горле твердеет комок. Знаю, это иррационально, но это так. И я тянусь к внутреннему карману, чтобы достать фото. Но пока не достаю. И из последних сил, вымученно улыбаюсь.  — Ты в порядке? — спрашивает Пит, стоит мне войти. Киваю, но внутри я вовсе не так уж в этом уверена. Ведь несмотря на все свалившееся на нас недавно счастье, мои кошмары и его приступы никуда не делись. Они все еще случаются. Я должна показать карточку Питу, вот только чем это обернется? Возможно, сегодня ночью нам привидится Финник, гибнущий в зловонной капитолийской канализации, а его дитя будет кричать на заднем плане?  — Хотела тебе кое-что показать, — отваживаюсь я. Пит сперва выглядит озадаченным, но том берет себя в руки, стараясь не выдать своего смущения. И я даю ему в руки фото. — Вот, нашла в кабинете. Плутарх прислал ее еще давно, с другими фото, но я уронила ее на пол и заметила только сейчас. Пит вертит карточку в руках, смотрит то на лицо, изображенное на ней, то на надпись, потом опять на личико. И меня движение его руки странным образом успокаивает.  — Финник был бы так счастлив, — говорит он, после долгого изучения фото. И лишь по его голосу я могу понять, что с ним происходит в этот миг. Вид у него такой, как будто он вот-вот заплачет, но изо всех сил борется со слезами, не пуская и наружу.  — Не знала, как ты отреагируешь, — признаюсь я, умалчивая о своих опасениях, что тени прошлого будут нас теперь преследовать днями и неделями.  — Я рад, что он есть, — отвечает Пит, — из-за Энни. — и Пит усиленно трясет головой, как будто хочет выбить оттуда что-то, о чем я могу лишь догадываться. Финник так ее любил, больше всего на свете, и теперь она всегда будет об этом помнить, глядя на их сына. Глубокое замечание, но я не знаю, как его прокомментировать. И мы просто стоим друг напротив друга в уютном молчании, и глядим на фото того, кто стал одним из немногих позитивных результатов нашего восстания.  — Как бы я хотел скорей узнать — каково это, — шепчет он быстро, и в голосе его желание и тоска. Мое сердце пропускает удар.. Я возвращаюсь мыслями на ту расчерченную на сектора арену, где я воображала, что погибну, грезя о мире, в котором дети Пита смогут расти в безопасности. Этот образ было гораздо легче отогнать, когда я точно знала, что не доживу до этого. И что точно не буду иметь непосредственного отношения к появлению у Пита детей. По мне, так никогда внешний мир не будет для этого вполне безопасным. Пит, заметив выражение моего лица, меняет тон — теперь он уже не такой мечтательный:  — Что? Ты разве этого не хочешь? — вопрошает он. Меня охватывают сомнения. Давит ответственность за свой еще не произнесенный ответ. Ведь от него зависит, каким будет наше будущее — Пита и мое.  — Не сейчас, — произнося это, я сжала зубы. И неожиданная тревога в глазах Пита заставляет меня добавить, — Что если Финн совсем не в безопасности, как можно было бы подумать. Да в большинстве Дистриктов еще даже врачебной помощи ждать неоткуда.  — В Четвертом есть больница, — парирует Пит.  — А что, если вокруг все еще шныряют бывшие миротворцы? Что, если вдруг случится контр-переворот, о котором мы и не подозреваем пока?  — Большинство миротворцев были окружены, еще когда пал режим Сноу, или же погибли. Даже попытайся они совершить переворот, это им не под силу, так их мало, — говорит Пит убежденно.  — Наше правительство еще не укрепилось. У нас еще и мэра-то нет.  — Будет после восьмого января.  — В смысле? — спрашиваю я, прервав поток скепсиса.  — Восьмого января пройдет голосование за будущего мэра, — неожиданно уперто произносит он, — мне Том сказал, и он хочет избираться. Думает переговорить с тобой, чтобы ты его поддержала.  — Не думаю, что могу быть ему полезна, — отвечаю я честно.  — Поговори сначала с ним, — отрезает Пит. — Ты как всегда сильно себя недооцениваешь.  — Хорошо, что он избирается, — я правда так думаю. И это звучит их моих уст и вправду искренне. Если кто и доказал делом, что собирается как следует заниматься делами этого Дистрикта и возрождать его, так это Том. Но мы слишком резко перескочили к этой теме после того, о чем говорили. Пит заметно помрачнел, ушел в себя и свои мысли.  — А насчет ребенка… Я не говорю „никогда“, — говорю я, хотя всеми фибрами души чувствую, что не должна рожать на это свет детей. — Но не сейчас. Поэтому мы и принимаем меры… Пит ухмыляется:  — Доктор Аврелий заставил тебя принимать противозачаточное задолго до того, как у нас с тобой…  — Может, он все мог предвидеть лучше, чем мы сами, — смеюсь я. К счастью, Пит тоже отвечает мне улыбкой, не только на губах, но и в этих его ярко-голубых глазах, против которых я не могу устоять.  — Возможно, они все знали. И со мной творится то, что бывает только от слов Пита, в его присутствии. В этом чувстве сплелись уверенность и зов, сильный, но не подавляющий. И я тянусь к нему и обнимаю, и он обнимет меня в ответ, и я купаюсь в идущем от него тепле. Невольно я тоже думаю: они все знали. Пит. Хеймитч. Плутарх. Капитолийские зрители. Может быть, я вовсе не изображала чувство к нему. Может, они знали, что мы будем вместе задолго до того, как я сама это поняла. Может, некоторые люди уготованы друг другу, и все предчувствуют, что они не смогут быть врозь.  — И это не значит, что я не хочу того, что и ты, Пит, — вздыхаю я. — Не прямо сейчас, неужто одной любви мало?  — Любви? — Пит чуть отодвигается, чтобы заглянуть мне в лицо. Это слово вырвалось у меня случайно. Мне никогда не удавалось высказывать свои чувства, даже в кругу семьи. Но глупо отрицать, что именно это я испытываю к Питу после всего, через что мы с ним прошли. По моим венам скачет чистый адреналин, и я ужасно нервничаю, и смущена, но разве все, что произошло с той давней Жатвы не вело нас к этому моменту? Знаю, обратного пути нет.  — Ты должен был уже догадаться, что я тебя люблю, — пытюсь произнести это с чувством, но на поверку звучит не особенно красноречиво. Скорей, смиренно. И я напрягаюсь в его объятьях, как будто меня может сейчас поразить, отшвырнуть от него внезапный удар бича. Но вместе этого я ощущаю как мой рот накрывают его губы, и он целует меня так, что у меня от этого кружится голова и коленки подгибаются, и мне хочется большего.  — Я тебя люблю, — шепчет он мне, едва оторвавшись от моих губ, не в силах совладать с неровным дыханием, — Люблю. Всегда любил. Что-то на периферии сознания мне напоминает, что мы с ним стоим в витрине булочной, и любой житель Дистрикта при желании может нас в этот миг лицезреть во всей красе. Но Пит целует меня так яростно, что мне плевать. Пусть смотрят на здоровье. Самозабвенно сжимаю Пита, так чтобы он почувствовал, как сильно я его люблю. Может, я больше никогда не скажу этого вслух, но нынче ночью я сделаю так, чтобы он навсегда это запомнил. И только когда теплые руки Пита добираются до голой кожи на моей пояснице я, наконец, говорю:  — Надо бы нам отойти от окна.  — В заднюю комнату, — бормочет он, не отрывая от меня губ. И не успеваю я и шагу сделать, как Пит подхватывает меня на руки и несет прочь. И я истерически смеюсь, пока он не прижимает меня к стене в небольшом, лишенном окон складском помещении. Удивительно, но за все время, что мы были с ним в разлуке, Пит не забыл, как правильно меня касаться. Как гладить меня по пояснице, чтобы я выгнулась ему навстречу. И как меня начинает бить крупная дрожь удовольствия, когда он массирует мне шею. Сама я по сравнению с ним двигаюсь довольно неуклюже, забравшись ему под рубашку и там и тут прихватывая его торс и спину. И пусть мои движения не так уж сексуальны, но его низкий протяжный стон свидетельствует о том, что он вовсе не против такого обращения. Наши итоги тесто сплетаются, и мне становится нелегко устоять, а вскоре я чувствую, что Пит, прижимаясь ко мне, уже как камень. И я скольжу рукой вниз, там, где наши тела прижаты теснее, и забираюсь ему в штаны. И уже я сама тяжело выдыхаю, когда ощущаю, что там творится. Пит лишь ухмыляется. Он тоже тянется вниз и ласкает самое чувствительное мое местечко через одежду. Я готова умолять его раздеть меня и касаться моей голой кожи, но не хочу показывать ему до чего я уязвима. И вместо этого стараюсь со всей страстью расцеловать его губы и каждый сантиметр его шеи, и нежно сжимаю его там, куда могу дотянуться. В итоге Пит не может удержаться, чтобы не прошептать:  — Хочу тебя, — причем его голос звучит так, как будто не уверен, что получит желаемое. Едва услышав это, я тяну его брюки вниз, настолько, чтобы не разрывать при этом наш поцелуй. И он делает то же самое, отчаянно борясь с застежками на моих штанах. И мне даже больно оттого, что он так близко, но все еще не во мне. Когда одежда наконец сброшена, Пит приподнимает меня, прижимая к теплой стенке, и после нескольких неловких движений мы с ним соединяемся. И в тихой комнате звучит дружный сладострастный вздох облегчения. Пит держит ритм, слишком неспешный, томительно медленный, и явно недостаточно быстрый, чтобы с ходу удовлетворить мою в нем потребность. Это сладкая пытка, которая то и дело, с каждым тщательно исполненным толчком, посылает разряды электричества по моему телу. И каждый накат рождает на губах Пита легкий всхлип. Мы двигаемся так какое-то время, но потом паза оказывается вдруг неловкой. Держать меня на весу ему несподручно. И угол несколько не тот. Но мы явно не готовы еще разлепиться, мы друг с другом далеко не закончили.  — На пол, — предлагаю я, а, может, даже прошу. И лишь когда Пит бережно опускает меня на холодный бетонный пол, до него доходит вся необычность ситуации.  — Я должен был лучше стараться и все-таки донести тебя до спальни, — пытается шутить он.  — Мне все равно, — от всей души успокаиваю его я, когда меня снова захлестывает волна ощущений. — Я бы все равно занялась этим с тобой, неважно где*.  — Правда?  — Ну, лишь бы люди не видели, — поправляю я, хотя подозреваю, что спрашивал он не об этом. И нетерпеливо тянусь к нему, желая с одной стороны добиться конечного результата, а с другой — снова почувствовать, как Пит предается нашей страсти.  — Я люблю тебя, — заявляет он, прежде чем нежно присосаться к основанию моей шеи и снова начать двигаться. И внезапно его неспешный, подчеркнуто спокойный ритм оказывается для меня именно тем, что мне нужно, и обретает высший смысл. Не обязательно предаваться яростной страсти и кидаться друг на друга, ведь это уже не столько секс, сколько физическое выражение чего-то большего. Мы занимаемся любовью. Занятие это кропотливое, но и приносящее удовлетворение — ведь любовь такая и есть.  — Я люблю тебя, — отвечаю я, и мы то и дело наперебой повторяем это, не в силах насытиться тем, как звучат эти слова, и тем, как они слетают с губ. И мне становится легче подладится под его ритм, когда я все это осознаю. И я чуть вращаю бедрами, так, чтобы и у Пита началось то самое головокружение, которое он заставляет испытывать меня. Он же в ответ склоняется к моей груди и принимается ласкать ее ртом, с усилием посасывая, испуская громкие стоны. И когда мне уже кажется, что это может длится всю ночь — все эти поцелуи, ласки, покусывания, стоны — я чувствую это. Во мне поднимается волна, она неудержима как паника, перехватывает дыхание как падение с обрыва.  — Пожалуйста, Пит, — кричу я. ОН не то, чтобы убыстряет темп, но его толчки становятся сильнее и глубже. И я вполнакала прошу его продолжать. И в итоги впадаю в состояние дикого блаженства, не в силах больше держатся на краю.  — Б…ть, — верещу я, целиком отдаваясь моменту. Пит не останавливается. Пока я пульсирую вокруг него, а потом постепенно замираю, он движется все так же размеренно, пока и его на захватывает острое напряжение, благодаря которому он тоже обрушивается в сладкое забытье. Он с силой врезается в меня, и отдает все, что только может отдать, пока не остается больше ни капли.  — Я люблю тебя, — вновь повторяет он с улыбкой на губах. А я лежу размореная и потная на жестком полу, рядом с единственным мужчиной, о котором могла подумать в любовном смысле, и не понимаю, как кому-то может надоесть слышать подобные слова. ____________ *Неважно где. В оригинале: I'll be with you like this anywhere. Многозначная фраза. Можно перевести и как в тексте и в том смысле, что они все равно бы были вместе, что это было предопределено. Пит же переспрашивает „Anywhere?“ — можно понять и как „Везде?“ и как „Где угодно?“ и даже „В самом деле?“. Иначе как dirty talk — „заводящий“ в сексуальном смысле, но при этом everlarked — этот диалог определить невозможно.: )