voltaic control system

Здание у них высоченное, стеклянное и блестящее, как леденцовый домик. Серьезно устроился, ничего не скажешь. И секретарша на ресепшн хороша, почти, как модель какая-нибудь, ну знаете, так можно сразу серьезный бизнес отличить от хуевенькой забегаловки - секретарша будет не прыщавой толстенькой школьницей, нет, окажется за стойкой непременно красавица, какие с тобой в старших классах на свидания отказывались ходить. Да и в остальном красота - пол мерзко глянцево сияет, холл такой огромный, что гостевые диванчики совсем растерялись по углам. Вот он, значит, где работает. Это тебе не под дождём на крыше валяться с винтовкой. Кстати, знаете, как покрытие большинства крыш отвратительно воняет гудроном? Я даже куртку для работы завел отдельную. Бросаю её потом в багажник вместе со всем прочим, когда заканчиваю, в машину такое тащить совсем не годится. Металлоискатель, конечно, срабатывает, но охранник только провожает меня унылым собачьим взглядом. Совсем обленились, в самом деле. Хотя его можно понять, сейчас вечер пятницы, и я выгляжу слишком пристойно, чтобы подозревать меня в чем угодно, и особенно в том, что под курткой у меня нечто огнестрельное. Мой чудесный психопат делает вид, будто совсем не ожидал и не представлял даже моего появления в его офисе, стаскивает наушники, поднимается мне навстречу, и тогда я беру его за горло и интересуюсь, что за неотложные дела не дают ему появиться дома уже третьи сутки. Чувство вины - это когда в ответ на обвинения тебя целуют так яростно, как будто ты только что с войны вернулся. Очень явное такое чувство вины, тут не нужно быть психологом. Не то, чтоб у меня было совсем плохо с самоконтролем, но когда он пытается залезть мне в штаны, я прикладываю его мордой об стол совсем рядом с клавиатурой. Не то, чтоб у меня было совсем плохо с самоконтролем, но запланированного серьезного разговора у нас так и не выходит; я люблю его жёстко, скрутив ему за спиной руки, потому что по другому не умею, и потому что по другому с ним не нужно - стоит только раз увидеть, как он выгибается, как быстро доходит до полной невменяемости, оказываясь в захвате; разбитая губа мажет полупрозрачным красным по столешнице, волосы растрепались окончательно и слиплись от пота; стонет он, похоже, уже бессознательно, так же, как бессознательно двигает бёдрами мне навстречу, как ложится грудью на стол, когда ноги перестают держать окончательно; иногда странно изворачивает шею и смотрит на меня, но взгляд у него совершенно мутный и расфокусированный, и мой собственный самоконтроль посылает меня нахуй, когда я размахиваюсь свободной рукой и сильно, со всей дури, с оттяжкой шлепаю его по заднице; он вздрагивает всем телом, коротко стонет, лопатки судорожно дергаются под плотной синей тканью пиджака, который он так и не успел снять, брюки сползли до самых коленей и гремят пряжкой ремня. я не знаю, как ему все это удаётся, но приход не хуже героинового; я не знаю, как ему это удаётся - дёргается он от каждого шлепка совершенно одичало, но запястья, перехваченные моей ладонью, даже не пытается высвободить, удивительное, идеальное подчинение, и всерьёз он не вырывается, хоть и рыдает в голос - не уверен, что он даже замечает это, не уверен, что он помнит, как пятнадцать минут назад боялся, что нас услышат его случайно засидевшиеся допоздна коллеги, это, конечно, полная хуйня, ты же помнишь, что сейчас все ещё вечер пятницы, и все уже разбежались по домам, барам и любовницам ещё пару часов назад. продержаться мне удаётся меньше, чем я рассчитывал, потому что таким горячим я его ещё никогда не видел (или, возможно, не заставлял быть), потому что от каждого шлепка его охуительная задница рефлекторно сжимается изнутри ещё тесней, да просто потому что он круче любой порнозвезды, круче всего, что я трогал, и круче всех, кого я трахал; впрочем, я успеваю добраться рукой до его члена и заставить его кончить, и только потом упираюсь лбом в его крупно дрожащую спину и спускаю сам - глубоко в него - перед глазами предобморочные бензиновые разводы, и, кажется, меня шатает, но выпрямиться и натянуть штаны мне все-таки удаётся, а он все ещё задыхается и жмётся обессиленно щекой к измазанной кровью столешнице - и так до тех пор, пока я не хватаю его поперёк туловища и не ставлю на ноги; глаза у него невменяемые, зрачки огромные, щеки красные, волосы растрепаны, губа все ещё неслабо кровит; он виснет на мне, кстати, совершенно очаровательно, пока я не усаживаю его на стол. - У тебя салфетки есть? Он смотрит на меня все тем же глупым невидящим взглядом, пока я не повторяю вопрос. - А. Да, в столе посмотри. - Дрочишь на работе что ли? - Нет, некогда. Действительно, нахожу в ящике упаковку салфеток среди прочего хлама: карандашей, флэшек, кабелей, блокнотов, спутанных наушников, стержней от ручек, зачем-то спрятанной дужки от сломанных очков. - Что за срач у тебя в столе? - Обычный, - он медленно расправляет плечи и болезненно кривит губы - не иначе спина затекла. Кидаю в него салфетками, но он даже не двигается с места. - Марк, ты злой на меня? Подхожу к нему очень-очень близко и беру за подбородок. Глаза у него все-таки потрясающие, каждый раз удивляюсь. Это как там пишут в сопливых романах - так бы и утонул в этих глазах, но нет, на такое даже мне безрассудства не хватит, потому что огромные эти синие глазищи - кромешный ледяной ад, и лезть в такой - нет, спасибо, проще и безболезненнее себе сразу в башку выстрелить. - Злой, конечно. Максимально злой. Так бы и уебал тебе еще разок. Куда ты пропал? - Работы много. - Настолько, что ты третьи сутки трубку не можешь взять? - Хм, вроде того. - Какой пиздеж. Он качает головой, а потом, слишком заебанный, чтобы спорить, просто утыкается носом мне в грудь. Я в очередной раз не знаю, как мне реагировать - ничего нового, впрочем. Глажу его по голове. - Нашел кого-нибудь ещё? Мотает головой совсем уж отчаянно и молчит себе дальше, только дышит тяжело. Я ничего не понимаю, впрочем, ничего нового. Смотрю в окно ещё с полминуты. Вид отсюда, кстати, отличный: крошечные огоньки, соседние здания, такие же стеклянные и леденцовые, внизу, наверное, если присмотреться, игрушечные машинки и игрушечные человечки. Какой тут этаж, интересно? Я бы отсюда в прицел посмотрел хоть разок, да нельзя. Жаль, правда жаль. Пока смотришь на все через прицел, все очень просто, люди делятся на выполненную работу и ещё не выполненную. Жаль, что это не работает со всем остальным. - Ты там ревёшь что ли? Он, наконец, соизволил поднять голову. Нет, не ревёт, конечно. Даже слезает со стола и приводит одежду на себе в порядок, и на меня больше не смотрит. Долго и вдумчиво выбираю между пощечиной и чем-нибудь менее категоричным, и в итоге беру его за отвороты пиджака и совсем легонько встряхиваю. Нельзя мне его как следует трясти, слишком уж разные весовые категории, и все такое. - Ты вообще не собираешься ничего объяснять, а, Луис? Я что-то пропустил момент, когда у него глаза стали такими злыми, и когда это он скинул мои руки со своего воротника. - Объяснить тебе? Ладно. Зачем-то начинает расстегивать на себе рубашку, и пальцы у него заметно трясутся. Не уверен, что он опять собирается со мной трахаться, я вообще давно потерял нить происходящего за всей этой интригой, которую он так старательно нагоняет. Интересно, это какая-то особая репортерская привычка, или он с рождения такой сложный? - Вот. Вокруг разъема на его груди пара десятков хаотичных глубоких порезов, сам разъём сплошь покрыт запекшейся кровью. Хоть бы пластырем заклеил, придурок. - Кто это тебя так? Он болезненно скалится. - Я сам, Марк. Я хочу его вынуть, но не получается. - Ну и зачем? - Я не хочу. Не хочу лезть больше к тебе в мозги и тебе в мои не позволю. Мне страшно и нахуй это все не нужно, и я знать не хочу, что у тебя там в воспоминаниях. - То есть ты решил прятаться на работе, кромсать себя канцелярским ножичком и сбрасывать мои звонки до конца жизни, вместо того, чтобы прямо сказать, что тебе страшно? Взгляд у него теперь пустой и беспомощный. И вообще он больше не выглядит горячим, он выглядит замученным, и сосудов в глазах полопавшихся больше обычного, и тени под скулами темней обычного. То ли поколотить его хочется, то ли обнять. Иррационально выбираю второй вариант. - Лу, ты психопат ебаный, и я тебя ненавижу, - говорю я ему в висок, нежно, насколько умею, - я бы тебя никогда не стал заставлять, мне не нужно от тебя ничего, чего ты сам не хочешь. Снаружи медленно идёт снег, асфальт блестит и отражает своей космической чернотой небо цвета консервированных персиков, и темнота нежно-розового оттенка, так получается, когда все светофоры горят красным сквозь снегопад. Представьте себе стаю фламинго на водопое ночью. А ещё в моей машине кто-то есть, я от самых дверей это вижу, ну, знаете, как в классических детективах, на заднем сиденье - сядешь за руль, а у тебя уже на шее затянулась гаррота. - Поехали на такси, - говорю я, - мне что-то не хочется за руль, лучше в бар заедем. Ну там, ночная жизнь, дешевое пиво, драки с пьяными ирландцами, плохая музыка - это, диско, или ещё какая хуйня, перепихон в грязном сортире, похмелье. Пятница ещё не кончилась, между прочим. Он смеётся, пока я тащу его в сторону остановки. Возможно, в этот раз все обойдётся.