voltaic control system

- Живой? Это больнее, чем в прошлый раз. Я уже забыл, что мне бывает физически больно. В груди как будто провернули отвертку, голова раскалывается, но все-таки я живой и я утвердительно киваю. Циклон сидит рядом с кушеткой на древнем офисном стуле и с интересом разглядывает мою левую руку. Люминесцентные лампы теперь у него за спиной, и я вижу только его ломаный острый профиль, склееные гелем пряди волос и отблески стальных колечек во всех его проколах. Халат и повязку с лица он уже снял. Сколько, интересно, я проспал? Я опускаю голову и разглядываю пластырь. Крови нет, только вокруг разъема кипит мучительный комариный зуд. Пытаюсь почесаться, но Циклон шлепает меня по руке. - Терпи. Злюсь, сжимаю руки в кулаки и засовываю в карманы джинсов. Я отвык от боли, она делает меня нервным. Где-то глубоко под разъемом кислотно печет, тупо болит, назойливо ноет, и, честно говоря, я не был к этому готов. В мастерской прохладно, волоски на руках поднялись дыбом. - Где рубашка моя? Циклон молча протягивает мне одежду. - Как там Луис? Циклон вздыхает. - Да что ему будет. Отходит от наркоза понемногу, он-то в героя не игрался, как ты. Проснется - скажи ему, чтоб еще пару дней пластырь не снимал и не чесался. - Хорошо. Снова очень хочется расцарапать кожу вокруг разъема. Циклон поднимается со скрипнувшего стула, идет куда-то в угол. Слышу, как щелкает кнопка электрического чайника. В горле сухо. - Циклон. Он оборачивается. Глаза его тонут в черной подводке, он сияет железом в губах, в брови, в носу и ушах. - Да? - Как вообще этим пользоваться? Циклон закусывает губу и отворачивается обратно к столу, перекладывает ложки, переставляет баночки и кружки. - Ты сам поймешь, Марк. Интерфейс интуитивный, увидишь - сразу разберешься. А рассказать я не смогу. - Нет таких слов? - Ага. Будь осторожен, хорошо? Особенно с Луисом. Он у тебя странный, как бы не перегорел мозгами от таких развлечений. - Буду. Он возвращается, снова седлает свой расшатанный стул, ждет, пока я приподнимусь и усядусь на кушетке, и протягивает мне кружку дрянного растворимого кофе. Железные стенки кружки приятно обжигают ладонь. - Циклон, - говорю я, - а ты сам это проделывал с кем-нибудь? Как оно вообще, очень страшно, когда кто-то лезет в твою голову и видит все твое поганое прошлое? Он отпивает крошечный глоток из своей кружки, наклоняет голову вбок, изучает меня. - Пробовал. С женой. Это не страшно, Марк. Это прекрасно. ______________________________________ У Луиса едва заметно дрожат пальцы, пока он стягивает футболку, снимает заглушку со своего синхроразъема и прилаживает в него кабель. Мы сидим на полу и смотрим друг на друга - пальцы у обоих ледяные, в комнате жара, за окном крупными хлопьями валит снег. - Как этим пользоваться? Что я вообще увижу? - Я не знаю, Лу. Циклон сказал, что там сам все поймешь, как только подключишься и увидишь. Я правда не знаю, как это должно работать. Обычная синхронизация - это просто: подключаешься и ловишь параллельным потоком все чужие ощущения и мысли в реалтайме, и своим собственным ощущениям это не мешает. Как теперь - я не представляю. Я просто сижу перед ним, рубашка расстегнута, в голове пустота, руки дрожат, заглушка с разъема снята - бери меня всего, сними с меня кожу, оближи мое сердце, заберись ко мне в голову, живи там, если захочешь - но ты и так там уже навсегда. - Ты уверен, что это не опасно, Марк? - он заглядывает мне в глаза - в его собственных глазах колючая ледяная паника, дрожь градом бьет по его крупным ключицам и острым плечам. - Почти. Ничего не бойся. Я вытягиваю руку и глажу его по не менее острой скуле, и он сжимает челюсти и кивает мне. Потом он подключается ко мне, и я ничего больше не чувствую и не осознаю, кроме мазутной ямы, в которую провалился, и в той яме со мной мертвая Лилит, отец, школа, роща, линейкой очень больно, когда прямо по пальцам, зачем же, за что же, кровавые цветы в волосах, кровь стекает в водосток, болото беззвучно засасывает прекрасное существо, мертвая Лилит, живая Лилит, кабинет директора, судья Дэвис, мертвый судья Дэвис - огромная богатая свиная туша на чистом ковре, пачкает кровью, снова отец, снова демоны, почему отец не поможет, почему молитвы не помогают, грех, так много греха, я тону, в горле желчь, за ребрами кокаиновый трепет, бесконечный бэдтрип, ты вызвал во мне запретные библиотеки, пятна проказы на руках, Камилла, дорогая Камилла, зубы крошатся во рту, во рту грязь, во рту кровь, Адам, куда же ты, Адам, не вернется, не вернется уже, не смотри пожалуйста не смотри на меня не смотри тебе не нужно видеть я слежу за дыханием в прицеле чужая незнакомая голова поправляю сползшую с биты цепь битая посуда на кафельном полу шахматные клеточки коричневый и белый и мерзкое хныканье постыдное ненавистное продавец прячется за прилавком не иначе обоссался от страха видишь я страшный я очень страшный не смотри зачем же смотришь _____________________________________ - Марк? Как ты? - Луис стоит рядом со мной на коленях, лицо у него совершенно белое, глаза огромные, и все, наверное, уже теперь непоправимо, он своими вечно прохладными красивыми пальцами взял меня за самую грязь, подглядел самую гнусную, самую постыдную мою наготу, и я сам позволил ему это. У меня внутри невыносимо пусто. Я пытаюсь улыбнуться. - Чувствую себя максимально выебанным. Нормально. У Луиса страшный, страшный и болезненный взгляд и ещё более страшное и болезненное молчание. - Прости. Прости прости прости прости. - За что, Марк? - он протягивает мне руки, помогает сесть. Почему он прикасается ко мне, почему он еще здесь, как он может быть со мной в этих четырех стенах, когда уже знает меня? - Я ужасный, да? Ты все видел, я ужасный, я вспомнил это все, и знаешь, что? Нахуй так жить. - Нет. Хороший ты. Иди сюда. Он обнимает меня - очень вовремя, потому что иначе я упал бы.