voltaic control system

- Да мне плевать, - говорит Луис чуть позже, - плевать, скольких ты там убил, я просто за тебя самого испугался, понимаешь? Там... - он чуть запинается, - там, у тебя в воспоминаниях столько отчаяния было, столько одиночества, я чуть не ебанулся, когда это прочувствовал. У него так искренне дрожит голос, удивительно. - Все ты пиздишь, - говорю, - ты же ни разу не эмпат. - Не знаю, Марк. Может, раньше не был. Я не нахожу ничего лучше, чем вытащить из пачки очередную сигарету и промолчать. Луис сворачивается у меня под боком. - Там правда все настолько плохо? Он неспокойно возится в попытках лечь поудобнее, и я придвигаюсь вплотную, чтобы он мог положить голову на мои колени. Отвожу руку с сигаретой подальше - пусть пепел сыплется на пол, плевать - свободной рукой глажу его по волосам и удивляюсь тому, что он не отдергивается от моих рук после всего, что обо мне узнал. - Не знаю. Кажется, ты маньяк ебаный, вот и все, - говорит он спокойно. - Ага. - Расскажешь попозже об этом всем? Интересно же. - Да хоть сейчас. Я б только выпил для начала, наверное. - Эээй, - он вскидывается и садится прямо, - твоя очередь лезть ко мне в голову. Потом выпьешь. Я внимательно смотрю на него. Очень красивый и очень решительный и сам не знает, на что подписывается. Почему-то мне становится его жаль. - Я так не думаю. - Ты ведь должен и сам проверить, как им пользоваться, - говорит он уверенно. - Нет, если ты мне расскажешь. Он мотает головой. - Не выйдет. У тебя чудовищный хаос в башке, это так не иллюстративно, знаешь ли. Я так и вовсе ничего не понял, кроме того, что ты чудовище. Ты что-то там, помню, пиздел про архивы, в которых память хранится, так вот нет там никаких архивов, там темный подвал, в котором все и сразу, какие-то люди, море крови. Ты такой ебанутый. Это звучит от него почему-то совсем не обидно. Возможно, потому, что он улыбается очаровательно и бесстрашно. Возможно, потому, что я не умею на него обижаться. В конечном счете он прав - в моей голове что-то не так. - Ну и отлично. Стал бы ты с нормальным жить? Он смеется. - Будь ты нормальным, Марк, мы бы даже не встретились. - Ага, - я дотягиваюсь до пепельницы и давлю в ней сигарету, - это было бы очень печально. Он откидывается на спину и позволяет мне подсоединиться к нему. Циклон не соврал - у глубокой синхронизации действительно понятный интерфейс. Я просто подключился, и как будто вошёл в пустое здание - все двери открыты, все комнаты подписаны. А ещё там пусто. Нет, не пусто. Просто как-то неправильно. Я даже сначала не понял, в чем дело. Мне сначала показалось, что что-то, как обычно, пошло не так. Нет, все было безошибочно - точно и безошибочно его. Бесконечные коридоры одинаковых комнат, бесконечные стеллажи, забитые информацией: монтаж видео, правила дорожного движения, расположение кофейных автоматов в офисе, компромат на начальницу (с его же участием - меня слегка передергивает), школьная программа географии, путь до своей квартиры, путь до моей квартиры, техника глубокого минета, цены на автомобили в этом году - бесконечные полки бесконечных подшивок, которых я касаюсь, вижу содержание и иду дальше - что меня интересует, за что взяться, куда заглянуть? Здесь стерильно. Я не могу найти ни намёка на его отношение хоть к чему-нибудь, ни намёка на эмоции, больничная чистота. Я так эгоистично хочу найти хоть что-то о себе, и не могу, хочу (тут я скриплю зубами) найти хотя бы о ком-то другом что-то живое, что-то человеческое, хоть что-то, кроме этих идеально каталогизированных фактов, неоспоримых, как вбитые в стену гвозди, но у него ничего этого нет. Target locked. Я ничего не могу прочитать, кроме скучных дат, адресов, и последовательностей. Там есть и обо мне. Ничего интересного, ни капли цвета. Имя. Внешность. Адрес. Жгучая стерильность. Он не любит меня, конечно, он никого не любит. Я отключаюсь и смотрю на него - он болезненно зажмурился, приоткрытые губы дрожат. Он как будто спит и видит кошмар. Я не люблю, когда он видит кошмары. Я провожу пальцами по его липкому лбу, и его веки вздрагивают. Он тяжело вздыхает, когда я осторожно вытягиваю кабель из разъема на его груди. - Ну что там? Я думаю - сказать или нет? Припереть к стене, придушить, вытрясти из этого тощего тела хоть немного правды. Я ничего не понимаю, я запутался. Он ничего не чувствует ни к чему, или синхронизация не удалась? Откуда мне знать, как должно быть. - Знаешь, ничего почти не увидел. Наверное, что-то пошло не так. - О, жаль, - он не выглядит ни расстроенным, ни смущенным. - Да хер с ним. Как-нибудь получится. - Ага. Извини. Какой-то он подозрительный сейчас, такой весь просветленный и тихий и довольный, что это, конечно же, не к добру. Обычный нормальный Луис - это комок нервов, сжатые до скрипа зубы, сухие искусанные губы и пробуждения с воплями по пять раз за ночь. Он еще не спит, когда я возвращаюсь из ванной, он даже не раздевался, сидит на полу с нетронутой бутылкой вискаря и смотрит то на нее, то на меня. - Марк? Я киваю ему и иду на кухню за стаканами. - Расскажи про свой родной город. От него даже просьбы - не просьбы, а приказы обманчиво ломкой на вид хирургической сталью, и его запах - погибшие в скоропостижном снегопаде цветы - запах тонкий, мертвый и холодный, адреналин и перегар, горячая, горячая кровь под холодной полупрозрачной кожей. - Зачем тебе? - Расскажи, - он поднимает стакан с остатками виски и покачивает им перед моим лицом. Я слежу, как внутри, в бледном янтаре перекатываются полурастаявшие льдинки. Не хочу ему ничего рассказывать и не хочу от него ничего скрывать. Я приваливаюсь спиной к шкафу и вытягиваю ноги. Ставлю собственный стакан на пол - поближе, чтобы не пришлось тянуться. - Там не было ничего интересного. Даже самого города не было. Он дёргает плечом. - Ну где-то же ты родился. - Ладно. Это была баптистская община. И деревня рядом с ней. Там я вырос. Потом уехал в город. Он улыбается углом рта (и я совершенно нелогично хочу его ударить, чтобы он прекратил это делать). - Так ты сектант что ли? - Нет. Давно уже нет. - Интересно, - "ничего интересного", думаю я. Тянусь - на этот раз за бутылкой - и наливаю ему ещё виски - вдвое больше, чем себе. Он скоро напьётся и заснёт прямо здесь, на полу - он же чудовищно быстро и очаровательно напивается, и я перетащу его в постель - а к утру забудет, о чем хотел спросить, и все будет хорошо. Возможно. Он смотрит на меня, на этот раз без улыбки. Возможно, не сработало. - Давай, Марк, рассказывай нормально. Правду. Я заебался просыпаться оттого, что ты орёшь во сне. Нет. - Обычно это ты орешь. Нет, Лу, ты не хочешь знать, не должен знать, не будешь. Как же я сам напился, оказывается. Я уже не уверен, пьян я или нет, когда он кладёт свои костлявые ладони поверх моих. - Там я убил человека в первый раз, - говорю я и сам вздрагиваю от неожиданности собственных слов. - Поэтому уехал в город? Я молчу. - Марк, рассказывай. - Хорошо. Мы учились с ней в одной школе. Она была не из общины. Она нравилась мне, наверное. Я не знаю. Мне нельзя было думать о девочках. Отец меня пугал, знаешь, всеми этими адскими муками. Обещал, что за греховные мысли меня будут пытать демоны в аду. Я боялся их - и демонов и отца. - Как её звали? Горло жжёт от желчи или от мерзости всего, что я говорю (ещё сильнее оттого, сколько всего я ему так и не расскажу), и я наливаю себе ещё. - Лили. Я был уверен, что на самом деле она - это Лилит. Я боялся даже выходить на улицу, когда она шла в школу. Я стоял у окна, ждал, пока она скроется из виду, и только тогда выходил сам. Из-за этого опаздывал, за это наш директор сек меня линейкой и оставлял после уроков, но это меня не пугало - наоборот, знаешь, я даже был рад, что задержусь и точно её не встречу, когда пойду домой через лес. Я знал, что если встречусь с ней наедине, она искусит меня, и я попаду в ад за это. Он придвигается ближе и сжимает моё предплечье - я почти не чувствую его пальцев, только тупо смотрю на проступающие на коже красные пятна. - Я боялся этого так сильно, что начал носить с собой нож. Неправда, дорогой Лу. Я начал тогда носить нож именно потому, что ждал, что встречу её. Потому что те самые демоны пообещали мне встречу. - А потом я однажды все-таки встретил её там, в лесу. Случайно. Правда случайно. Я не хотел этого, веришь? Я вообще ничего такого не хотел. Всех остальных после нее я убивал уже только из-за денег. Я не хотел, Лу, правда. Я хотел, дорогой Лу, я только этого и хотел, баюкая этот нож под курткой днями, неделями. Тогда я уже давно перестал молиться богу - я начал молиться демонам. Они были намного, намного лучше и милосерднее того огромного жестокого и безразличного Бога из отцовских книжек. Сначала они подарили мне нож, потом её. Хрупкая ладонь ложится мне на затылок, и я, наконец, поднимаю голову, и в его глазах не видно ни ревности, ни отвращения, ни страха - вообще ничего, кроме вечерне-синих величественных айсбергов Аляски и спокойных кодеиновых глубин. - Ничего страшного, - говорит он, - ничего страшного. - Тебе что, нравится, что я такой? Он смотрит поверх моего плеча. - Я и не видел тебя другим, так что, выходит, что нравится. Пошли спать. Тебе не идут самокопания. Ты не самый добропорядочный гражданин, но какой есть. Моя футболка ему велика, но снимать её он не торопится, он вообще не любит раздеваться без особой необходимости. Ворот сполз на плечо, и я вижу острую ломкую ключицу. - Выключишь свет? - Нет, - говорю я и внутри весь обмираю и леденею - мне кажется, он исчезнет, как только свет погаснет. Его никогда и не было, наверное. Он встаёт, обходит меня и сам нажимает на выключатель, и маленькую гостиную освещает только его нелюбовь, торжественная, огромная - с девятиэтажный дом - изящная, как Снежная Королева, ледяная, как его зрачки, красивее всех чужих любовей на земле. Я зажмуриваюсь и надеюсь, что демоны не попросят у меня его смерти. Хотя бы не сегодня, пожалуйста. Я ведь до сих пор ношу с собой тот самый нож - чуть сточенное к краю лезвие и семь дюймов чистейшей целеустремлённости. А ещё кривые, неумело процарапанные гвоздем, но все ещё заметные и заветные буквы "м а р к" на рукояти. Меня, кстати, в честь него и зовут - меня в честь ножа, а не нож в честь меня. Забавно, правда? Забавно, но до того, как я получил этот нож, у меня было совершенно другое имя - неправильное и бессмысленное. Секс получается каким-то полуобморочным и почти беззвучным; в нем очень тесно, несмотря на всю смазку, и я лижу его шею, щеку, ухо, глажу по рёбрам, а он только дышит глубоко и шумно, не открывая глаз, ловит мою руку и сплетает свои пальцы с моими - и я в очередной раз думаю, как же бесповоротно, как терминально я на него запал - на всё, из чего он сделан, и на всё, что он делает, на всё, что он говорит, и как он говорит - впрочем, сейчас он молчит, только вздыхает судорожно и долго, а я даже в эти его полувсхлипы влюблён совершенно безусловно, совершенно придурочно, и, наверное, так нельзя, так слишком опасно, слишком уязвимо, особенно теперь. Потом он доверчиво прижимается ко мне спиной - слишком доверчиво после всего, что узнал обо мне. Я чувствую грудью крупные торчащие позвонки. - Когда ты собираешься пойти за этим человеком? - Завтра. У меня времени не очень много, на самом деле. - Ты его убьешь? - Если понадобится. Надеюсь, нет. - Можно мне пойти с тобой? Я прижимаю его еще крепче. Конечно, ему нельзя пойти со мной.