Royal emblem

I

117 год — год Серебряного медведя середина осени

      С трудом разлепив отяжелевшие после долгой отключки веки, юноша неприязненно оглядывается вокруг и первое, о чём думает, — что это — определённо не то место, куда он рассчитывал добраться к рассвету грядущего или, весьма вероятно, уже прошедшего дня. — Сказать трудно, ведь потерявшийся во времени наследный принц даже не уверен, что с момента запланированной поездки в столицу Западной Чессен не проходит недели. Но если бы это и было так, очень вероятно, он бы уже мучился от голода или дикой жажды, а голова чесалась бы от отложившейся под кожей живности, так что парень смело предполагает, что проводит в этом душном, жутком и ну просто отвратительном месте от силы пару дней. Ровно до момента, как приходит в сознание, чтобы обнаружить себя сидящим в самой что ни на есть настоящей бесовской клоаке. Его имя — До Кёнсу. Он — наследный принц государства Пёль-Корё, что на восточной стороне Деления, и один из тех представителей юного поколения аристократии, что цветут точно нежные розы, требовательные до заботы и внимания. И это изнеженное дитя, с пелёнок воспитывающееся в довольстве и холе, никогда бы не смогло вообразить, что окажется в подобной ситуации. Даже в самых страшных кошмарах. Немощные тонкие запястья натужно и грубо скованы тяжёлыми цепями, а щиколотки давящими, впивающимися в нежную кожу оковами нещадно прибиты к земле. Темница, — а по-другому эту грязную и зловонную дыру назвать язык не повернётся, — освещена лишь одиночной тусклой свечой на небольшом настенном подсвечнике в самом углу под низким потолком, да и та по наблюдениям должна догореть в течение ближайших десяти минут. Воздух сырой, насквозь пропитанный прелым запахом плесени. Он липко оседает внутри чем-то омерзительно жирным и сдавливает лёгкие похуже крепкого дыма дешёвых сигарет. Тело ломит и покалывает онемением, а конечности затекают настолько, что почти не чувствуются. Назвать это место ужасным кажется большой деликатностью. Этого действительно ну просто незаслуженно мало для того, чтобы описать, насколько сильно всё вокруг здесь вызывает тошноту: чёрные стены, покрытые заплесневелым мхом; пол, липкий настолько, что практически полностью усыпан ковром из замерших в предсмертной агонии трупов увязших в грязи насекомых, — и лишь чёрт знает, чего на нём только не происходило; да даже дверь, мощная, на вид тяжёлая и, конечно, тоже грязная, с маленьким едва заметным окошечком за толстыми прутьями ржавой решётки. Всё здесь упрямо кричит о том, что парень в плену у каких-то головорезов. Каких-то третьесортных бандитов, пиратов или ещё хуже. Хотя хуже, казалось бы, уже и некуда. Его роскошные баснословно дорогие одеяния почернели и пропитались грязью, неприятно прилипая к коже. Кёнсу может лишь горько догадываться, на какого оборванца сейчас похож, но по понятным причинам старается этого не делать. Кто бы вообще мог подумать, что не столь далёкий от совершеннолетия, но, говоря по правде, мало кому интересный наследный принц великолепной Пёль-Корё окажется в подобной передряге? Но в какой передряге? — Ему и самому хотелось бы знать. Цепи и оковы по определению не могут сулить ничего хорошего. Это почти константа. А последнее, что способен вспомнить принц, — весёлая ночь у костра, где, вероятно, он и вырубился под походные песни сопровождающих его солдат. — Так душевно они пели и так по-родному, что наслушавшийся их Кёнсу проревелся вдоволь пьяными слезами и прилёг у огня, завернувшись в тёплый медвежий тулупчик. Ничто беды не предвещало. Только проснулся принц совершенно не там, где должен был, раздетый до рубахи и панталон. Наиболее вероятной, да и просто правдоподобной была бы ситуация, если бы на них набрёл какой-нибудь дикий зверь, но никак не разбойники. Зная о неустойчивых отношениях с соседними государствами, путь спланировано проложили по территории перемирия, чтобы с юным наследником, вишенкой на сливках королевского двора, не дай Бог чего не приключилось. Только вот, как видно, не спасло и это. Провернуть что-то было невозможно, если… — ах, если только в вино, что с такой жадностью поглощал Кёнсу в тот вечер, радуясь первой самостоятельной поездке, не было подмешано снотворное. Подобные трюки в последнее время очень популярны среди мелких разбойников, ведь их практически невозможно расколоть, когда во двор проскользает «крыса». «Вот оно» — угрюмо думает нахмурившийся от тяжких размышлений Кёнсу, с трудом приподнимая утяжелённую цепью руку и проводя дрожащими пальцами сквозь слипшиеся от грязи смоляно-чёрные сосульки волос. Он со злобным скрежетом зубов припоминает как раз на днях прибывших на двор новых рабочих, большую часть из которых направили во дворец подручными поварятами, помощниками главных поваров. При мысли о кухне живот издаёт пронзительное рычание, но сам юноша готов поклясться, что сейчас даже самый маленький кусочек яблока, не переварившись, непременно вылезет обратно. Потому что и без того наизнанку выворачивает. Скорее всего, это спланированное похищение ради получения выкупа. В высших кругах дело крайне прозаическое, даже удивляться лишний раз не приходится, да только вот и платить-то особо тоже нечем. Ведь всего за пару лет правления дражайший дядюшка наследного принца, он же его незаменимый регент, каким-то чудным образом на какие-то заоблачные цели — потому, что никому не ведано, на какие — опустошил всю казну. Кроме того, принц прекрасно понимает, что выкручиваться из сложившейся ситуации ему придётся самостоятельно, ведь находится со своим дядей в исключительно паршивых отношениях. Настолько, что мерзкий старикан пару раз, по нелепой наглости или чрезмерной глупости особо не скрываясь, пытался отравить юного наследника, а позже яростно едва ли не в лицо самому Кёнсу высказывал своё преотвратительное недовольство по поводу того, что ничего, увы, не вышло. Но Кёнсу никогда не воспринимал своего непутёвого родственничка всерьёз, — что с него возьмешь, с ублюдка обделённого способностью к здравомыслию. Только вот в такие моменты он всегда ощущал себя как-то по-особенному беззащитно и одиноко. Ему не к кому было пойти, даже чтобы просто поплакаться или хотя бы пожаловаться на поведение злосчастного родственника. И, конечно, никто не мог уберечь Кёнсу от очередных выходок старого маразматика, потому что на данный момент именно он, этот самый старый маразматик, являлся главной персоной в стране, а перечить императору не смеет никто. Кроме Кёнсу, разумеется, но принц, к слову, этого никогда бы не сделал. И не столько даже из воспитания, недостатка которого хватало с излишком, или какой-то природной выдержки характера, которой он, в силу своей вспыльчивости, совсем не обладал, а сколько из реального страха себе же этим навредить. Ведь дядя всегда был человеком с крайне неустойчивой непредсказуемой психикой. Он мог быть спокойным и молчаливым, а через секунду уже орать на Кёнсу во всю глотку, брызжа слюной, из-за какой-то сущей безделицы, что внезапно торкнет в его сальную облетевшую, как дерево по осени, голову. И от горького осознания того, что никого из близких у принца больше не осталось, всегда хотелось свернуться калачиком где-нибудь под кустом ядовитого шиповника и не высовываться оттуда до скончания века. Этот вонючий старый хрыч всегда был до невозможности мерзким, а после смерти брата и получения доступа к управлению империей, так и вовсе превратился в главного злодея всея корейского народа. Для Кёнсу, в частности. Юноша сердито ведёт челюстью, со скрипом зубов представляя ликование на отвратительном дряблом лице дядюшки, когда тот узнает о произошедшем, и искренне желает ему скорейшей смерти. Наиболее мучительной, желательно. Этот велеречивый козёл — а со своими длинными трясущимися бакенбардами он выглядел именно так, — ещё пожалеет о том, что на свет родился, как только Кёнсу исполнится этот феральный двадцать один год! — Ох, он его проучит! И мысль его эта посещает как раз в момент, когда снаружи глухо захлопывается тяжёлая дверь, возвращая юнца в ещё более жестокую реальность. Дыхание замирает, когда из-за стены доносятся приближающиеся голоса и шумные тяжёлые шаги. Сердце душно бьётся в груди, мечется отчаянно, словно дикая птица в клетке. На побелевшем лице проступает холодная испарина. — Двадцать седьмой очнулся? — различается диалог на чёрством германийском. Голос серьёзный с тяжёлой хрипотцой. Возможно, мужчины лет сорока или старше. — А я знаю? — отвечает другой более сиплый и грубый. — Сейчас увидим. Звякают ключи и слышится скрипучее клацанье замка. Эти двое пришли за Кёнсу. Чёрт в кубе. Ситуация — дерьмо. Парень сухо сглатывает, изо всех сил стараясь держать себя в руках, и опускает голову так, что отросшая чёлка непросветной стеной нависает перед глазами. Успокоиться не так-то просто, — а точнее, непросто совсем, — но вся эта ситуация определённо вызывает в парне куда больше отвращения и возмущения, чем реального страха. И, несмотря на это, из груди всё же вырывается тихий придушенный всхлип отчаяния. Потому что принц совсем не понимает что делать дальше. — Он же… не сдох, да? — с хриплой усмешкой выпаливает один из мужиков, шумно вваливаясь в камеру. — Да будет ему, — режет другой, — он тут день всего. Помещение заполняет запах перегара и дешёвого табака, из-за чего Кёнсу только сильнее скручивается внутри и мысленно умоляет свой желудок, чтобы его не начало сейчас тошнить. — А птенчик, кажись, не оклемался. — бурчит кто-то из двоих. Парень задыхается от возмущения, ведь где это видано, чтобы к монархам относились с таким непочтением. Тем более какие-то вонючие отребья, которые настолько низкопробны, что не знакомы с элементарными понятиями мирового этического кодекса. — Сколько у нас времени?  — Полчаса. — кто-то из двоих шумно приземляется на колени прямо перед Кёнсу, и принцу кажется, что от этого тошнотного смрада из чужого рта, кожа на его лице позеленеет и скукожится. — У меня нашатырь с собой. — Полчаса? Его даже помыть не успеют? — Да и так прокатит. Звук открывающейся крышки колко ударяет по нервам, и принц простым движением головы смахивает чёлку набок, после вскидывая пронзительно-чёрные глаза как можно более решительно и злобно. Мужики напротив так и замирают в оцепенении. Это действительно оказываются именно мужики, при том совершенно неопределённого возраста. Абсолютно неприглядные и всесторонне жуткие. Такие, о каких Кёнсу мог разве только слышать или читать. В обойме путанных светлых бакенбард — страшные иссохшиеся лица, усыпанные шрамами и прочими следами побоев, которые вовсе не шокируют и даже не удивляют юношу. Наоборот, он готовился именно к этому. Они невысокие, но крупные, приземистые, похожие на викингов из маминых сказок, только злых и безобразных. — В грязных плебейских одеждах с жирными разводами и кровавыми пятнами. Ни капли благородства. — Очнулся. — с мерзкой улыбочкой на треснутых губах констатирует один, закручивая бутылочку нашатыря толстыми немытыми пальцами с грязными квадратными ногтями. — Шкет-то казистый, — ещё более омерзительно добавляет второй, крюком склонившись над Кёнсу и внимательно оглядев его маслеными рыбьими глазами. — Зуб даю, за такого мешок отвалят точно. Юноша тут же отворачивается, подавляя в себе вскипающее желание высказаться в ответ. Слова обжигают самый кончик языка, но принц знает прекрасно, что в подобных ситуациях лучше держать свой гнев при себе. Сжать кулаки и не думать о том, насколько щекотливо последняя услышанная фраза проходится по нервам… Его — эм — единственного законного наследника Корё, сына севера и наследника традиций небесного царя Люцетия, собираются… продать? Нетрудно догадаться, куда и зачем, но такая перспектива вовсе Кёнсу не устраивает, да и кого бы устроила? Желудок скручивает в разы сильнее, а в голове беспокойно грохочут катаклизмы. Парень уже готовится блевать, но по-прежнему ничего не происходит, и он только жалко откашливается от неприятного привкуса рвоты в горле. — Кожа такая светлая и нежная, — добавляет мужик, грубо обхватывая оголённое порванным рукавом предплечье. — Так бы и всадил по самые яйца. Кёнсу до последнего пытается давить в себе нагоняющий рефлекс к противостоянию, но исступление охватывает его юную голову, и он не выдерживает: — Не смей трогать меня своими грязными руками, — сквозь зубы выдавливает юноша, с отвращением во взгляде отбрыкиваясь от тошнотворных прикосновений. — Мерзкое ты животное. Страшное лицо сморщивается в злобе, а сухие потрескавшиеся губы, изогнувшись в оскале, оголяют кривые жёлтые зубищи, которым наверняка под силу перегрызть Кёнсу горло. — Ты, мелкий… — рычит разбойник, замахиваясь для удара. Принц жмурится, уже морально готовый к каким-либо актам насилия, но когда удара не следует, осторожно один за другим разжимает глаза. Мужик смотрит на него почерневшим взглядом и тяжело дышит, звучно сплёвывая в сторону. Кёнсу переводит взгляд выше, на замершую в воздухе руку-дубину. — А ты, пацан, строптивый. — хохочет второй, опуская резво перехваченную руку своего товарища. — Это пойдет в плюс к твоей рекламе на аукционе. Опытные клиенты любят мальчиков с характером. Кёнсу бросает в холод от услышанного, и внутри всё переворачивается словно на опрокинувшейся качели. — О чём вы говорите?— дрогнувшим голосом вскрикивает принц, надеясь, что того, что за последнюю минуту успевает подкинуть ему разбушевавшееся воображение, попросту не существует. Чёрные брови сердито заламываются к переносице, а после изгибаются в страдании, с потрохами выдавая всё то отчаяние, которое юноша испытывает в данное мгновение. — Тебе, Джэк, уже бы и запомнить пора, что товар должен оставаться нетронутым. Знаешь же, что влетит. — игнорирует парня «спаситель», обращаясь к едва не дымящемуся от злости напарнику. — Эй! Я пытаюсь задать вопрос, хорошо? — злится принц, понимая, что вот-вот потеряет самообладание, а это не приведёт определённо ни к чему хорошему. Для отпрыска северных императорских кровей, отличающихся холодностью и ясностью ума, Кёнсу обладает чересчур своенравным, взрывным характером, пыл которого в критических ситуациях, вроде этой, очень сложно подавлять. Теперь он либо впадёт в детскую истерику от бессилия, либо получит леща за ничем не защищённую королевскую дерзость.  — Что это за место?! Зачем я здесь?! — Ой ну правда! — кривится в дразнящей усмешке всё тот же мужик, — Вечно вы одни и те же вопросы задаете. Надоело. Нихуя не смешно. Кёнсу весь дрожит и потеет от переизбытка эмоций. Сердце бешено колотится где-то в горле, а голова мутнеет от догадок. — Твой старый хозяин притащил тебя сюда. Принц моментом меняется в лице, вскидывая на бандитов взгляд замученного зайца. А через секунду весь будто подбирается и густо краснеет от ярости до самых кончиков ушей. — Чего?! Какой ещё к чёрту хозяин? Я, что, на хомячка похож или на собачонку драную, чтобы у меня хозяин был?! — рычит Кёнсу, рискуя от скрежета стереть зубы в порошок. — Пыл свой поумерь, паршивец. — встревает второй, грузно присаживаясь на колени и принимаясь старательно раскручивать оковы на ногах. — Бежать тебе всё равно некуда, а если рискнёшь, — зарежут, не разбираясь. Ну, а после уже на том свете объяснятся будешь. Всё оказывается гораздо хуже, чем если бы это были обычные разбойники, похитившие его ради получения выкупа… Кёнсу, как дитя истинно-благородных кровей, не успевший достигнуть совершеннолетия, вовсе не так уж и много знает о чёрном рынке, но в сравнении с другими, возможно, знает достаточно, чтобы оценить весь трагизм этой ситуации. Нелегальные продажи душ строго преследуются по закону во всем мире и из-за активной борьбы против этого безобразия, подобных организаций, насколько было известно Кёнсу, осталось ничтожно мало. По правде, принц вообще был уверен, что их и вовсе больше нет. По крайней мере, ему так рассказывали. Его так учили. Угораздило же его вляпаться в это подпольное дерьмо. Кёнсу и впрямь знает о чёрном рынке до смешного немного, но сейчас этого «немного» хватает, чтобы примерно прикинуть дальнейшее развитие событий. Скорее всего, его, такого белокожего, «в теплице выращенного», продадут какому-нибудь старому извращенцу сексуальным рабом, а потом до самой своей смерти будут трахать в зад, всячески измываясь при этом, после чего Кёнсу перепродадут снова, если он к тому моменту не скопытится от своей же ничтожности. В таком случае Кёнсу, конечно, предпочел бы умереть. — Вы имеете хотя бы малейшее представление о том, кто я такой? — подпитываясь последними крупицами надежды, шипит принц, пока бандиты с усердием откручивают от земли металлические кольца. Оба хором усмехаются. — Если ты не близкий родственничек какого-нибудь Ким Чунмёна, тогда это значения не имеет. — Что… Кого? — Кёнсу давится от возмущения, прежде чем привести дыхание в норму. — Доношу до вашего сведения, что я — прямой и единственный законный наследник Корейского престола. И я требую… — Ой, не смеши. — сквозь хохот выдавливает один из мужиков. — Корейская империя сейчас в полнейшей заднице из-за того, что из наследников остался лишь До Джиху со своим доказанным всему миру синдромом дауна. С этим Кёнсу не согласиться всё же не может. — Иных наследников нет и не предвидится, так что не неси тут всякую хрень. Юноша раздражённо щурится, прикусив изнутри щёку, и торопливо оглядывает себя. Вся эта возня бессмысленна, но попробовать, как ему кажется, всё-таки стоит… В конце концов, всякий ли разбойник осмелится иметь дело с членом королевской семьи? Гримаса брезгливости искажает юношеское лицо — все его одеяния насквозь пропитаны грязью. Его любимая некогда белоснежная рубашка с замечательными кружевными манжетами и воротничком, вручную шёлком шитая лучшими мастерами Восточной Серики, сейчас бы куда больше сошла за честно использованную половую тряпку. Чёртовы разбойники. Изверги. Уроды. Как будто эти падшие люди вообще имели хоть какое-то право даже на то, чтобы просто дышать в его присутствии. — Вот, — голосит парень, разворачивая плечо. — Имперский герб династии До. Скептически оглядев искусную нашивку, мужик фыркает. — Я уже сказал. Это не имеет значения. — Никакого. — хмыкает второй. — К тому же, это наверняка подделка. Принц весь хохлится и загорается возмущением, точно разгневанный петух. Его так и порывает выкрикнуть: «Подделка? Да чтоб вы что-то понимали! Ручная выделка, заморскими мастерами золотыми нитями шито! Ничего святого в вас нет!» Неужели до них всё никак не дойдёт, что он имеет куда большее значение, чем они! Кёнсу не раз за последние минуты напоминает себе о том, что он, чёрт подери, — принц с превосходным образованием, а эти мерзкие куски дерьма наверняка даже и читать-то не умеют. Соответственно, его интеллекта должно хватить на то, чтобы каким-то образом перехитрить этих двоих. Только вот, что делать потом? Куда ему бежать? Он даже понятия не имеет, в какой стране находится. Да, что-то настойчиво подсказывает, что точно не в Корё… И даже не в Чжунго. Это Запад. И это именно тот самый, дикий и необузданный бандитский Запад, куда в детстве за особенно плохое поведение грозилась сослать Кёнсу матушка. Почувствовав лёгкость в лодыжках, принц поджимает под себя ослабшие ноги. — Вставай. — небрежно командуют разбойники, но Кёнсу лишь хмурит брови и отворачивается с гордо вздёрнутым подбородком. Через мгновение его грубо хватают за цепи, всё ещё отягощающие аристократически изящные, не видевшие тяжёлого труда, нежные руки, и с силой тащат к двери. Затёкшие ноги еле двигаются, практически волочась по земле, но этим двоим явно наплевать. Парень изо всех сил пытается держать себя в руках, мысленно успокаиваясь тем, что пока он жив, у него всегда будет возможность сбежать. В Корё наверняка, если ещё не прошёл, то вскоре пройдёт слушок о том, что его похитили. Даже дядя не сможет вечно держать в тайне факт его отсутствия. И как только о случившемся прознает премьер-министр, весь Восток тут же на уши поднимут. Ему и нужно-то лишь немножечко потерпеть… От благородного юноши до чьего-то раба — у Кёнсу в самом деле нет ни единой мысли на этот счёт. Он готов застрелиться, наплевав на свои пресекающие это вероучения, лишь бы избежать подобной участи. Ведь совершенно неясно какой из этих грехов более тяжкий. Возможно, Люцетий простит его, понимая, что у принца совсем не было выбора? Потому что мучится бескрайнюю вечность в аду Кёнсу совсем не хочется. Разбойники тяжёлыми шагами выходят в узкий коридор, почти волоча за собой ослабевшее тело. Принц поражается количеству таких же дверей вокруг и может только догадываться, сколько ещё «счастливчиков» замерли в ожидании своего выхода. Наконец коридор заканчивается, и они поднимаются по короткой каменной лестнице, позже вваливаясь в кишащее непроглядно народом место, сильно напомнившее один провинциальный рынок в Чжунго, по которому он как-то имел честь пройтись вместе со старшим братом, — так тот крепко держал его за плечи и от себя не отпускал. Повсюду какие-то весьма сомнительного содержания палатки, прилавки со всякими странностями, — вроде галлюциногенных растений, — и оравы людей различных рас и национальностей. Основная составляющая — мужчины. Все с совершенно неприкрытым интересом оглядывают Кёнсу, точно диковинку на одном из тех прилавков. Принц, кажется, даже ловит в спину чьи-то тошнотворные присвистывания и улюлюканья. «Что за выродки…» Кёнсу искренне сожалеет о том, что не обладает сокрушительной мощью Самсона, чтобы разбить тут всё к чертям собачьим, и готов поклясться, что как только взойдет на престол, первым же делом прикажет отловить всех этих животных и публично казнить. Возможно, даже возьмется за это собственноручно. И руки в крови замарать не побрезгует. — Двадцать седьмой! — доносится наперебой общему шуму откуда-то спереди, из толпы. — Где двадцать седьмой? Вокруг такая суматоха, что принц едва поспевает за ходом событий. — Да угомонись ты! — вскрикивает в раздражении один из мужиков, выталкивая принца вперёд, — Забирай! Он чувствует крепкие руки на плечах, и замечает, как те двое исчезают, смешиваясь с толпой. — Не рожа, а копыто. — шипит на чистом корейском поймавший Кёнсу парень. Принц готов поклясться, что это именно парень, мальчишка, юнец, — возможно, — даже не глядя на него. Лёгкий мелодичный голос, вероятно, ещё до конца не сломавшийся, выдаёт хозяина с потрохами. Кёнсу переносит опору на ноги и позволяет себе оглядеть замершего перед собой человека. Этот парень определённо выглядит лучше, чем те двое. Он выглядит хорошо. На вид немногим старше, а, возможно, даже младше самого Кёнсу, с каким-то по-детски открытым взглядом и мягкой неприторной улыбкой. В любой другой ситуации Кёнсу бы даже позволил себе назвать его симпатичным, но этот тип определённо один из тех жуликов, которые собираются выставить его на продажу как какую-нибудь дурацкую безделушку, так что по умолчанию ничего кроме отвращения вызывать не может. — Не ушибся? — дружелюбно интересуется парень, заглядывая в лицо, на что принц окидывает его полным презрения взглядом, фыркает и воротит в сторону нос. Серьёзно, будто бы его это действительно волнует. — Пойдём. — снисходительно улыбнувшись, тёплым тоном, словно на чашку чая приглашая, выдаёт парень, после приобнимая Кёнсу за плечи, чтобы помочь при передвижении. — Я тут кое-что слышал про тебя… — начинает он же, как только они проходят в высокий тёмно-синий шалаш. Здесь относительно тихо, и Кёнсу чувствует себя на долю спокойнее. Но только на долю, ни единицей более. — …Будто бы твой старый хозяин от тебя отказался. — с каким-то насмешливым сомнением в голосе проговаривает юноша, аккуратно усаживая принца в старое, явно уже отжившее своё, деревянное кресло. — Какие позорные слухи. — всё же подаёт возмущённый голос Кёнсу. — Кто вообще придумал этот вздор? Парень напротив снова мягко улыбается и понимающе кивает, и это кажется принцу каким-то издевательством. — По тебе сразу видно, что ты за птица. Наверняка какого-нибудь дворянского происхождения, а? Принц хмуро скользит по утончённым чертам парня напротив, и в голове мутно мелькает огонёк узнавания. Где-то да он его уже видел… — Моё имя — До Кёнсу, если тебе это о чём-нибудь скажет. — позволяя себе некоторую надменность, выпаливает принц, мгновенно подмечая изменения в лице напротив. — О. — улыбка моментально гаснет. — Наследный принц Пёль-Корё, значит? Ни на что особо не рассчитывая, Кёнсу лениво кивает головой. — Похоже, вы серьёзно кому-то насолили, ваше высочество, раз уж оказались в подобном месте. — более почтительно обращается парень с ощутимой, словно бы даже искренней досадой в голосе. — Увы, — тут же добавляет он, с безнадёжностью во взгляде устремляя глаза в потолок. — Отсюда незамеченным никак не выбраться. Думаю, лучшим выходом станет терпение. Вдали от этого места у вас, возможно, появится шанс… Этот парень выглядит так, словно бы ему и в самом деле не плевать. Кёнсу определенно бы усомнился, если бы в его словах не было смысла. Он внимательно всматривается в помрачневшее лицо, обдумывая услышанное, и приоткрывает губы в попытке попросить совета, но его прерывают: — Бэкхён! — раздается на всё помещение грубый мужской голос. — Где двадцать седьмой? Кёнсу чувствует, как всё внутри сжимается, когда мягкая рука толкает его в спину, заставляя подняться с кресла и сделать тяжелый шаг вперёд в сторону широкоплечего толсторукого мужика, с нетерпением топающего тяжёлым ботинком по деревянной ступени. — Удачи. — беззвучно одними губами проговаривает парень, подпихивая принца в загребущие лапы спускающегося по лестнице мужчины. Он, Бэкхён, улыбается так, словно бы верит, что всё будет хорошо, и принцу охото бы поверить тоже, да невообразимо трудно. Кёнсу кажется, что он сейчас просто потеряет сознание. И он думает, что было бы действительно неплохо просто взять и отключиться, чтобы не видеть всего этого безобразия, но его организм очень вовремя решает проявить свою здоровую природную стойкость, демонстрируя всей живности в округе сияющий стальной хребет. Поднявшись на платформу, мужчина разворачивается к побледневшему Кёнсу и хмуро с ног до головы его оглядывает. — Раздевайся. — требовательно, таким недовольным тоном, словно бы ему приходится делать это по сотни раз на дню, и он уже дико от этого устал. — С ума сошли?! — возмущенно пищит Кенсу, гораздо более страшась оказаться опозоренным, чем убитым. Он — принц, а не какая-нибудь дешевая девица из публичного дома. — Раздевайся, я сказал. — рычит бандит, впихивая парню в руки какое-то тряпьё. — Оденешься в это. Кёнсу с трудом поднимает в руках белую рубаху явно гораздо большего размера чем нужно. Глубоко выдохнув, юноша горбится, стягивая с себя свою любимую, но уже до безобразия испорченную рубашку. По коже пробегают мурашки, когда холодные цепи задевают оголенные участки горячего тела. Он быстро натягивает полученное тряпье и выжидающим взглядом окидывает замершего с недовольной рожей мужика перед собой. — Когда я сказал раздеться, я имел в виду раздеться полностью. — низкий голос полон раздражения. Кёнсу цокает языком и с некоторым нахальством в движении, точно девица избалованная, стягивает свои узорчатые шёлковые панталоны. Тот никак не реагирует на это, лишь резко задирает рубаху, чем до невозможности возмущая Кёнсу, и, приподняв бровь, смотрит на парня с сердитым выжиданием. — Бельё тоже. — Да прям. — одёргивая балахон обратно. — Ещё чего. — Я сказал… — он угрожающе наступает, возвышаясь над принцем на добрые две головы, но тут же дёргается в сторону тяжёлой бурой шторы, когда слышит торжественное: — Следующий лот под номером двадцать семь!  Мужик поводит выраженными желваками и злобно косится на с ярким чванством во взгляде ухмыляющегося принца, в следующее мгновение выталкивая того за шторы, где под одобряющие возгласы толпы его тащат прямо на середину скрипящей деревянной сцены. Кёнсу бешеными глазами проходится по залу, вплотную забитому какими-то мерзкими старикашками в совершенно безвкусных одеяниях, и горько сглатывает, ощущая внутри морозом колотящий ужас. Сотни масляных взглядов острыми ядовитыми иглами врезаются под кожу, подначиваясь тошнотворной какофонией присвистывания, звучного облизывания сухих губ и тяжёлого зловонного дыхания. Осознание хлёстко бьёт по нервам крепким кожаным кнутом. Юноша прибывает в полнейшей прострации, — настолько, что даже не замечает, как на его шее звонко защёлкивается холодное кольцо металлического ошейника. — Вы только посмотрите на этого сладкого мальчика, — начинает свою речь судья, когда хилые обессиленные руки принца заводят за спину и скручивают цепями, пресекая сопротивление. — Ребёнок северо-востока. Он настоящее сокровище. Большая, огромная редкость откопать где-нибудь подобный экземпляр, вам так не кажется? Зал полон преотвратного хохота, оханья и стонов старых извращенцев. — Его кожа светлого оттенка слоновой кости, а на ощупь нежная, как у ребёнка. Чудо, раритет. Кёнсу из последних сил пытается отбиваться, когда под возбуждённые крики толпы рубаха на нём разрывается, оголяя моментально покрывшееся россыпью мурашек стройное тело. Он искренне надеется, что ему всё это снится. Что он вот-вот проснётся в холодном поту в своей огромной любимой мягкой кровати. Никогда раньше он и представить себя не мог настолько униженным. — Нас также проинформировали, что этот лот абсолютно чист и невинен. Продемонстрируйте, пожалуйста. Кёнсу шумно сглатывает и протестующе брыкается, когда с него грубым движением стягивают трусы, а зал охватывает непередаваемый нечеловеческий грязный восторг. — Чтоб вас всех… — несвойственно для себя высоким голосом скулит парень, беспомощно откидывая голову назад и чувствуя как пылают от стыда щёки. Просто убейте его. Убейте хоть кто-нибудь. Прямо здесь и сейчас. — Вы только посмотрите, этой дырочки явно ещё ни разу не касались. После этих слов Кёнсу чувствует, как его приподнимают над полом, поддерживая за ягодицы и раздвигая ослабевшие, от того послушные ноги. Юноша зажмуривается и пытается опустить голову, но кто-то сзади хватает его за подбородок и приподнимает обратно. Мысль о том, что толпа озверевших старых извращенцев стоит и смотрит на него в подобном виде, прыская слюной и несдержанно ощупывая свой пах, посылает стаю колючих мурашек по спине. Это невероятно жутко, омерзительно, и более того никто из них и малейшего права не имеет даже на то, чтобы просто думать о нём в таком ключе, не то что пялиться напрямую. — Уверяю, что вряд ли вы ещё хоть где-нибудь найдёте подобный экземпляр. Да это просто невозможно. — Итак, начальная ставка: пятьсот тысяч золотых. После этого Кёнсу начинает молиться, чтобы у него была возможность быстро сдохнуть ещё где-нибудь по дороге в предстоящий ад. Из зала наперебой доносятся остервенелые восклики мерзких старикашек: — Шестьсот тысяч! — Шестьсот пятьдесят! — Семьсот! — Восемьсот! — Восемьсот пятьдесят! Следует небольшая пауза, после которой судья подает голос снова: — Восемьсот пятьдесят — раз… — Миллион! Кёнсу тяжело сглатывает, в удивлении округляя глаза и пытаясь определить навскидку степень извращённости людей, готовых отдать за парня такие деньги. Хоть он и оценивал себя никак не меньше триллиона, сам всё же никогда бы не выложил за душу пятьсот тысяч золотых, не говоря уже о миллионе… — Миллион — раз… — Миллион — два… — Миллион — тр… — Два миллиона! — Три миллиона! Ого. — Три миллиона — раз… — певучим голосом протягивает явно довольный исходом судья. — Три миллиона — два… В воздухе замирает тишина, отсчитывающая последние миллисекунды относительной свободы Кёнсу… — Десять миллионов! — раздается низкий громовый голос, и принц несдержанно выдыхает от того, что принадлежит он кому-то явно моложе восьмидесяти. Он всё же осмеливается разлепить глаза и оглядеть важно возвысившегося над толпой мужчину. Ничего кроме тёмного силуэта Кёнсу увидеть не способен, но уже можно сказать, что тот явно не старик. И это удивляет многим больше, чем успокаивает. — Десять миллионов — раз… — заискивающим голосом выдаёт судья, боле для формальности, потому что вполне очевидно, что эту сумму не обскачет никто. — Десять миллионов — два… В зале тихо, как на кладбище, и принц чувствует откровенно и явно своё жарко колотящееся у самого горла сердце. — Десять миллионов — три! — эмоционально отбивает молоточком судья и указывает рукой в дальнюю часть зала. — Продано мужчине под номером тридцать два! Представьтесь, пожалуйста! Кёнсу кажется, что он весь скрючивается и сморщивается, точно иссыхаясь. Его только что всё равно что публично изнасиловали. Его, наследного принца… Невыносимо хочется хоть как-нибудь прикрыться. Спрятаться от чужих взглядов. — Если уж вам так угодно, — манерно протягивает тридцать второй номер, уверенными шагами выходя на свет, — я — хозяин Южной долины, Ким Чонин. «Стоп. Кто?» Принц меняется в лице при звуке чужого имени. Определённо знакомого, кольнувшего в груди морозящим ужасом. По залу волной проходит оханье и перешёптывания, а Кёнсу скручивает пуще прежнего. Желудок сводит болезненным спазмом. Парень валится на половицы, сгибается и наконец освобождает желудок от скопившейся внутри кислоты и гнили. Конечно, он знает, кто этот человек. Все знают. Ким Чонин, более известный в простонародье как Кровавый принц или Кай — неподражаемый искусный делец, талантливый авантюрист с пропащей, гиблой душонкой. Бесславно разбогател на контрабанде оружия во время войны на северо-западе. Сейчас же имеет невообразимый золотой запас; десятки тысяч душ, всецело подчиняющихся его воле; а также немыслимое количество баров и борделей по всему Западу. Негодяй, не гнушающийся никакими средствами на пути к поставленной цели. В его полноправных владениях находится треть южной части запада, — той самой, что прилегает к экватору, — и его в подобострастной льстивости величают принцем алых долин. «Алых» — потому что пропитанных тем чудовищным количеством крови, что он пролил своими бесчеловечными методами расчётов с должниками. Разве это может быть правдой? Неужели это действительно тот самый Ким Чонин? Зато, с другой стороны, теперь не нужно искать себе способ скорейшего самоубийства… Наверное, его убьют ещё где-нибудь по дороге. Но. Тогда на кой чёрт этому чудовищу понадобилось платить за Кёнсу аж десять… нет, внимание, — ДЕСЯТЬ миллионов золотых? Неважно. Принц в любом случае теперь нежилец. Труп. Мертвец. Покойник… И кто бы мог подумать, что очаровательный корейский наследник До Кёнсу когда-нибудь пропадёт таким образом?