Royal emblem

III

      Детство было самым счастливым временем в жизни До Кёнсу. В детстве была мама, был папа, был невероятной благородной красоты любящий старший брат, лица которого принц уже, по правде говоря, и не помнит. В детстве у Кёнсу даже собака была. А ещё в детстве было много-много радости, веселья и безграничного семейного тепла. Тогдашний император До Тхэван, будучи мудрым и справедливым правителем, являлся ещё и замечательным отцом. Сам же он рос в чрезмерной строгости, откровенной нелюбви и постоянном страхе за свою жизнь. Его детство прошло во времена бесконечных дворцовых заговоров и, хотя сам он на трон претендовал меньше любого из двенадцати наследников, как минимум семеро из которых умерли не своей смертью, в конце концов следующим императором суждено было стать именно ему. К счастью или не совсем. У До Тхэвана была тяжёлая юношеская жизнь, но счастливое будущее. Он по любви женился на китайской принцессе Фэнь Лу-Гуа, и на протяжении всех оставшихся лет она оставалась его единственной женой, что было в некотором роде даже неприлично, ведь, например, его отец был трижды женат и имел море молоденьких наложниц, сам же был до глубины души развращенным и деспотичным тираном. До Тхэван же отличался от отца совершенно, поэтому его собственная семья жила в любви и взаимопонимании. А сварливый старый император до самой смерти, как казалось, искренне и даже любовно сумел проникнуться лишь к старшему внуку, на тот момент девятнадцатилетнему Тангуну, а с непоседливым малолеткой Кёнсу просто было не о чем разговаривать, да и дед его как-то сразу невзлюбил, хотя к старшему привязался ещё с пелёнок и возился с ним больше, чем когда-то с собственным сыном. Маленькому Кёнсу, впрочем, было всё равно. Дедушку он не любил, да и виделись они редко, по праздникам — в основном, так что детство у принца было действительно счастливое… Кёнсу предполагает, что его взросление началось уже к двенадцатому лету и, нет, не потому, что теперь его каждый день посещали учителя, а потому, что именно в этот год ушёл его брат. После смерти захворавшего деда Тангун долго не мог отойти от шока, которому Кёнсу до сих пор не может найти никаких объяснений. Он ни с кем не разговаривал и, кажется, даже в глаза не смотрел, днями сидел в своих покоях, а потом просто… исчез. Кёнсу смутно помнит, что было дальше, как и почему в конце концов брата признали мёртвым, а тело так и не оказалось погребённым в фамильном склепе. Он плохо помнит своё тринадцатое лето, а на следующее от рака умерла его любимая собака Фуми. Голова полна отрывочными воспоминаниями занятий математикой, историей, пением… какими-то редкими встречами с безликими людьми. Пятнадцатое лето он помнит хорошо, а шестнадцатое — совсем отлично, — именно в этот год он остается сиротой. Пришедший, как временный правитель, девятый брат Тхэвана — До Джиху, в связи с некоторыми отклонениями в развитии, был лишён шансов претендовать на трон изначально, и, кажется, счёл своим неотложным долгом отыграться за все обиды и унижения на несчастном ребёнке. Первое время он строил дружелюбие, но делал это настолько наигранно и мерзко, что Кёнсу чуть ли уж не в самом деле блевало всякий раз, когда к нему обращались с приторным «сынок». Возможно, принц сам спровоцировал резкие перемены в отношениях с дядей, хотя, видит Бог, это так и так бы случилось. На семнадцатом году ни дня не проходило без домогательств со стороны мерзкого ублюдка, внезапно проявившего гомосексуальные наклонности и неприкрытый интерес к созревающему юноше. Ни стыда ни совести у урода, понятное дело, не было, а потому свидетелями неловких сцен становился весь императорский двор. К восемнадцатой зиме дядя всё же прекращает попытки совращения племянника, который до этого, по-королевски тактично посылавший его нахрен, в последний раз весьма доступно дал понять, что ещё одно такое касание и он отрежет ему «нахер член», не забыв для убедительности лезвием острого, как бритва, ножа полоснуть по чужой рубахе. Зато именно в этот год обозлённый дядюшка начал активно пытаться загнать племянника в могилу, однажды даже подсунув чёрную мамбу в кровать, что стало случаем, конечно, вопиющим, и за принца вступился даже министр, добрейшей души человек. Откровенно говоря, Кёнсу до сих пор в шоке от того, что остался в то утро жив. Змея, к счастью, соскользнула с простыни и уползла под комод, откуда её потом офигевшая прислуга очень долго вытравляла. Ну, а принц сделал кое-какие выводы и навострил уши. Этот год проходит как-то даже слишком мирно, ведь припугнутый лишением прав регента дядя, вроде как, оставляет идею об убийстве принца, но очевидно ненадолго. Уже к концу лета покушения возобновляются, от которых-то Кёнсу и решает сбежать в Европу, планируя попутешествовать по миру пару лет, а с достижением совершеннолетия вернуться на родину. Что ж, идея в самом деле была отличная, да вот исход неважный… И Кёнсу лишний раз прокручивает в голове эту мысль, когда, очутившись в престранном месте с железным кольцом на шее, понимает, что последние несколько суток не были сном… … — Что это… — Кёнсу неприязненно разглядывает огромное пустое пространство перед собой, тяжело сглатывая застрявшее поперек горла волнение, когда сильная хватка пропадает с плеч, давая возможность сделать свободный шаг. Ещё одна по-странному сильно освещенная комната походит более под убежище какого-нибудь психопата-извращенца с её гигантскими окнами до потолка, завешанными тяжёлыми белоснежными шторами, и одним-единственным предметом мебели в самой дальней её части — большой серебристой ванной с резными золотистыми ножками и струящимися по всей поверхности искусными цветочными узорами. Юноша осторожно ступает вперёд, с опаской оглядывая зеркальный потолок и такую же стену, идеально чисто отражающую жуткие безликие шторы. Кёнсу охватывает липкое и тягучее состояние тревоги. Он медленно проходит к своему отражению и глухо усмехается. — Просто рай для извращенцев. — горько улыбается принц, не без отвращения в глазах оглаживая металлическое кольцо на своей шее. От цепей на руках его, к счастью, громила по имени Крис решает освободить ещё по дороге в эту странную комнату. И на том спасибо, что уж теперь. И всё-таки какой жестокой порой бывает судьба. — Ванная комната господина Кима. — отстранённо констатирует замерший солдатиком в дверях парень. Тот самый, что притащил Кёнсу в это ужасное место. — Правда? Quod fortuna! — театрально протягивает принц, кидая в сторону двери полный презрения взгляд. — А что я здесь делаю знать мне не положено? — Было сказано увести вас. — Ага… — нервно усмехается юноша. — Ну не в логово же к зверю. — Скоро подойдет босс, и вы всё поймёте. — Я не собираюсь ничего понимать. Всё, что мне нужно — это вернуться домой. Принцу хочется топнуть ногой от негодования, потому что этому парню совершенно плевать на его слова. Да и что он вообще должен будет понять, когда подойдёт «босс»? От одного только упоминания о нём сводит челюсть. Кёнсу совершенно не хочется ещё раз в ближайшее время контактировать с этим нагоняющим ужас человеком. По правде говоря, желательно не делать этого больше никогда. От одного его взгляда кровь в венах стынет и немеют пальцы. Принц возмущенно смотрит на безэмоциональное лицо, и беспомощно вздыхает, с должной дерзостью аристократа грациозно от него отворачиваясь. Да как вообще можно чем-то заниматься в подобном помещении, когда даже просто находиться здесь невозможно? Этот Ким Чонин, наверное, действительно сумасшедший. Нет, не так. — Он совершенно точно сумасшедший. — Понимаю, комната ужасна — неожиданно выдает «статуя». — Сложно понять, о чём думает человек, обустраивающий помещение таким образом. — О, он о чём-то думает? — не сдержавшись, колко бурчит оскалившийся Кёнсу. — Готов поспорить, у него даже нет приличного образования. Кроме как убивать, да грабить ничего не умеет. Принц сам до конца не понимает, почему продолжает язвить и вообще разговаривать с этим человеком, ведь тот может вполне оправданно хорошенько поколотить его за подобные высказывания в адрес своего дражайшего босса, ещё и принимая во внимание факт того, что мнение Кёнсу не стоит в этом месте и рисового зёрнышка. — Господин Ким достаточно умён и у него хорошее образование. — делая акцент на «хорошее», спокойным тоном выдает громила, и принцу кажется, что он замечает, как на мгновение эти губы трогает кроткая ухмылка. Будто его одолевает секундное чувство гордости. — Меня зовут Ву Ифань, правая рука босса. Так или иначе, но меня вам запомнить придётся. — Очарован до глубины души. — цинично выдает Кёнсу, растягивая губы в притворной улыбке и отчётливо припоминая, как к парню обращались с отчеканенным «Крис». Вероятно, это что-то вроде позывного для щенка. Неудивительно, Чонин совсем не создает впечатление человека, который бы ставил во что-то других. Он не создает впечатление даже просто человека, скорее чудовища в мужском обличии. Кёнсу поклясться готов, что ещё ни разу в жизни не встречал кого-то с настолько леденящим взглядом. Едва ли не впервые за всё время ему становится действительно страшно за себя. Не похоже, чтобы этот Чонин вообще когда-либо волновался о чём-то или ком-то, так что наследного принца может постигнуть участь куда более плачевная, чем он вообще когда-либо мог себе представить. Юноша с рукой у груди пытается успокоить внезапно сбившееся сердцебиение. По крайней мере, у него всё ещё есть шанс умереть, сохранив при этом королевское достоинство, ведь он вовсе не собирается валяться у Чонина в ногах и просить пощады. И даже не ради репутации своей страны, а ради себя. Принц твёрдо решает, что готов умереть в страшных муках, но притронуться к себе не даст. Ни за что не даст. В конце концов, содомия — ужасный непростительный грех, за который его отец в своё время подверг изгнанию не мало людей. — Ваши переживания излишни. — вновь подаёт голос Крис, ни на миллиметр не нарушив своей позиции. — Господин Ким не убьёт вас, да и будь тут кто другой, но Вы… Кёнсу вопросительно оглядывает его, не понимая. — У вас больше шансов сохранить жизнь. Гладенькое юное лицо искривляется в иронической улыбке. Потому что смерть — далеко не первое в этой ситуации, что вселяет в наследника ужас. Более всего его пугает именно то, ради чего он был продан на чёрном рынке. — А вот с вашим дядей история совсем другая… — игнорируя тяжёлый взгляд в свою сторону, Крис изгибает губы в усмешке. Услышав о дяде, Кёнсу словно встряхивает изнутри. Он удивленно округляет глаза и сиплым голосом произносит: — Дядя? Джиху? Ифань утвердительно кивает. — Ваш дядя задолжал господину гораздо больше, чем обычный человек может действительно вернуть. И хуже всего прочего — он нарушил условия договора. Тут просто без шансов. Принц хмурит брови в размышлениях и отшатывается назад, когда сознание проясняется. — Ты знаешь про моего дядю? Знаешь и кто я такой? — Конечно, я знаю. — фыркает, словно оскорбившись, парень и деловито скрещивает руки на груди. — Я знаю около девяноста процентов из того, что знает господин Ким, а ему доступна информация, выходящая за грани нашего с вами понимания. Не говоря уже о том, что босс возглавляет пятерку «головорезов». Не стоит его недооценивать только потому, что выглядит как незрелый мальчишка. «Головорезы?» Принц горько сглатывает, надеясь на то, что либо ослышался, либо речь идёт совсем не о том, о чём он думает. Кёнсу было двенадцать, когда впервые по миру прошёл слушок про жестокую пятерку. Они всегда действовали впятером и были способны за раз изничтожить целую деревню. Первое время их называли «дьявольская пятёрка» или «ладонь Люцифера». Они были безжалостны и жестоки, забавлялись с людьми как только могли и никогда никого не оставляли в живых. Ну… последняя часть всегда Кёнсу смущала, ведь, если никто и никогда не оставался в живых, то откуда мир вообще узнал о том, что, например, их всегда было пятеро? Спустя некоторое время этот ужас прекратился, оставив за собой нечто ещё более жестокое и бесчеловечное — началась война. Великая пятилетняя война на границе юга и севера Западной стороны. Кровопролитная, жертвенная — на ней нажилось не мало негодяев и ублюдков, вроде Чонина. После окончания войны к власти над западом пришли жестокие убийцы и безграмотные пираты. Многие считали, что они в самом деле заключили какой-то страшный договор с самим дьяволом, став его так называемыми посредниками. Крайне набожные люди в это действительно верят, но единицы, вроде Кёнсу, понимают, что это всего лишь бредни сумасшедших старушек, именующих себя ясновидящими и колдуньями. Эти сказки слишком пошлые и оттого до смешного неестественные. К сожалению, такая точка зрения является в современном обществе неприличной и более того — изменнической. Для принца мыслить подобным образом было недопустимо. — Незрелый мальчишка, значит? — эхом раздаётся на всю комнату, заставляя Кёнсу замереть, испуганно вздрогнув. — Забавно слышать это от тебя, китайский увалень. Ким Чонин… Кёнсу прослеживает за движением появившейся в распахнутых дверях с ног до головы облачённой в чёрное фигуры и готов вот-вот завыть от отчаяния. Ощущение на себе чужого взгляда моментально возвращается, и принц стремительно отворачивается к зеркалу. Если бы взгляд было действительно возможно почувствовать физически, Кёнсу думается, что на теле не остается ни единого нетронутого местечка. От осознания предательски слабеют ноги и подгибаются колени. — Вот ведь разоткровенничался, балабол. — Чонин качает головой, цокает и дружески пихает Ифаня в плечо. — Запугал мне мальчика страшилками, а он теперь шарахаться от меня будет. «Будет. И без этого бы шарахался» — мельком проносится в голове у Кёнсу. — Оставь-ка нас. — заговорщически ухмыльнувшись и похлопав помощника по плечу, низко произносит бандит, и принц вздрагивает, когда в считанные секунды за Крисом захлопывается дверь. Наследник замершим кроликом стоит на месте, не решаясь оторвать взгляда от собственного отражения напротив, но откровенно опасаясь встретиться там с хищными глазами убийцы. — Ч-что? — нервно дёрнувшись, тихо, почти неслышно произносит принц, когда в зеркале появляется отражение мягко, но мрачно и зловеще улыбающегося Чонина. Он тёмным пятном легко и бесшумно подплывает ближе, и Кёнсу стремительно оборачивается, делая несколько шустрых шагов назад от приближающегося парня. Пульс учащается, звонко барабаня в ушах, а в горле пересыхает и неприятно горчит. Чонин надвигается на него мягко и неспешно, как большая хищная кошка. Кёнсу пятится до упора, пока не чувствует сквозь жесткую ткань жилета холодную поверхность стекла, после окидывая надвигающуюся угрозу коротким боязливым взглядом и громко сглатывая. Чонин замирает в метре от принца, и его улыбка становится теплее. — Ты не сможешь бегать от меня здесь вечно. — манерно качнув головой, усмехается бандит. — Да и трогать я тебя не собираюсь. Только поговорить. Пока, по крайней мере… Принц хмурит брови, поглядывая на мужчину искоса, с недоверием. Тот стоит перед ним в по-мальчишески беззаботной позе, засунув руки в карманы идеально-выглаженных чёрных брюк. — Мы можем поговорить и не нарушая моего личного пространства, разве нет? — презрительно щурится Кёнсу, не без усилий опуская плечи в попытке создать впечатление полнейшего спокойствия. — Веришь, у меня отличный слух. Чонин прыскает со смеху, обнажая белоснежный оскал, и в наигранном смущении проводя рукой по шапке блестящих тёмно-каштановых, почти чёрных, волос. — Что ж, принцесса, будь по-твоему. — с кроткой игривостью выдаёт бандит. — Видишь ли, у меня есть пара новостей, но тебе далеко не каждая из них покажется радостной. — Вижу, кто я, ты всё-таки знаешь. — бурчит насупившийся от униженного обращения принц, заранее прекрасно зная ответ на свой вопрос. — Конечно, Кёнсу, я знаю. — повседневно, как давний приятель, выдаёт Чонин и сверкает глазами. — Могу рассказать про тебя гораздо больше, чем, возможно, ты сам про себя вспомнить сможешь. Принц на мгновение округляет глаза и скользит спиной вдоль по зеркальной стене, перебирая заплетающимися ногами и чувствуя колющееся иголками внутреннее напряжение. Тешить себя не приходится, ведь по воле дядюшки Кёнсу — серая, мало кому интересная личность. Он — наследный принц не так давно великой империи, в тени запрятанный регентом, пытающимся на протяжении всего своего правления избавиться от потенциальной и единственной угрозы. Никто никогда не знал о Кёнсу больше, чем он позволял о себе знать, а позволял он не многое. Так что же может быть известно прибывшему из городских страшилок Кровавому принцу? Да и зачем он, весь из себя такой малозначительный, вообще понадобился кому-то, вроде этого типа? Юноша глухо всхлипывает, морща нос от осознания того, что парень перед ним, скорее всего, счастливый извращенец, заимевший себе в игрушки мальчика голубых кровей. Бандиты, вроде него, обожают уникальность и вычурность. У них в природе заложена непреодолимая страсть к ощущению превосходства над другими. В таком случае Кёнсу лучше придумать скорейший способ самоубийства, потому что в живом состоянии позволить осквернить своё тело он совершенно не готов. — Что тебе от меня нужно? — шипит принц, чёрными от страха глазами вцепляясь в медлительно и мягко наступающего зверя. — А сам подумай. Кёнсу плавно переводит взгляд на бесшумно скользящие по полу до блеска начищенные ботинки и теперь внимательно следит за их движением, чтобы ответно продвигаться в противоположном направлении вдоль стены. Кажется, именно это заставляет Чонина звонко усмехнуться. — Государство у нас обедневшее, а я, как монарх, да и просто как мирный житель, никому не интересен, так что ни о каком выкупе речь идти не может. Да и какой выкуп, если ты сам платил, чтобы я оказался здесь. — вслух рассуждает принц, настороженно наблюдая за неспешно приближающимся зверем. — Карту сокровищ в голове не ношу, здоровье на четверочку с натяжкой, так что, по сути, я экземпляр совершенно бесполезный. Кёнсу догадывается, чем в самом деле мог бы заинтересовать кого-то, вроде Чонина, но ни за что не озвучит этого вслух. Он поднимает беспомощно глаза, полные отчаяния на бесстыже разглядывающего его бандита. В чужой ухмылке, сквозящей беззастенчивым нахальством и чем-то, что у Кёнсу не хватило бы невоспитанности понять, принцу чудится что-то отдалённо знакомое. Отзвук какого-то невнятного воспоминания шелестит в его мозгу, но так и не найдя выхода к свету, скрывается во тьме подсознания. — Что ж, — выдаёт Чонин, коротко по-солдатски замирая на месте, чем заставляя принца вздрогнуть. — Вы, ваше высочество, кое в чём ошибаетесь. А именно в том, что ваша личность, как монарха, не несет ни капли значения. Это… не так. Наследник так и замирает, когда расстояние, отделяющее его от хищника, в одно мгновение решительным шагом сокращается до щекочущего нервы полуметра. Кёнсу весь сжимается, чувствуя прикосновение холодной ладони к своей щеке, но не находит в себе и крупицы силы для того, чтобы скинуть её и умчаться в другой конец комнаты. Шершавые и немного огрубелые пальцы скользят по бархатной щеке с трепетной осторожностью, пускают по взмокшей спине стаю крохотных мурашек. Принц перестаёт дышать. Он не осмеливается поднять взгляд, потому что знает, что над ним потешаются. И это до омерзения оскорбительно. Чонин смотрит на него внимательно с прищуром, а на дне его золотистых глаз бурлит что-то смертоносное и горячее, — раскалённая магма, грозящаяся вот-вот выплеснуться на поверхность и погубить всё живое, что встретится ей на пути. Кёнсу был бы первым. — Договор аннулируется в полночь, и ты снова станешь единственным наследником, кем в принципе, и без этого по праву являлся. — шепчут сухие пухлые губы в считанных миллиметрах от соприкосновения, огненным дыханием опаляя нежную кожу у уха, и Кёнсу страдальчески заламывает брови, чувствуя себя маленьким зайчиком, загнанным в угол большой и страшной лисицей. Его совершенно не волнует, про что идёт речь, он просто хочет сбежать отсюда. Ему страшно. И это жуткий, первобытный страх, лишающий разума, заставляющий дрожать. — Кёнсу, знаешь… — щебечут совсем близко от губ. — Я думаю тебе не помешало бы скинуть с себя все эти отвратительные лохмотья… Принц вздрагивает, когда чужая ладонь, скользнув вниз по плечу, подцепляет края расстёгнутой жилетки с очевидным намерением её снять. — А теперь, — бодро с ребяческим задором переключается Чонин, отстраняясь от побледневшего до мучнисто-белого Кёнсу. Он делает пару шагов в сторону ванны, попутно избавляясь от чёрного плаща и перекидывая его за ворот через крепкое плечо. — Не хотел бы ты принять ванну? Терпеть не могу чёрный душок, а ты весь пропитан этой дрянью. Принц теряет равновесие и, облокачиваясь рукой о зеркало, медленно сползает на пол. Его всего будто лихорадит. Чонин оглядывается на шум и широко улыбается. — Я прекрасно знаю, что принцессы в наш век очень чистоплотны и лишний раз принять ванну ни за что не откажутся. Позволь мне позаботиться об этом. С трудом сжав пальцы в кулаки, Кёнсу даёт себе мысленные указания взять себя в руки. Чонин вовсю уже возится с ванной, только как-то вслепую, потому что Кёнсу действительно почти физически ощущает на себе его внимательный взгляд. И это чувство ни на мгновение не покидает его. А Чонин, правда, страшный. Как смерть, как сам дьявол. Кёнсу внезапно яростно зажигается безумной, сумасшедшей идеей, — что медлить нельзя, нужно скорее делать отсюда ноги. Медленно поднявшись, принц осторожно шагает в сторону двери и на мгновение замирает. Только на мгновение, потому что сразу же срывается и на бешеной скорости несётся к двери. Со спины раздаётся пара коротких хлопков — Чонин с непроницаемым безразличием в лице хлопает в ладоши — и свет резко отключается. Кёнсу голосисто ахает, тут же закрывая рот обеими ладонями. Комната погружается в полнейший мрак, ни малейшего просвета, — сплошная чёрная пустота. Где-то позади скрипят рубильники от воды, и принц понимает, — это Чонин, по-прежнему находящийся в том конце комнаты. Не имея ни минутки на раздумья, Кёнсу просто срывается вперёд, ведь когда погас свет, ему оставались считанные метры до того, чтобы добраться до выхода. Принц кротко улыбается сквозь темноту, когда выставленные вперёд руки натыкаются на древесную поверхность. Шустро нащупав холодные металлические ручки, Кёнсу судорожно дёргает за обе по отдельности и вместе, но они не поддаются ни в какую. Тогда он морщит нос и изо всех сил толкает двери, но всё так же безуспешно. Они просто заперты. «Чёрт» — Как глупо. — в искусственной обиде произносят всё с того же дальнего угла. — Но так очаровательно. Одинаково сильно люблю и пятнашки, и прятки. Принц прижимается спиной к двери, старательно вглядываясь в темноту комнаты, но бесполезно. Всё бесполезно. Перед глазами сплошное чёрное пятно. — Хочешь… чтобы я водил, а? Кёнсу? — принца пробирает от этого голоса до дрожи, особенно в расплывшейся вокруг темноте. — Эта мысль мне по душе. Принц всхлипывает, когда слышит в нескольких метрах от себя смеющееся: — Спрячься получше, я почти тебя поймал. Кёнсу зажимает рот ладонью, стараясь не выдать своего отчаяния, хотя слезы уже полосуют по щекам. За что ему всё это? Он аккуратно привстает на ноги и вдоль стены перебегает к шторам, дёргаясь от очередного смешка. — Такой шумный. Кёнсу быстро избавляется от скрипучих ботинок и лёгкими шажками пробегает к противоположной дверям стене. Он не понимает, зачем всё это, потому что бегать от Чонина бесконечно — невозможно, но и просто так сдаваться не хочется совсем. — К сожалению, бесполезно. — подначивает стремительно приближающийся голос. — Я вижу каждую складочку на твоей рубашке. Принц, поддавшись адреналину, усмехается, потому что этого не может быть. Чонин комментирует каждый шаг нерасторопного Кёнсу, старающегося внимательно прислушиваться к голосу и ускользать от него в противоположном направлении. И это работает, пока юноша не спотыкается на ровном месте и не летит прямиком в распахнутые объятия. — Поймал. — смеются прямо над макушкой, крепко обхватывая сильными руками худенькую талию. Пальцы сжимаются и обжигают кожу через несколько слоёв одежды. У Кёнсу сбивается сердцебиение, потому что Чонин порывисто и крепко прижимает его к себе. Капкан захлопнулся. Принц совершает несколько неудачных попыток избавиться от стальной хватки на талии, но ничего не выходит. Несколько раз чертыхнувшись и стукнув бандита кулаком по груди, Кёнсу пытается успокоиться. Куда больше нервирует, что Чонин не произносит и слова, лишь утыкается подбородком в волосы принца и одиножды шумно вздыхает. — Руки убери. — рычит, внезапно осмелев, Кёнсу, снова начиная вырываться и на этот раз на удивление удачно. Его тяжёлое дыхание эхом расходится по тёмной комнате, а сердце всё никак не хочет успокоиться, бьётся болезненно и громко. Глупое. И без этого страшно. По ощущениям Чонин, шаркнув ботинком, просто замирает на месте. Принц делает осторожный шаг назад, затем ещё один и срывается по памяти в сторону увешанных тяжёлыми шторами окон. Налетая на грубую бархатную ткань, Кёнсу тянет её на себя, стараясь пролить на тьму комнаты хотя бы капельку света. Спустя пятиминутную возню, наследник почти радуется, потому что может хотя бы что-то видеть. Правда, радоваться в итоге тоже особо нечему, так как стёкла оказываются практически наглухо оклеены толстыми слоями старых газет и прочими обрывками макулатуры. Кёнсу тяжело дышит и делает пару шагов назад, опускаясь на пол. Чувство отчаянного страха скребется внутри, не давая покоя. Так безумно хочется домой. — Если будешь послушным, — раздаётся низкий голос позади, — к полуночи покинешь это место. Принцу вовсе не хочется знать, что в его, Чонина, понимании означает слово «послушный», но всё равно оборачивается во мрак комнаты и, глубоко вдохнув, еле слышно отвечает: — Враньё. Почему я должен поверить тебе? Кроткая усмешка и через мгновение принц шокировано наблюдает за разгоревшимся прямо напротив изголовья ванны камином, что опаляет тьму комнаты дьявольским красным. Чонин стоит на том же самом месте с холодной ухмылкой на губах. Красный свет от огня пляшет бликами на тёмной коже, делая её хозяина похожим на самого Люцифера. Кёнсу поражённо охает. Наверное, это действительно сон. Затянувшийся кошмар. — У тебя нет выбора. — сладко протягивает хищник. У Кёнсу перехватывает дыхание, когда Чонин с насмешливой ухмылкой на губах приказным тоном говорит ему раздеваться.

…

— От тебя не так уж и много требуется, принцесса. — скалится Кай, выжидающе оглядывая своего сладкого пленника. — Я кое-что знаю о специфике жизни королевских особ, поэтому решил, что ванна поможет тебе немного расслабиться. Просто разденься и искупайся. И после я с превеликим удовольствием избавлю свой замок от аристократского духа. — Блефуешь. Ты хоть сам слышишь, что говоришь? — фыркает Кёнсу, недоверчиво прищуриваясь. Звучит, однако, слишком хорошо, чтобы быть правдой. — Не похоже, чтобы ты заплатил десять миллионов только для того, чтобы попялиться на обнажённого парня. Чонин мрачнеет на мгновение, а после приподнимает бровь и звонко усмехается, беззаботно пожимая плечами. — Не мог упустить шанса полюбоваться тобой в столь непристойном виде. Кёнсу передёргивает от растаявшей на греховно-пухлых губах заговорщической улыбки. Он давится воздухом и скользнувшими зубами прокусывает щеку, остро ощущая, как уши пылают от стыда. Чонин выглядит настолько расслабленным и нахальным, что один только его вид заставляет Кёнсу чувствовать себя до глубины души оскорблённым. Ладони потеют, сердце колко стучит где-то в горле, в груди полыхает пожар, а Чонин всего лишь только смотрит на него своими пылающими порочным пламенем глазами. — Да прям. — цедит Кёнсу. Слишком подозрительно. Десять миллионов золотых… Он даже визуализировать этого не может. Заплатить столько за то, чтобы унизить его? Чтобы посмотреть на то, как он… купается? — Вопрос денег сейчас волнует меня в последнюю очередь. У меня их так много, что я могу позволить купить себе какую-нибудь не самую маленькую страну, и их всё равно останется много, но мне это совершенно неинтересно. И тем более плевать, сколько и на что эти деньги уходят. А вот, скажу по секрету, посмотреть на обнажённого корейского наследничка До Кёнсу моя давняя прихоть. Считай это сделкой. На последних словах Чонин облизывается, а его диковатые узкие глаза сверкают, как у кошки. Ну, допустим, — рассуждает принц, — перспектива лишний раз отмыться от того позора, что ему пришлось пережить на чёрном рынке, в принципе, весьма привлекательна, однако момент, что этот ненормальный собирается внимательно за процессом наблюдать, да и, не дай Бог, ещё руки распускать начнёт, совсем Кёнсу не по душе. Однако если существует хоть мизерная вероятность того, что его действительно отпустят… Принц, наверное, готов потерпеть. — Я клянусь, — с серьёзным лицом выдаёт Чонин, подхватывая чужую неуверенность. — Если тебе от этого станет лучше. — Чёрт. Ладно. — шипит доверчивый парень, подходя к серебряной ванне почти вплотную и неуверенно приспуская с плеча раздражающий пахнущий каким-то дешёвым мылом жилет. — Но… Кёнсу поднимает серьёзный взгляд на внимательно следящего за ним парня и искривляет губы. — Тебе обязательно тут стоять, да? Чонина потряхивает в немом смехе, а его изогнутая белозубая улыбка больше напоминает звериный оскал. — Что же это за сделка тогда? Кёнсу невесело поджимает губы. «Что ж… Попробовать стоило» — Я имею в виду. Ты мог бы отойти и подальше. — Плохое зрение. — Лжёшь. — Вовсе нет. Кёнсу стреляет в бандита озлобленным взглядом и скрипит зубами, пытаясь собраться с духом, чтобы поскорее уже с этим покончить. — Тебе лучше поторопиться, принцесса. А то я ведь и передумать могу. Кёнсу коробит от вновь услышанного в свой адрес «принцесса», он даже собирается снова выказать по этому поводу своё недовольство, однако так и замирает с распахнутым ртом, когда Чонин, вальяжно откинувшись на зеркальную поверхность стены, плавным кошачьим движением обнажает зацелованную солнцем до бронзового отлива грудь, как бы вроде просто разминая мощное плечо. Бездонные тёмные глаза, ярко отражающие алый цветок пламени, с долей какой-то обидной иронии мёртвой хваткой вцепляются в принца. От этого взгляда сердце не на месте. Кёнсу звучно цокает и резко, характерно избалованной девице, отворачивается, теперь наблюдая перед собой ослепляюще-красочное, но спокойное, не такое как в диких глазах, пламя в трескучем камине. В твёрдом намерении на Чонина больше не смотреть, принц активно, по-детски небрежно практически срывает с себя рубашку, мелко дрожа всем телом. Чужой взгляд чувствуется почти физически. Он скользит жаром вдоль плавной линии позвоночника, точно большие горячие ладони, мягко, едва ощутимо облизывает каждую родинку, оглаживает молочные покатые плечи, спускается вниз по тонкому предплечью до кончиков изящных пальцев, а после мажет выше, возвращаясь к выпирающим на шее позвонкам. Лёгкие сводит тихим спазмом, а коленки начинают дрожать, — так, что стоять спокойно практически не выходит. Принц никогда не испытывал ничего близкого, и, если подобная пытка — цена его свободы, он теперь не уверен, что действительно сможет вынести её. Когда до полной наготы остаётся избавиться лишь от нижнего белья, принц стушёвывается и бледнеет. Он предпочел бы стянуть трусы уже стоя в самой ванне, чтобы сразу же усесться в ней и не демонстрировать этому извращенцу самое сокровенное, или того лучше от греха подальше залезть в воду прямо так. К сожалению, очевидно, что ни первый ни второй вариант Чонин не одобрит. И всё бы ничего, они же оба парни, однако Кёнсу прекрасно осознает, как именно этот ублюдок настроен по отношению к нему и всей этой ситуации. Глубоко вдохнув, принц зажмуривается и всё-таки избавляется от нижнего белья, тут же чувствуя как чужой взгляд порхает на белоснежных ягодицах. — Повернись. — твёрдо и утробно требует Чонин, но Кенсу лишь тяжело сглатывает от скопившейся горечи на кончике языка и прикрывает ладонями промежность, тут же вздрагивая, когда хищник резко и как-то чересчур озлобленно выдаёт: — Не смей. Кёнсу кидает на бандита злобный взгляд через плечо, а тот с погасшей улыбкой выжидающе дёргает опущенными бровями. Нашёл себе развлечение. — Хорошо-хорошо. Я понял. — не выдерживает Кёнсу и, в свободной манере приподнимая руки, заставляет себя обернуться. Чужие губы тут же плавятся в масляной улыбке, а глаза, скользнув ниже, прищуриваются, чем взбешивая и без того вскипающего парня. — Хм. Ну допустим. Кёнсу так и порывает сказать какую-нибудь гадость в ответ, но вместо этого он только фыркает и быстро запрыгивает в подостывшую воду. Как ни странно, ванна действительно расслабляет. Принц даже позволяет себе тихий стон удовлетворения. — Это не простая вода. — хрипло у самого уха «исподтишка» шепчет Чонин. Кёнсу ошарашенно подскакивает, плотно прижимаясь к противоположной стенке. — И что же с ней не так? Чонин мирно свешивает локти с бортика ванны и укладывается на руки щекой, словно бы глубоко о чём-то задумавшись. Кёнсу своими настороженными чёрными глазами пытается прожечь в парне дыру, но тому хоть бы хны, — не смотрит даже. — На самом деле ничего страшного. В ней намешаны различные лечебные травы, но с кое-чем немножко более интересным. — на последних словах Чонин расплывается в широкой улыбке и смотрит строго прямо на принца. Тот, к слову, даже не знает, как ему реагировать на подобные слова. Что там может быть такого интересного? Какой-нибудь яд? Но в этом ведь нет смысла, верно? Кёнсу как-то успевает поотвыкнуть от мысли, что его могут убить, снова впадая в свои королевские амбиции, но ведь опасность не миновала. Кто знает, что у этого психа на уме? Может, под словами «избавлю от аристократского духа» он имел в виду что-то в таком роде… — Правда? — взметнув брови, саркастично тянет Кёнсу. — Тогда я, пожалуй, уже достаточно чистый. — Ну-ну, не так быстро. — цокает Чонин, когда принц рывком приподнимается над водой, чтобы вылезти из ванны, демонстрируя при этом свои порозовевшие от горячей воды ягодицы. Бандит чуть склоняет набок голову и щурится с довольной улыбкой на пухлых губах. — Куда же ты, а? Принцу не хватает времени, чтобы должным образом возмутиться, как Чонин с силой тянет его за ошейник, лишая кислорода, и заставляет откинуться назад прямиком в крепкие руки, тут же скользнувшие вдоль нежной влажной кожи на спине. — Ч-что ты…? — хрипло вскрикивает Кёнсу, пытаясь восстановить дыхание от лёгкого, но резкого удушья. — Не трогай меня. Он пытается освободиться, но зверь держит крепко, — так, что Кёнсу приходится только беспомощно рыпаться в горячих руках. — Сам виноват. — будничным тоном выдает Чонин, притворно вздыхая. — Тебе не следовало быть таким застенчивым. Тогда бы, возможно, и я бы не проявлял инициативу. Кёнсу рвано выдыхает, когда Чонин душит его ответ, дёрнув за ошейник, а после скользит длинными пальцами к рёбрам, нежно оглаживая бархатную кожу впалого живота, почти невесомо, — до мягкой щекотки и волны мурашек. — Перестань. — хрипло требует принц, искривляя губы в подобии оскала. — И не подумаю. — хмыкают в ответ. — Не стоило тебе дразнить палача. Кёнсу пытается увернуться от чужих рук, но массы его неокрепшего совсем ещё подросткового тела совершенно не хватает на то, чтобы сопротивляться кому-то вроде Чонина. Он отчаянно вцепляется в коричневую кожу чужих рук, впиваясь ногтями в намерении заставить парня ослабить хватку, но в итоге лишь чувствует, как немеют от усердия собственные пальцы. Чонин неприкрыто смеётся над ним, а Кёнсу бросает то в жар, то в холод, и на лице застывает маска болезненного отчаяния. Он был готов к чему-то даже более унизительному, но не был готов к тому, что его собственное тело начнёт так активно отзываться на чужие ласки. Мужские ласки. — Чего-то ты притих. — хохочут над ухом. — Настолько приятно? — Заткнись. — рычит принц, ощущая, как кровь приливает к щекам, и уши вот-вот воспламенятся. Голова идёт кругом, а тело обмякает и немеет, как от алкоголя. Кёнсу облегченно вздыхает, чувствуя как жар чужого тела покидает его, а глухой стук ботинок отдается эхом в затуманенной голове. Чонин скрывается где-то за спиной, но вскоре возвращается. — Что за игры у тебя такие? — ругается принц, перекидывая ногу через бортик, чтобы выскользнуть из воды. Чонин снова показывается перед глазами, держа в руках стеклянную банку с какой-то жижей и полностью игнорируя слова принца. Проследив за движением чужого взгляда, Кёнсу хмурится и резко спускает ногу обратно в воду. Чонин одёргивает руку и, по-лисьи сощурив глаза, улыбается. Принц фыркает и смотрит на парня перед собой сердито и мрачно, но тут же оживлённо дёргает бровями, изумлённо распахивая глаза, когда тот делает стремительный шаг в его сторону и, засучив рукава, склоняется прямо над Кёнсу, — так близко, что их носы практически соприкасаются. — Тебе помочь помыться? — Нет уж, обойдусь. — Однако же помогу. — Будто бы Кёнсу и в самом деле кто-нибудь спрашивал не зазря. Бесит неимоверно. — Ни о чём подобном речи не было, так что перестань тянуть ко мне свои клешни и выполняй условия, — сердито на одном дыхании выпаливает принц, когда Чонин выливает на руки немного гелевой жижи и начинает растирать её между пальцами до образования пены. — Уговор был о том, что я раздеваюсь и купаюсь при тебе, после чего ты меня отпускаешь. Не ты ли… — А. Ты об этом. — будто бы действительно запамятовав, небрежно отмахивается Чонин. — Знаешь, я передумал. Забудь. — Что?! — Кёнсу задыхается от вскипевшего возмущения и приподнимается над водой, намереваясь вылезти. — Но так нельзя. Ты дал слово. — Не давал. — Ты даже поклялся… — А доказать сможешь? Принц меняется в лице, буравя мужчину перед собой тяжёлым убийственным взглядом. — Подлец. — Подмечено верно. — в чужой заигрывающей ухмылке принцу чудится вдруг нечто угрожающее. — Я — подлец. И твой хозяин. Если помнишь. — забыть такое сложно. — Так что советую тебе впредь не ставить под сомнение мой авторитет, общаясь в таком тоне. Более это я обсуждать не намерен. Чонин выглядит предельно серьезным, но в то же время в его взгляде, надменно опущенном на Кёнсу, ясно считывается какая-то прямая детская насмешка. С ним действительно сейчас играют и никак по-другому этого не назовёшь. Вообще-то он ждал, конечно, что тот его обманет, но надежда всё равно была, — крохотная, наивная, — а теперь у принца даже её не осталось… — Да пошёл ты… — бурчит еле слышно Кёнсу, намереваясь вылезти из ванны, но его моментально со смешливым «куда?» за плечи роняют обратно. Принц резко откидывается и, поскальзываясь, плюхается в воду, разбрызгивая её несильным потоком во все стороны. Чонин растерянно хлопает глазами, а после заливисто хохочет во весь голос, когда красный как рак Кёнсу, протирая глаза, выныривает из воды и хватает ртом воздух. — Эй! — возмущается Кёнсу, отфыркиваясь от стекающей с волос воды. — А если бы я сломал себе что-нибудь? — Даже для принцессы ты слишком много возмущаешься. — Ни за что бы не поверил, что великий и ужасный Ким Чонин вечерами развлекается подобным образом. — откашливаясь, игнорирует парень. — Он и не развлекался. — хихикает бандит, устраивая намыленные ладони на дрогнувших от прикосновения узких плечах. — До сегодняшнего дня. Кёнсу вздрагивает всем телом, когда чужие руки с нажимом начинают растирать мыльный раствор ниже от груди до пупка, как-то излишне внимательно омывая кожу вокруг твёрдых маленьких сосков. Сопротивление становится мутным, невнятным, перед глазами плывет, а мысли в голове путаются, смешиваясь в беспорядочную бессмыслицу. Он чувствует, как расслабляется всё его тело, каждой клеточкой, каждым нервом. Словно после стакана сока зимней ягоды, который ему давал хилер, когда принц мучился от бессонницы. И это неописуемо хорошо. Настолько, что пальчики на ногах в приятной судороге поджимаются, а с губ слетает расслабленный вздох. Большие горячие руки ласкают так умело и так сладко, что принц практически засыпает в этих объятиях, пока не ощущает вдруг, как твёрдые пальцы начинают массировать его размякшие в воде ступни. — С-стой… — придушено выдавливает из себя Кёнсу, слабо одёргивая ноги и чувствуя как это движение тяжёлым, почти болезненным звоном отдаётся во всём теле. Голову словно сжали в тиски, сердце заходится бешеным ритмом, а перед глазами плывёт и двоится. И вовсе не чужие прикосновения этому виной… — Не трогай… там. Ступни всегда были у принца слабым местом, но Чонина подобная реакция, кажется, только больше раззадоривает. Он склабится во все зубы, и эта улыбка возвращает лицу диковатое, хищническое выражение. — Что такое? — прищурившись, — Неужели у принцессы чувствительные пяточки? Чонин мягко вытаскивает одну ножку из воды и, не сводя заигрывающего взгляда с опьянённого Кёнсу, чересчур медленно и слишком бесстыдно проводит по белоснежной пяточке горячим влажным языком, что тонкой режущей вибрацией проходит по всему телу и заставляет принца томно выдохнуть. Чонина явно заводит то, как отзывается чужое тело на подобные ласки, и он буквально всасывается в нежные ступни, по очереди лаская их своими пошлыми губами. Кёнсу с трудом подавляет в себе рвущийся из груди стон. Его дёргает из стороны в сторону, а каждое прикосновение посылает по коже новые и всё более мощные разряды. Наконец решив оставить чужие ноги в покое, Чонин, всё также глядя прямо в лицо Кёнсу, облизывается и прикусывает нижнюю губу. Сверкает своими кошачьими глазами и подкрадывается ближе. Огонь в камине понемногу догорает, постепенно погружая комнату во мрак, но у Кёнсу почему-то чувство страха атрофируется. Как и большинство других чувств. Он вглядывается в темноту перед собой и поклясться готов, что дикие чониновы глаза действительно светятся своим родным алым пламенем. Ослабевшие тонкие руки заводят над головой, продолжая облапывать в районе груди, рёбер. Горячее дыхание обжигает ухо, и Кёнсу тихо всхлипывает, не в силах понять, что происходит с его собственным телом, активно реагирующим на чужие непристойные ласки и утратившим способность хоть как-то этому противиться. Когда под животом начинает приятно потягивать, принц находит в себе последние силы, чтобы выдавить: — Остановись… Лицо Чонина искажается иронической усмешкой, но это остаётся без внимания Кёнсу. — Это же грех… мужеложство… — как в бреду, с плотно зажмуренными глазами, — Я не смогу вынести этого… Не смогу… Лицо крупно полосуют горячие слезы, но принц этого не чувствует, зато чувствует прижавшийся щекой к его щеке Чонин. Он шумно хмыкает, а после, прислонившись влажными губами к аккуратному ушку, шёпотом произносит: — Я всего лишь помогаю тебе помыться, а ты себе уже невесть что напридумывал, грязный мальчишка. Кёнсу проглатывает пару оскорбительных фраз в ответ, так внезапно улетучивающихся из мыслей, и мягко роняет голову на плечо, когда в глазах внезапно чернеет. Последнее, о чём он успевает подумать перед тем как отключиться, — что же именно было подмешано в этой проклятой воде…?