Royal emblem

IV

110 год — год Луноликого зверя середина лета

      Кёнсу сидел сгорбившись на бархатном пуфе в отцовском кабинете и со скучающим видом ковырял туфлей ковер. После его грандиозного участия в спектакле, Лу-Гуа разозлилась так сильно, что по окончании своих эмоциональных громогласных причитаний, заперла сына в комнате, строго наказав с места не сходить и думать хорошенько над своим возмутительным поведением. Она пыталась воззвать к его совести, и хотя в действительности принцу было ни капельки не стыдно за то, что он сделал, он всё же понимал прекрасно, что извиниться перед матушкой придётся. Иначе не видать ему августовской поездки в Чжунго, как своего коротко стриженного затылка. А ведь он так долго и терпеливо ждал, что отказаться от неё в пользу неугомонного детского тщеславия было бы самой настоящей глупостью. Поэтому, вместо того, чтобы в самом деле раскаяться, принц сидел и с натужной задумчивостью на лице подбирал в голове правильные слова. Убедительные слова. — Такие, которые не дадут матушке усомниться в его искренности. Время тянулось медленной мукой, и Кёнсу уже от нечего делать прошёлся пару раз по комнате, напевая незамысловатую песенку из детского спектакля, на который месяц назад водил его Тангун. Большой роскошно обставленный кабинет нагонял на мальчика неописуемую нечеловеческую скуку, потому что здесь совершенно нечем было заняться, окромя как смотреть в окно или разглядывать картины на стенах. И то и другое казалось Кёнсу настолько утомительным и безрадостным, что он раззевался во весь голос, широко разинув рот. И кто бы знал, сколько ещё ему предстояло просидеть в этой ужасной комнате в унылом одиночестве. С улицы доносились в беспорядке голоса, множество голосов. — Люди вовсю готовились к фестивалю летнего солнцестояния. Кёнсу всегда поражался, как кого-то может так сильно восхищать настолько банальная вещь как закат или картина осеннего леса, например. Людям, способным проникнуться прелестью природы, Кёнсу жёстко выносил вполне однозначный вердикт — чудаки. Сам он никогда не умел по-настоящему искренне оценить красоту окружающего его мира. Да, он готов был признать, что пейзаж вишнёвых садов по весне, так замечательно открывающийся панорамным окном в его спальне, действительно прекрасен, но природа обладала тем типом красоты, понять которую он никогда не мог. Она казалась ему чем-то эфемерным, чем-то неуловимым и совершенно неясным. Кёнсу всегда впечатляли вещи более конкретные и осязаемые — дорогая одежда, игрушки, мебель, женские лица… — такая красота была ему понятна и близка. Такой красотой хотелось обладать, а обладать природой невозможно. Когда скрипнула дверь, Кёнсу вскинул утомлённые скукой глаза на вошедшего. Высокая осанистая фигура замерла в проёме искусной статуэткой, освещённой золотом солнечного света, отважно пробившегося сквозь тяжёлые тёмные шторы. Худой, длинноногий и осанистый… Юноша стройным стебельком тянулся к небу, выставляя напоказ длинную шею и любовно зацелованную солнцем до бронзы кожу груди, что по-обыденности бессовестно была открыта расстегнутой до четвёртой пуговицы белоснежной тоненькой рубашкой. Кёнсу сразу узнал вошедшего, и по детскому личику скользнуло холодное презрение. На бесстыдно загорелом лице просияла наглая ухмылка, после чего парень мягко и бесшумно прикрыл за собой дверь, чтобы в следующее мгновение пройти глубже в кабинет. Самоуверенный, нахальный и абсолютно невоспитанный. — Так-так-так, — проворковал он, обходя принца стороной, — неужели тебя всё-таки отругали? В светло-карих глазах блеснула яркой звёздочкой насмешка, и у мальчика что-то неприятно и пылко сжалось в груди. — Опять ты… — озлобленным тигрёнком прорычал Кёнсу, сердито сведя над переносицей чёрные брови. Ужасный, невыносимый лощёный гордец — Кёнсу ненавидел сыночка Ким Тэ и каждый день громил небеса за то, что Тангун в нём, напротив, не чаял души. — Ох, Кёнсу, это большая трагедия, что некто настолько очаровательный обладает столь бесчувственным сердцем. Люцетий, знаешь, с этим по-крупному оплошал. — театрально протянул усевшийся на рабочем столе, прямо напротив Кёнсу, парень. Принц полоснул взглядом по замятым под чужим весом бумагам, нахмурился ещё сильнее и, вскочив на ноги, попытался спихнуть юношу со стола. — Где ты, по-твоему, расселся? Это стол императора! Мягкая забава обдала чужое лицо, и принц почувствовал в этом глубокое личное оскорбление. Твёрдое и грузное, точно камень, тело никак не хотело поддаваться слабеньким ручкам Кёнсу, а звонкая усмешка обидно хлестнула его по нервам. В щёлочках потемневших глаз опасно сверкнуло, и горячие шершавые ладони крепко обхватили совсем ещё будто бы детские запястья. — Хотя загорелый юноша точно знал, что когда-то в свои одиннадцать выглядел куда грубее и твёрже. Благодаря, отчасти, кипящим жаром юго-западным кровям, которые в болезненно-бледном худеньком Кёнсу совершенно точно отсутствовали. Он был чистокровным ребёнком востока. Но грозным сыночек Ким Тэ, к слову, не казался. Он был высоким, длинноногим, но по-странному изящным, под стать своему отцу, хотя лицом на родителя был совсем не похож. В нём с причудливой харизмой смешались аристократические крови северных народов востока и диковатые — юго-западных. Кажется, — Кёнсу не уверен точно, — его бабушка была чистокровной персиянкой… Этот парень точно яркая дикая лилия цвёл среди блёклых садовых ромашек — бледноликой местной аристократии. При встрече с ним люди обязательно оборачивались — его эффектная внешность привлекала внимание и завораживала. И хотя в Корё, а в Судо — в особенности, существовали вполне чёткие стандарты красоты, диктующие люду, что белая кожа и чёрные глаза — однозначные признаки привлекательного человека, поспорить с тем, что этот юноша действительно красив, было невозможно. Он создавал яркое впечатление пришлого человека, со своей бронзово-смуглой кожей, чёткими линиями носа и подбористым телом. Тем не менее частенько исполнял ведущую роль в отцовских постановках балета и славился самым лёгким среди согрупников шагом, что, как танцору, делало ему немалую честь. За ним всегда безобразными толпами носились девчонки, не самые последние, при том, красавицы Судо, и хотя Кёнсу было на каждую из них глубоко плевать, ему тоже хотелось, чтобы за ним кто-нибудь так побегал. Он был одним из немногих, кто искренне парня недолюбливал, но мог бы поклясться с рукой на груди, что нелюбовь эта была вполне обоснованной… — Отпусти меня… Придурок… — возмущённо пропищал Кёнсу, безрезультатно стараясь вывернуться. Чужое лицо склонилось к нему совсем близко, обжигая взгляд ровным белозубым оскалом. Смуглый юноша нахмурил бурые брови-галочки как-то откровенно игриво, а в его голове, под шапкой вечно растрёпанных выгоревших до светлого каштана волос, перекатывались один за другим хитрые помыслы. — До Кёнсу, — цокает он с нескрываемой насмешкой, — как ты позволяешь себе разговаривать со старшими? Может, мне пожаловаться Гуну, что его младший братик совершенно не умеет себя вести? Кёнсу поддёргивает осознанием. Он смотрит перед собой по-детски испуганно и затравленно, по-прежнему стараясь освободить запястья, а в голове шумным роем мельтешат беспорядочные мысли. Этот парень всегда выкидывает что-то в подобном духе, — шантажирует своей дружбой с Тангуном, зная прекрасно, какое влияние, он-единственный, имеет на маленького принца. А Тангун любит его, сыночка Ким Тэ, слушается исправно и всякий раз по его же милости лепет брату щедрый подзатыльник. Чаще всего, незаслуженный. — Или, может быть, — вновь подал голос парень, расслабляя хватку, чем принц моментально воспользовался, отскакивая в сторону на метр. — Может быть, мне рассказать госпоже императрице о том, что в сущности представляет из себя её родимое дитя? Мне, знаешь, ничего не стоит пойти и посвятить её в твой послужной список. Уверен, она поверит мне. И будет весьма впечатлена. До глубины своего ранимого сердца. Кёнсу одиннадцать, и он не мог не бояться старшего юношу, потому что ему, этому простолюду было уже семнадцать лет. Он сильнее, он хитрее, и у него, несмотря ни на что, превосходная репутация. — Ему верил даже старик До Чжун. Кажется, один только Кёнсу знал или единственный обращал внимание на то, каким этот парень был на самом деле лицемером, прохвостом и, в сущности, гнусным негодяем. Он имел какую-то необъяснимую непреодолимую слабость к измываниям над принцем. Возможно, тешил таким образом своё самолюбие, играя превосходством, потому что стойко сопротивляющийся Кёнсу в определённый момент всё равно ломался. Всегда. И тот, конечно, знал, что это произойдёт. В этот раз тоже. Принц прекрасно понимал, что парень не блефует, и это пугало более всего. Кёнсу не думал ни о чём, а только лишь, — насколько ужасно будет, если матушка в самом деле узнает про все его огрехи. Мальчишку даже не интересовало, почему именно его пытаются шантажировать таким образом. И главное: зачем? Он грустно скривил свои брови и выдвинул вперёд дрожащую нижнюю губку, поднимая на собеседника большие блестящие глаза. Юноша напротив заинтересованно дёрнул бровями. — Ты же… не сделаешь этого… Правда? Кёнсу надеялся, что его природное очарование сможет помочь в борьбе с врагом, но когда дело касалось сына Ким Тэ, это, по правде, не срабатывало никогда. Презренный западнорождённый! Он всегда смотрел на принца с игривым любопытством, будто ждал… чего-то, но никогда не проявлял к нему ни малейшего признака симпатии, да и поблажек не делал тоже. Что-то тянуло его к Кёнсу. Что-то такое, что заставляло его сломя голову нестись по дворцовым коридорам лишь бы только успеть застать принца в холле, чтобы добротно над ним поглумиться. Принц считал его негодяем, испытывающим какое-то невероятное садистское удовольствие от издевательств над одиннадцатилетним мальчишкой, который, к слову, конечно, вовсе не был ангелом, но являл собою человека в сущности мягкого и безобидного. Поэтому вразумительных причин и оправданий чужому поведению Кёнсу найти так и не смог. Юноша на столе выпрямляется в благородной осанке, самодовольство маслом плавится на пухлых губах. — Всё эта хвалёная самовлюблённость звёздочек Величественного века! За свою не столь длинную жизнь принц повидал не малое количество артистов балета, и все они, один к одному, были до глубины души убеждены в уникальности своего непревзойдённого таланта, непостижимой умом красоте и, конечно, невообразимом превосходстве над другими. Сыночек Ким Тэ был именно такой. Выращенный звездой в Величественном веке, он, кажется, был куда более самовлюблён чем кто-либо ещё ему подобный. Но, как говорится, наглость — второе счастье. Он считал позволительным нахальничать и вести себя развязно в присутствии лиц по статусу гораздо выше чем он. Кёнсу расценивал его поведение, манеру речи и даже то, как парень одевался, — чем-то невероятно возмутительным и скабрёзным. Но все остальные всегда отзывались о нём в исключительно положительном ключе. Он делал всё, что хотел, и Кёнсу ненавидел это. Принц почувствовал себя крайне неловко, потому что парень продолжал смотреть на него выжидающе и молчал. Уголок его брови медленно пополз выше, а ухмылка на губах стала откровенней. Кёнсу знал, что это значит, и весь затрясся изнутри, когда парень в безмятежной манере спрыгнул со стола и одарил его холодным взглядом. — Я, пожалуй… Глаза Кёнсу на порядок расширились страхом, он подорвался за парнем и вцепился обеими ладошками в чужой локоть. — Нет-нет, пожалуйста, не говори ничего маме, — заныл он, глядя на длинного танцора снизу-вверх печальными глазами, — не говори, не говори. Я не буду больше тебе грубить. Честно, не буду. Чужое подёрнутое высокомерием лицо смягчается, а губы трогает мягкая, почти добрая улыбка. Юноша кладёт большую ладонь поверх чужих пальчиков, с бережностью отцепляя от локтя, и сжимает одну из маленьких ладошек, поглаживая. — Что, теперь ты будешь послушным маленьким братиком? — с едва скрываемой насмешкой палит артист. Кёнсу передёргивает от услышанного, потому что он, чёрт возьми, не его «маленький братик», но младшенький Ким совсем так не думает в силу того, что, якобы, провёл с принцем всё его детство, поучая и присматривая по указке вечно занятого Тангуна. Это не было ложью — Кёнсу и не отрицал, но это всё равно никоим разом не делало из юноши его старшего брата. Да Господи, он ведь терпеть его не мог! — Не говори так. — пугливо бурчит Кёнсу, желая возмутиться. — Мы не братья. — Конечно, нет. — с долей презрения фыркает парень, крепче сжимая пальцами чужую ладонь. — Быть братьями это так скучно. Мы с тобой… это… — прищурившись в деланных раздумьях, — …мы с тобой — определённо нечто большее, ты так не думаешь? Кёнсу чувствует замершее в груди сердце и с натугой выдыхает застопорившийся в горле воздух. Он не думал так. Он не считал никогда, что их так называемые отношения вообще заслуживают какой-либо классификации, потому что даже та ненависть, которую он предположительно испытывал к Киму, не была настолько ярким чувством, чтобы охарактеризовать их вдвоём, как врагов, или соперников, или неприятелей, в конце концов. В своём сознании Кёнсу всегда обзывал этого парня несносным сынком великолепного Ким Тэ, а также дружком неразборчивого старшего братца, который по неясным причинам лежал к нему всем своим прекрасным сердцем и душой. Принц этого не понимал. — Не дразни меня. — фырчит Кёнсу, нахохлившись, как разозлённый воробей, — Я не хочу грубить тебе. — Как скажешь, — пожав плечами. — Но мне нужно ещё кое-что. Кое-что более ценное. За своё великодушное молчание. «Да как у тебя язык поворачивается назвать своё молчание великодушным, если требуешь за него что-то взамен!» — ругался Кёнсу, наморщив носик, когда смуглое лицо озарилось широкой зубастой улыбкой. Принц рефлекторно отскочил назад, когда к его лицу потянулись рукой. Ким усмехнулся на это, оглядел мальчика с ног до головы и сделал решительный шаг вперёд. Кёнсу попятился от него, пока не врезался ногами в диван и со вздохом свалился попой прямо на любимую мамину подушку с вышитыми бабочками. Сыночек Ким Тэ, времени не теряя, навис сверху, прямо над головой, уперевшись ладонями в деревянную раму на спинке дивана. Глаза принца беспокойно забегали. Юношеская улыбка в тени выглядела как-то по-особому зловеще и до глубины души испугала Кёнсу. — Чего ты хочешь? — отчего-то шёпотом поинтересовался принц, замечая, как улыбка исчезла с чужого лица, уступая место серьёзному несвойственному ему выражению. Юноша оглядел принца немного сердито, но в тёмных глазах его болезненным отпечатком мелькнул отголосок какой-то нежной грусти, которую Кёнсу совсем не умеет и не хочет замечать. — Поверь, — так же шёпотом, — тебе этого лучше не знать. Он облизнул губы и скользнул взглядом по тонкой белой шее, и отчего-то Кёнсу стало очень душно. — Ты можешь… отодвинуться? — но его проигнорировали, не услышав. Кёнсу проехался ладонями по каменной груди, задевая пальчиками горячую кожу, и попытался её оттолкнуть. Тёмное зловещее лицо склонилось совсем близко, когда за дверью послышались приближающиеся голоса. Принц беспокойно дёрнул головой в сторону шума. — Это, наверное, мама… — осторожно предположил он, глубоко вдыхая воздух, чтобы крикнуть громче. — Ма…! — Чшшш, — со злобой прошипел танцор, резво зажав чужой рот ладонью. — Нужно спрятаться. Вдруг это До Чжун. Кёнсу нахмурил брови, а его глаза налились беспокойством. Если это действительно дедушка, то он вполне мог направляться сюда, чтобы отхлыстать мальчика плёткой за то, что тот, участвуя в театральных постановках, позорит семью. — Давай в шкаф. — легко отодвинув чужую ладонь, прошептал Кёнсу и кивнул головой в сторону большого деревянного шкафа с узорчатым матовым стеклом. Юноша поддержал его идею кивком, подхватил мальчика под талию и залез вместе с ним в шкаф. Внутри висела лишь пара отцовских костюмов, которые тот надевал по большим праздникам, и места было предостаточно, чтобы поместиться вдвоём и не дышать друг другу в затылок, но Кёнсу всё равно чувствовал спиной жар тесно прижатого сзади тела и ясно ощущал через ткань своей рубашки длинные твёрдые пальцы. По глухой непроглядной матовой поверхности скользили изящными линиями прозрачные цветочные узоры, через которые обзор на комнату открывался почти идеальный. А спрятавшихся внутри разбойников с той стороны было совсем не видно. Через мгновение дверь в кабинет отворилась, и внутрь под чей-то неразборчивый вопль вошёл безразличный Тангун. Кёнсу разглядел в его лице неколебимую скуку, перерываемую капелькой раздражения. Он выглядел так каждый раз, когда кто-то на протяжении долгого времени пытался промыть ему мозги сущей ерундой. Чаще всего, если этим кто-то была какая-нибудь влюблённая в него девица. Кёнсу фыркнул от нескрываемого облегчения, когда Тангун с усталым видом завалился на диван. — Это всего лишь братик Гун, — радостно прошептал принц, оглядываясь на замершего позади парня. — Нам не нужно прятаться. Он потянулся ладонью к стеклу, чтобы толкнуть дверь, но тут его крепко обхватили поперёк талии и повалили назад, прижимая протянутую руку к груди. — Рано, Кёнсу. — шепнули прямо в ухо, отчего по спине лёгким морозцем проскользнули мурашки. — Он не один. Послушай. Принц дёрнул бровью, прислушиваясь. И, действительно, теперь ясно обратил внимание на то, что вместе с его братом в отцовском кабинете сейчас находилась какая-то писклявая девица. — С ним девушка… — буркнул Кёнсу, переваривая информацию и не беспокоясь о скользящих по талии руках. — Но… мы всё равно можем выйти? — Ты думаешь? — смеётся. — Не боишься помешать им? — Конечно, нет. — не раздумывая, выпаливает Кёнсу. — Ты посмотри на Гуна. Она же его достала. С мгновение в шкафу царит тишина, а после принц чувствует как его сжимают сильнее и рефлекторно вцепляется пальчиками в чужие руки. Потому что дышать тяжело. — Мы сейчас выйдем с тобой из шкафа, но что эти двое о нас подумают? Что мы делали в этом шкафу? — Мы… ничего не делали. Прятались от дедушки. — Они не поверят. Решат, что мы занимались здесь чем-то бесстыдным, Кёнсу, и тогда Тангуну будет так стыдно, что он неделю не сможет даже смотреть на тебя. Кёнсу пробрало холодом от услышанного. Неужели Тангун в самом деле может решить, что они с танцором занимались в шкафу чем-то непристойным? Это было бы ужасно. Принц страдальчески заламывает брови и прикусывает губу. — Так что… нам придётся сидеть здесь, пока эти двое не соизволят уйти. Согласен? Кёнсу не хотел рисковать отношениями с братом. Если существовала хоть малейшая вероятность того, что он мог так подумать… Да ведь и Ким не станет оправдываться перед ним, а примет всё как есть, чтобы лишний раз потом над Кёнсу поиздеваться. Принцу совсем не хотелось представлять, что будет дальше, поэтому он расслабленно выдохнул в чужих руках и, не замечая усмешки, продолжил наблюдать за братом через прозрачные узоры в матовом стекле…

117 год — год Серебряного медведя середина осени

      Просыпается принц в большой мягкой кровати, окутанный теплом пухового одеяла, настолько же уютного, как и его собственное во дворце. — Именно поэтому первые несколько минут сладко потягиваясь, Кёнсу и тешит себя мыслью, что все эти ужасы ему действительно приснились. Осознание приходит внезапно, когда полусонный взгляд скользит по полукруглому потолку с огромной плоской электрической лампой посередине и множеством таких же маленьких по сторонам. Круглый потолок… — Кёнсу улыбается, посапывая и вытягивая ноги. Электрические лампы… — Кёнсу комкает ногами одеяло и блаженно раскидывает в стороны руки. Круглый потолок Электрические лампы Лампы… Потолок… Стоп. Минуточку… Кёнсу хмурится и стремительно усаживается на кровати, бездумным сердитым взглядом осматриваясь вокруг. На голове, как и всякое другое утро, — растрёпанное воронье гнездо, а лицо чуть припухшее и помятое ото сна. Но, чёрт возьми, хорошего и глубокого сна. Едва ли он хоть раз за последние несколько лет спал так же крепко. В голову беспорядочными обрывками вгрызаются воспоминания. Странные, невнятные и забытые, казалось, уже напрочь. Похожие на сон… Старые эмоции захлёстывают отрезвляющей волной, и Кёнсу подбирает колени, утыкаясь в них взмокшим лбом. Принц понимает, что тот парень из прошлого выглядел очень похоже, но он всё же был другим. Лицо, глаза, фигура и голос. — Всё в нём было не таким, как у Чонина. Даже имя у него было специфическое, на необычайно западный манер, и Кёнсу так и не удалось запомнить его. Однако, тот парень был действительно похож… Принц долго пытается сообразить, где именно находится. Судя по форме помещения, это какая-то башня или что-то вроде. Комната светлая, обставлена богато, но без излишеств, даже уютно, если не знать, кому она принадлежит, конечно. С приоткрытого балкона дует свежий, пахнущий осенним лесом, ветер, парусом надувая лёгкие тюлевые занавески. По бокам от кровати — невысокие резные тумбочки с мраморными плитками столешниц, на них — небольшие светильники-торшеры. Чуть дальше от Кёнсу по левую руку, в том же стиле, что и тумбы, — туалетный столик с большим, гранёным по бокам, зеркалом. Справа — резной шкаф, впереди — комод и лакированное белое пианино. Между комодом и пианино — большая побеленная двустворчатая дверь, а чуть левее такая же обычная. Ванная, наверное. Часы на стене указывают на полвосьмого, ни то утра, ни то вечера. Откинув одеяло, Кёнсу оглядывает себя и отмечает наличие на теле тонкой белой рубашки. В голове мыльными картинками мелькают воспоминания прошедшего дня. Чонин… Ванна… Кёнсу… Порозовев, принц морщится и со стыдливым стоном шлёпает себя по лицу. — «Вот позорище» В скрюченной позе Кёнсу сидит около пары минут, а после, отняв ладони от красного лица, распрямляется и скользит ногами на мягкий ковёр. Поднявшись с кровати, принц приятно удивляется, что нигде ничего не болит и не ломит, и маленькими шажками прошаркивает к распахнутой двери на балкон. Горячее лицо приятно обдувается свежим ветром, но Кёнсу это немного отрезвляет… Он подбегает к мощным, выложенным из камня, балконным перилам, и ахает от совершенно незнакомого ему пейзажа: густым разноцветным ковром в ширину и даль раскатился лес, и далеко-далеко на его скрытой туманом границе виднеются растворяющиеся в лёгкой дымке синие горы-близнецы, постепенно окрашиваемые золотом восходящего солнца. «Утро» — хмыкает Кёнсу. Так тихо… и ни души вокруг, чтобы позвать на помощь. Кёнсу устремляет взгляд вниз и ахает теперь от ужаса. Он действительно в башне. В высокой башне. На глаз где-то метров семьдесят, не меньше. «Класс…» Продрогнув от утренней прохлады, Кёнсу приобнимает себя за плечи и пятится назад в комнату. Даже не пытаясь открыть дверь, ведь кажется вполне очевидным, что она заперта, принц потирает затёкшую шею, с ироничным смешком отмечает, что кольцо-ошейник всё ещё на месте, — а то как же —, и проходит к туалетному столику. Идеально-чистое зеркало с идеальным отражением помятого ото сна Кёнсу принца пугает до икоты. Потому что именно в этом зеркале он замечает на шее дорожку из красных отметин, начинающихся под ошейником и кончающихся (ли?) за широким воротом большой шёлковой рубашки. На белой коже засосы выглядят по-настоящему уродливо и дико. Будто расчёсанные до крови последствия ветрянки или следы насекомых. Принц рычит и скалится, потому что, о, Боже, только не это, и медленно оттягивает ворот вниз, ужасаясь всё больше и больше, ибо отметины есть и на груди, и ниже, да и где заканчиваются тоже не ясно. Сердито нахохлившись, Кёнсу комкает напряжёнными пальцами подол тонкой рубашки, приготовившись снять её к чертям и рассмотреть себя полностью, как дверь с замочным щелчком отворяется, и по комнате звонко прокатывается голосистый смешок. — Кажется, мне стоило зайти секундой позже. — хмыкает вошедший. — Но ты продолжай. Я не помешаю. Кёнсу, успевший приподнять рубашку выше бёдер, с секунду в ступоре оглядывает развалившегося в проёме Чонина, что с бодрой заинтересованностью его рассматривает. Принц хмурится сердито и, одёрнув подол, звучно цокает. Замечание о том, что, вообще-то, нужно стучать, мерзкой рыбьей костью застревает поперёк горла. — Что ты сделал со мной? — наступает Кёнсу, оскалившись. — После того, как я отключился, да? Это так отвратительно… — Ой, а что случилось? — строит непонимание Чонин, с невинным видом стремительно надвигаясь на шарахнувшегося в сторону парня. Чонин кажется немного сонным из-за утренних мешочков под глазами, и Кёнсу, наверное, вполне мог бы назвать это милым, будь другой ситуация и Чонин не Чонином. Тёмные волосы уложены в опрятной причёске, голубая в толстую чёрную полоску рубашка идеально выглажена, как и зауженные к низу чёрные брюки, а ботинки так же идеально начищены до матового блеска. А Кёнсу… А что Кёнсу? — Будучи куда благороднее этого мерзавца, — неумытый, сонный и растрёпанный, стоит с возмущенным видом, ещё и ко всему прочему без дезабилья, и ненавидит просто всё вокруг. Что уместно. Оттянув длинным пальцем чужой ворот, Чонин хмыкает, прежде чем получает за прикосновение звонкий удар по руке. — Комарики покусали? Какая жалость. — потирая запястье. — Так и знал, что понадобится балдахин. Кёнсу искривляет губы и с тяжёлым вздохом закатывает глаза. — Комарики? За придурка себя держать не позволю. — А что не так? — приподнимая руки, бурчит Чонин. — Я ведь ничего не делал. — Да. — саркастично заломив бровь, фыркает принц. — А засосы эти я себе сам поставил. Право, это, должно быть, на меня повлияла та трава, которую ты… Так. Минутку. — Эй! — тут же озаряется Кёнсу. — Что за дрянь ты в воду подмешал? Чонин хихикает и в недоумении пожимает плечами. Кёнсу хочется ему врезать. И будь в нём сил больше хотя бы в половину, он бы решился… — На самом деле, ничего серьезного. Там действительно были лечебные травы, ну и ещё сок столетника, но это так… Кёнсу мгновенно мрачнеет и начинает вскипать. «Столетник» — плод столетнего дерева, его сок используется главным образом как… — Ты добавил в воду афродизиак? Чонин только улыбается, заговорщически играя бровями, и Кёнсу не выдерживает: — Ты вообще умеешь быть серьёзным? Невозможно, чтобы в воде был афродизиак. С другой стороны, это желанно объяснило бы принцу его собственное вчерашнее состояние лёгкого головокружащего возбуждения. — Умею. — пожав плечами аки мальчишка. — Я нейтрализовал его действие раствором снотворного мха. У твоего организма слабая сопротивляемость, поэтому ты практически сразу уснул. — Но зачем тебе понадобилось, чтобы я заснул? Сомневаюсь, что только ради того, чтобы проделать эту гадость. — Кёнсу демонстративно оттягивает ворот. — Впрочем, если ты настолько отвратителен… — Что тебе не нравится, принцесса? — фыркает, перебивая, Чонин и оглядывает принца с выраженной надменностью в медовых глазах. — Я имею право делать с тобой всё, что заблагорассудится. Ты — моя драгоценность, моя игрушка… — Игрушка? — задыхается от возмущения Кёнсу, повышая голос. — Я — человек. Я не могу быть чьей-то собственностью. Можешь пристрелить меня хоть сейчас, потому что я категорически не согласен мириться с этим… Чонин смотрит слегка обалдело. Уголок его брови мягко ползёт кверху, а губы снова изгибаются в по-обыденному насмешливой ухмылке. — Что ты, душа моя, я вовсе не собираюсь тебя убивать. — тёплым мурчащим голосом протягивает бандит и глядит при этом так сладко и жарко, что у Кёнсу сбивается дыхание. — Это было бы ужасным расточительством заплатить за душу десять миллионов, а затем просто… убить. Нет, Кёнсу, тебя ждёт иная судьба. — с этими словами Чонин делает шаг вперёд и раскрывает широко свои сильные руки, приглашая в объятия. Принца передёргивает ужасом, он отшагивает назад и чувствует пробегающую по коже мелкую дрожь. — Ну же, иди ко мне. — Не дождёшься. — рычит принц и делает ещё один шаг в сторону. — Не подходи ко мне, слышишь? — Смириться — это всё, что нужно, Кёнсу. Потому что, по правде говоря, у тебя в самом деле нет выбора. Я могу быть нежным, но не терплю полутонов. — Да я… — запинается принц, хватаясь за сердце, точно это помогло бы ему восстановить сбившееся дыхание. — Даже в предсмертной икоте я ни за что не приму этого… Чонин чешет кончик носа, глядя в упор, и хитринки поблескивают на дне его глаз. Он мягко спускает руки в карманы и с заговорщической ухмылкой надвигается на попятившегося принца. Кёнсу пытается выглядеть убедительным в своей сердитости, но это сложно, когда на оппонента приходится смотреть снизу-вверх. Натыкаясь на тумбочку, принц не успевает даже выдохнуть, как его хватают за плечи и опускают на кровать, нависая сверху. Кёнсу начинает брыкаться, уткнувшись кулаками в чужую каменную грудь, когда смуглое лицо голодной пумы склоняется слишком близко к его собственному. Непозволительно, неприлично близко. — Настолько, что принц чувствует исходящий от чужого тела терпкий мужской аромат, которым сам совсем не обладает. — Отстань… — ноет мальчишка, когда его ловят пальцами за подбородок, и уставившись на искривленные оскалом пухлые губы, самодовольно улыбаются. — Не надо… Чонин сияет изнутри, а в сонных ореховых глазах пляшут золотые блики от проникшего в комнату солнечного света. У Кёнсу замирает сердце, когда влажные губы щекотливо скользят по щеке, спускаясь к мочке уха, и касаются нежной кожи на шее. — Ты такой сладкий. — хрипло шепчут в обнажённые ключицы. — Так бы и съел тебя. Целиком бы проглотил. Кёнсу не успевает возмутиться, потому что вот уже несколько дней пустеющий желудок при упоминании о еде издает протяжный умирающий вопль. Неловко ужасно. Чонин отрывается от покрасневшего принца, закрывающего руками лицо, и удивлённо вскидывает брови. — Ой-ой. Кажется, кто-то проголодался. Кёнсу, готовый злиться на свой желудок, решивший возмутиться именно в этот момент, сейчас только благодарен ему, потому что, кажется, именно благодаря этому Чонин отрывает от принца свои смертоносные клешни и резво поднимается с кровати, заправляя на ходу вывалившуюся из брюк рубашку. — Надо бы принцессу покормить… Кёнсу стыдно до ужаса, и он хочет просто спрятаться куда-нибудь подальше от столь явно смеющегося над ним взгляда, но, наверное, некуда… Чонин с секунду смотрит, будто задумавшись, куда-то в пустоту и с расплывшейся на губах самодовольной улыбкой в детском восторге оглядывает вздёрнутую выше колен рубашку Кёнсу. Не таким, — ой, не таким принц представлял себе Кая, хозяина Южной долины. Псих, моральный урод, хладнокровный убийца с густой, местами поседевшей, бородой, — возможно, но не склонный к ребячеству мальчишка. — Я что зашёл, — прокашлявшись, с серьёзным видом вещает Чонин. — Меня сегодня днём не будет, но когда я вернусь, очень надеюсь застать тебя здесь. Кёнсу вздрагивает, когда тональность чужого голоса резко понижается, и отнимает от лица руки, осторожно усаживаясь на кровати. — Словом, даже не пытайся сбежать. Принц с секунду обдумывает все возможные варианты отступления, а, исключая запертую дверь и семьдесят метров под окном… — Куда я по-твоему сбегу? В торговый дом через дорогу? — он слегка ведёт плечами и склоняет набок голову, — Или, может, в булочную за багетом? «Чушь какая…» Чонин игнорирует слова принца и разворачивается в сторону двери, но слегка тормозит, прежде чем покинуть комнату. — Я распоряжусь, чтобы тебе принесли сюда завтрак. Отдыхай. Отдыхать? Как вообще можно отдыхать, находясь в подобной ситуации? — Ну, исключая те случаи, конечно, когда тебя насильно усыпляют при помощи наркотических трав. Когда за Чонином захлопывается дверь, Кёнсу, внимательно прислушавшись, обращает внимание на отсутствие замочного щелчка. Он его, что, таким образом подразнить решил? «Жестокий ублюдок» Принц не знает чем себя занять. Тут даже книг нет, и ему очень хочется выйти отсюда. Хорошо бы, думается, умыться и поесть для начала. Посидев на кровати в состоянии беспокойства около десяти минут, принц поднимается и подходит к двери, предположительно ведущей в ванную комнату…