Royal emblem

VI

      Чанёль никогда не любил малую Европу со всеми её умирающими гнетущими душу безликими пейзажами, отвратительными дорогами и маленькими бедными городишками, большая часть населения которых состоит из нищих попрошаек. Можно даже сказать, что он презирает всё это, ненавидит до глубины души. Он ни за что бы не променял родные уголки востока, пропитанные запахом цветущей вишни и спелых яблок на что-то вроде этого, но Чонину стоит отдать должное, леса южной долины — самые нетронутые места планеты, а потому и дышится здесь как-то по-особенному спокойно и легко. Однако даже всё самое лучшее, что есть здесь, Паку чуждо, ведь он навеки повязан душой с родным городом и уже, наверное, под корень разрушенным домом. И он совсем не такой как Чонин. Чонин — дикий и свободный, «бездомный бродяга», а Чанёль за милую душу сдался бы домашней птичкой какому-нибудь избалованному наследнику корейской аристократии. При том, вполне конкретному. Чонин говорит, что Пак всегда был таким и, скорее всего, он прав, хотя Чанёлю не следовало бы оправдываться таким образом, ведь нравоучения в свой адрес он никогда не слушает. Чанёль уверенно, но неторопливо бредёт по улицам вонючего портового городишки, название которого в очередной раз благополучно вылетает из головы, и задумчиво докуривает самокрутку. Уже поздно. Часов двенадцать или позже. Народ на темнеющих узких улочках редеет, шум стихает, погружая городок в скуку и уныние, но парня это совершенно не заботит. Он направляется в бар, чтобы выпить и расслабиться. Ну и встретиться со старым приятелем, если повезет. Дверь ему открывает Сэм, большой страшный и могучий, но славный весельчак, когда напьётся. Чанёль кивает, здороваясь, и какой-то совсем несвойственной для себя тяжёлой походкой вваливается внутрь. Народу не много, да и те, судя по виду, уже собираются отчаливать. — Добро пожаловать. — на автомате без доли эмоций приветствует молодой бармен, отреагировав на звон колокольчика над дверью, и продолжает увлечённо протирать скрипучие стаканы. Чанёль снимает с головы берет-кепку, вороша пальцами волосы, и широко, немного даже диковато улыбается. Кажется, фортуна сегодня расположена к нему более чем дружелюбно. — Здравствуй, Бэкхён. — с детским восторгом в искрящихся неподдельной радостью глазах здоровается Чанёль; запрыгивает на барный стул прямо напротив сосредоточенного на работе парня и подпирает руками своё счастливое лицо. Усталость как рукой снимает. — Налей-ка мне тёмного. Бармен с подозрительным прищуром оглядывает посетителя, но выглядит при этом абсолютно расслабленным и даже несколько отстраненным. Чанёль щурится в ответ, передразнивая, и надувает губы, едва сдерживая прорезающуюся в уголках улыбку. — Чего это мы такие угрюмые? Проигнорировав, парень с нечитаемым выражением лица выполняет заказ. Приземляя перед гостем пивную кружку с немного большей экспрессией, чем следовало бы, он продолжает как ни в чем ни бывало протирать стаканы. Чёртовы стаканы. Чанёль смотрит пристально и изучающе. Они не виделись где-то месяц или, возможно, даже немного больше. Не то чтобы Бэкхён за это время успевает сильно измениться… По правде, он вообще никак не меняется лет так с шестнадцати, но всякий раз словно мелькает в нём что-то новое, что-то, что не поддается описанию, и Чанёль боится это упустить, хотя с каждой встречей, конечно, упускает всё больше. И это на самом деле чертовски кружит голову, да и, откровенно говоря, бесит. — Выпьешь со мной по старой дружбе? — обворожительно улыбается Пак, сверкая литым из белого золота острым клыком и в дружественном жесте приподнимая пивную кружку. — Я угощаю. Бэкхён поднимает на посетителя усталый взгляд, скользит глазами по пивной кружке, словно задумавшись, и вяло качает головой. — Я не пью на работе. Он кажется каким-то отстранённым, жмёт плечами и больше на Чанёля не смотрит, хотя стоит признать: на Пак Чанёля трудно не смотреть. — Да брось. Это всего лишь пиво. Бармен отрывается от стаканов и пронзает улыбающегося гостя серьёзным взглядом. — Что, думаешь, сделает с тобой Чонин, если узнает, что ты здесь ошиваешься? Чанёль меркнет на мгновение, обдумывая услышанное, а после со звонкой усмешкой перекидывается через стойку, чтобы быть поближе к собеседнику. Бэкхён на это, кажется, никак не реагирует, лишь рефлекторно делает шаг назад во избежание нежелательного контакта. — А ты-то знаешь, что со мной сделает Чонин за то, что я здесь ошиваюсь? Расскажи. Мне интересно послушать. Чанёль не умеет быть серьезным, и это единственное, что Бэкхен хочет ответить, но его опережают: — Знаешь, я ведь и впрямь безумно рискую, находясь здесь, а ты льда холодней и мрачнее тучи. Это немного жестоко с твоей стороны. Да и просто нечестно. Дибильное ухмыляющееся лицо Пака слишком близко, и Бэкхён толкает парня в плечо, заставляя сесть обратно, потому что смотреть в эти сияющие мальчишечьи глаза сил больше не хватает. — А с твоей стороны жестоко, глупо и эгоистично каждый раз искать со мной встречи в то время, когда я старательно их избегаю. Мне уже осточертела постоянная смена локаций, знаешь. Бэкхён кажется абсолютно невозмутимым, говоря это, хотя на самом деле его действительно всякий раз то в мороз, то в жар бросает, когда он натыкается на этого вечно-улыбающегося ушастого идиота, хвостиком следующего за ним по пятам. Дело не в Чанёле, что вы. Всё потому, что за ним стоит опасный человек, довольно однозначно желающий Бёну смерти. Это действительно жутко, ведь Бэкхёну в самом деле хотелось бы ещё какое-то время пожить. — Очень рад, что ты такой отчаянный и смелый, — нервно фыркает Бэкхён. — Но вот мне бы не хотелось попасть под горячую руку Чонина, когда он застукает тебя со мной. Чанёль слишком громко усмехается, обращая на себя внимание каждого из немногих присутствующих. — Спешу тебя обрадовать, солнце моё ненаглядное, — сделав глубокий глоток, на выдохе выдает он. — Ему сейчас точно не до этого. Я нашёл зверушку, которая займёт его больную головушку больше наших с тобою встреч. Бэкхён смотрит недоверчиво и опирается локтями о стойку, замирая практически лицом к лицу с опешившим от этого действия Чанёлем. — Правда? Как интересно. И кто это? Хитрая хорошенькая мордашка Бэкхёна так непривычно близко, что Чанёль на мгновение теряет дар речи, шумно сглатывая. — До Кёнсу. — с крайне самодовольным видом произносит Пак. Бэкхён округляет глаза и глухо охает, мрачнея. — До Кёнсу? — как-то расстроенно переспрашивает он. — Ну, я, конечно, с самого начала догадывался, что это дело рук Чонина, но… — Что именно? — Но как вы только умудрились его выкрасть? — игнорирует вопрос Бэкхён. — Он же принц всё-таки. А Судо - город закрытый. — О чём ты? Я выкупил его на аукционе у Тхэёна. — Уу, правда? — Бён с игривым подозрением прищуривается и смешливо надувает губки. — А до этого? Ни за что не поверю, что он оказался там случайно, и тем более, что у него действительно был хозяин. Абсурд. — Не. Всё хуже. — Чанёль морщится от отвращения, массируя загривок. — Старикан Джиху устроил против него что-то вроде заговора, нанял шайку бандитов и они выловили Кёнсу на территории перемирия. Бэкхён поводит взглядом, что-то вспоминая, и возвращается к своему болтливому гостю. — И зачем ему это? Ради престола? — Ну, в этом действительно был бы смысл, — с очередным глотком ухмыляется Пак, — однако главной его угрозой на тот момент была не потеря короны, а шедший по его душу Чонин. Единственное спасение в такой ситуации — человек, который нужен Чонину больше, то есть — Кёнсу. А вот здесь загвоздочка, ведь даже Камчжон понятия не имеет, откуда Джиху вообще узнал об этом. Вроде как, это даже в какой-то мере идёт поперёк их договора, хотя я лично с деталями не знаком. Чанёль замолкает, расстёгивая пару пуговиц на рубашке. Потому что жарко. Бэкхён прослеживает за этим движением и возвращает взгляд на необычно хмурое лицо. — Интересно, как же так вышло, что ты так удачно его на аукционе перехватил? Пак давится пивом и, прокашлявшись, как-то забито смотрит в сияющие озорством глаза Бэкхёна. — Ч-что? Я? — Да-да, Чанёль, я прекрасно знаю, что это был не Чонин, а ты. — Бэкхён давит хитрую улыбку и манерно взмахивает кистью, приготовившись загибать пальцы. — Ну, во-первых, он ни за что бы не стал так показушничать, ещё до кучи и имя своё называть. Во-вторых, кто ещё, если не ты? Ну и в-третьих, ваша схожесть — вещь весьма и весьма сомнительная. — Что ж, — Пак нервно усмехается, пряча глаза в полупустой кружке, — как-то весной ещё я пришел к Джиху, дабы напомнить о том, что контракт практически иссяк, а тот, не колеблясь, предложил такой выход. Я подумал о своем несчастном друге и решил, что такая сделка придется ему по душе. По правде, я действительно не знаю, что еще способно обрадовать Чонина так же, как Кёнсу. Бэкхён закатывает глаза и, цокнув языком, неодобрительно качает головой. Чанёль уверен, что догадывается, о чём думает его давний товарищ. — Пропуская монолог о том, что вы оба — два несчастных эгоиста с зашкаливающим уровнем самообожания в крови, скажу, что был немного в шоке, узнав, что за парня было плочено аж десять миллионов золотых. Не многовато ли? — Какие десять миллионов? — усмехается Пак, заламывая бровь. — О чём ты? Соединенное королевство — адский котел. Здесь практически все и каждый поголовно — чониновы должники. Меня как Тхэён увидел, так сразу и сказал, что при условии обнуления контракта, отдаст парня за так. Конечно, я рассчитывал на это. Душа принца стоит сотни, а то и тысячи таких сопляков. Для Чонина, могу поспорить, она вообще бесценна. Чанёль мрачнеет, задумавшись, а Бэкхён складывает руки в замок и театрально вздыхает. — Как романтично. — Если бы не так трагично. В баре повисает тишина. Чанёль выглядит сердитым, а Бэкхён, конечно, знает почему. Бэкхён знаком с Чонином уже многие годы, и единственное, что не дает окончательного возненавидеть падшего человека, — его несчастное прошлое. Чонин в самом деле несчастный человек, и Бэкхён жалеет его, боится, но не ненавидит, хотя и есть за что. Чонина нельзя оправдать, но вроде и можно. И это действительно трагично. — Бэкхён, — тихо с опаской обращается Пак. Бэкхён со скучающим видом подпирает подбородок и вопросительно оглядывает собеседника. — Всё могло быть… ну… иначе. Почему ты ушел тогда? — Ради Бога, Чанёль, — нервно усмехается Бён и отмахивается от разговора, как от грязной половой тряпки. — ты спрашиваешь меня об этом при каждой встрече. Лучше перестань. — Спрашиваю, потому что хочу услышать, что ты скажешь. Ты ведь так ни разу мне и не ответил. — Думаешь, это так просто? — Я ничего не думаю. — в невозмутимой манере пожимает плечами Чанёль. — Ты предал Учителя, предал Чонина, да и меня ты предал тоже. Они никогда не простят тебя, а я не могу не простить. Я уже сделал это. И я просто хочу услышать причину, ясно? Ведь я простил тебя лишь потому… — Всё, довольно. — Бэкхён морщится в раздражении, хлопая ладонью по столешнице. — Не продолжай. — Ты самый жестокий человек из всех, кого я когда-либо знал. Бён щурится с едва скрываемой улыбкой на тонких губах и звонко щёлкает языком. — Это ложь, Чанёль. — Разве? — Самый жестокий из нас — Чонин, не я. — По отношению ко мне он никогда не был жесток. По отношению к тебе, кстати, тоже. Поэтому среди нас троих, самый жестокий — Бён Бэкхён. Бэкхён замирает с едва приоткрытым ртом, но так и не подобрав слов, смыкает губы и отходит к раковине за тряпкой, чтобы протереть пару столов после неряшливых посетителей. Чанёль пристально следит за ним, но парень снова его игнорирует. — Моя смена заканчивается в половину третьего, — через плечо кидает Бэкхён, — так что можешь не засиживаться. — Я могу остановиться у тебя на ночь? — Нет. — Ясно. Совершенно внезапно Бэкхён вскипает и злостно с хриплым «чёрт» откидывает тряпку в сторону. — Скажи мне, ублюдок, ты издеваешься надо мной?! — не выдерживает парень. — Чего ты сейчас пытаешься добиться? Ты сделал свой выбор, так какого чёрта ведёшь себя, как последняя свинья?! — Ты сказал не произносить этого вслух. — Чанёль пожимает плечами и улыбается уголком губ. Приятно, когда этот вечно холодный парень выходит из себя. — Что ж, раз уж ты меня так сильно любишь, что готов рисковать своей жалкой жизнью ради того, чтобы перекинуться парой фраз в ночном баре, я, так и быть, спрошу тебя снова. Кого ты выберешь? Повисает секундная пауза. Лицо Чанёля мрачнеет, а брови сердито заламываются. Бэкхён задерживает дыхание, серьёзными полными надежды глазами заглядывая в чужие будто бы в мгновение опустевшие, но, конечно, уже зная ответ… — Спроси меня об этом еще хоть миллион раз. Ты знаешь, что Чонина. — Я знаю. — Бэкхён произносит это тихо, едва слышно, а после дрожащей рукой зачёсывает назад волосы и падает на стул, пряча лицо в ладонях. Его узкие плечи мелко подрагивают, и коленки дрожат. Но в помещении по-прежнему тихо. Бэкхён из тех людей, что плачут беззвучно, но от этого его слезы кажутся ещё более невыносимыми. — Причину ты знаешь тоже. Вы — самое дорогое, что есть в моей жизни, но у него, кроме меня, никого нет. Я ни за что не смогу его бросить даже ради тебя. Прости. Чанёль оставляет на стойке деньги и прежде чем покинуть помещение, кидает тяжёлый взгляд на всё ещё прячущего лицо Бэкхёна. Кажется, ему действительно не стоило приходить. И в прошлый раз не стоило тоже. И в следующий идти не стоит, но они оба знают, что он всё равно придет. Придет. Он всегда приходит. Это неизбежно и что хуже всего — даже Чанёль не может себя контролировать. Ему слишком сильно не хватает этого парня. Он не может жить спокойно, не видя такого ненавистного, но любимого лица. Это похоже на помешательство, на болезнь, наверняка, неизлечимую. Он сам, не только Бэкхён, уже откровенно от всего устал. Бар он покидает с горькой болью в районе груди. Безбожно хочется курить. — Надо было выпить чего покрепче… — глубоко затянувшись, бурчит Чанёль. В голове пусто, а перед глазами замирает образ согнувшегося в беззвучном плаче Бэкхёна. Чанёль ненавидит слёзы, но ничего не может поделать, да и, в конце концов, это целиком и полностью вина Бэкхёна. Это он бросил его и, кажется, с радостью выкинул бы Чанёля из своей жизни. Это, правда, больно. Более того, он искренне ненавидит Бёна за это, но и не может позволить выгнать себя из чужого сердца. Потому что любит он намного сильнее. Пропахший рыбой местный воздух сводит лёгкие. Дохлый серый городишко. Чанёль плюется под ноги, браня скверный пейзаж, и немного замедляется, проходя мимо музыкального бара. Чонин рассказывал, что будучи помладше работал здесь официантом, но его выперли с работы за оскорбления клиентов, многие из которых, по словам того же Чонина, были реальными уродами. А вот сам бар он всегда называл единственным живым местом во всей округе. Загоревшись желанием упиться в скотину, Чанёль решается посетить рекомендованное заведение, но не успевает ступить на лестницу, как его хватают за воротник и затаскивают в тёмный угол прямо за баром, с силой вжимая в кирпичную стену. — Какого… — шипит Пак, приготовившись начать жаловаться на нарастающую боль в спине, но его перебивают болезненной звонкой пощечиной. — Ты, урод ушастый, — пищит сквозь слезы Бэкхён, хватая опешившего парня за грудки, — у меня, кроме тебя, тоже нет никого, для тебя это неважно?! Тебе, правда, всё равно?! Чанёль смотрит обалдело и не может выдавить и слова. Красное, мокрое и распухшее от слёз лицо Бэкхёна выглядит совсем несимпатично, но безумно трогательно. Его сияющие глаза полны злости и тоски, и нет ничего, совершенно ничего в мире более красивого, чем эти глаза. Чанёль оглядывает парня перед собой с какой-то абсолютно нечеловеческой преданностью, но не успевает произнести и слова, как тот впивается в его губы жёстким поцелуем. Губы Бэкхёна обветренные и солоноватые от слез, и он трется ими о чужую кожу, мажет по подбородку и ниже, к шее, а после просто размякает в тёплых объятиях, сжимая в кулаках грубую ткань осеннего пальто. Чанёль зарывается пальцами в мягких волосах Бэкхёна и задирает голову к небу, мысленно благодаря Господа за возможность вот так стоять и обнимать этого парня. — Ты, придурок конченный, забыл в баре свой стрёмный берет.

***

Ночью Кёнсу просыпается от тяжелого грохота за дверью. Что-то упало. Сонное подсознание с трудом воспринимает беспокойный шум, доносящийся из коридора, но громкий голос Чонина прорывается сквозь эту пленку и ядовитой иглой врезается в голову. Кёнсу чувствует, как начинает дрожать изнутри, и зарывается в одеяло, надеясь, что сегодня его больше не побеспокоят. Чонин громогласно с кем-то спорит, ругается и даже угрожает убить. А Кёнсу страшно до боли в животе, потому что он понятия не имеет, зачем он здесь и что ждет его в недалеком будущем. Он глухо вскрикивает и вжимается в матрац, с головой прячась под одеялом, когда дверь в комнату с грохотом открывается. — Ой да отстань ты уже, — отмахивается Чонин, быстро и шумно приближаясь к Кёнсу. — Но, Господин, вам срочно нужен хилер… — не унимается следующий за ним по пятам Крис. Чонин разворачивается лицом к Ифаню и кривится в ядовитом оскале. — Ты можешь заткнуться, пожалуйста? Иди вызови Минсока и жди в моих покоях. Это не просьба, Ифань. Понятно? — Слушаюсь. — неохотно соглашается слуга и неспешно удаляется. Захлопывается дверь. Минуты три, долгих и беспощадных комната погружена в непробудную тишину. Чонин, кажется, даже дышать перестаёт, настолько тихо и мёртво вокруг. Принц прикусывает губу до крови, уговаривая себя не заплакать от страха, а сердце тем временем беспокойно мечется в груди, стучит, как обезумевшее, и это — единственное, что слышит Кёнсу. — Не делай вид, что спишь, принцесса. — внезапно шепчет Чонин, отчего принц коротко вздрагивает. Кровать прогибается под тяжестью ещё одного тела, и Кёнсу чувствует мягкие поглаживания сквозь толстое одеяло. Принц замирает под ними, словно в ожидании ножа, и Чонин, кажется, чувствует. Он точно дикий зверь, подбадриваемый страхом. Он прижимается к Кёнсу, и его горячее тело обжигает кожу на спине. Принц скручивается сильнее и старается избежать нежелательных прикосновений, отодвигаясь, но Чонин, как ядовитая змея, заползает под одеяло и обвивается вокруг дрожащего тела со спины, крепко прижимая худенького Кёнсу к себе. — Не убегай от меня. — шепчет Чонин прямо над ухом. — Не уходи… Кёнсу продолжает терзать обкусанную губу и плачет немыми слезами. Чонин сжимает его крепко-крепко, так, что дышать трудно, и утыкается холодным носом в теплую бархатную шею, оставляя на ней пару коротких поцелуев. Кёнсу кажется, что он уже умирает, когда чувствует как что-то горячее и липкое растекается по спине, тоненькими обжигающими дорожками полосуя кожу и скатываясь на простынь. Чонин беспорядочно шепчет, что Кёнсу не стоит бояться его, оставляет леденящие поцелуи на шее и плечах и дрожит похуже своей жертвы. Принц слышит стук чужих зубов и содрогается от совершенно нечеловеческого жара. В комнату врывается несколько человек, включая Ифаня, и отдирают Чонина от, кажется, уже сросшегося со своим страхом принца. Крис что-то лопочет, но Кёнсу смотрит сквозь него, туда, куда во тьму коридора насильно вытаскивают дикого и неуправляемого зверя. Мужчину, с безумным животным началом. Наконец оставшись наедине с собой, Кёнсу хватается обеими руками за голову и плачет, горько и громко, как в детстве. Плачет до боли в горле, до текущих соплей. Трясущимися пальцами пытаясь подобрать одеяло, в желании зарыться в него как можно глубже и просто умереть, принц задевает что-то мокрое и липкое, прямо под собой. Кёнсу прикрывает рот ладонью, рефлекторно опуская взгляд на испачканную руку. — Господи… Во тьме мёртвой комнаты чужая кровь густой чёрной субстанцией стекает с дрожащих белых пальцев, пачкая одеяло и что-то внутри самого Кёнсу. Скинув с себя одеяло, принц шокировано вскрикивает, спрыгивая с кровати, на белой простыне которой растеклось огромное кровяное пятно.