Royal emblem

VII

      Весна в этом году необыкновенно тёплая. Небо свежее и чистое, а солнце греет приветливо и мягко. Путь к вишнёвому саду пролегает сквозь густые заросли дикого шиповника, широко разросшегося столетиями вдоль всего Летнего дворца. Высокие и непроглядные, они колышутся и шумят в унисон нежной песне прохладного весеннего ветра. Мокрые после ночного дождя ветви беспощадно хлещут по разгорячённым розовым щекам, царапаются, цепляются и рвут одежду. Мальчик уверен наверняка, мама будет очень сердиться и, расставив руки в боки, посмотрит своим невыносимым осуждающим взглядом, который так маленький принц не любит. Ну и что? Разве он не стерпит этого? А старший брат поймет и обязательно вступится за маленького Кёнсу, потому что вишня цветет лишь раз в году, и это мгновение, полное волшебства, приносит чувство обновления и радует душу. В этот миг может произойти самое настоящее чудо и исполниться любое самое сокровенное желание. Он настырно пробирается вперёд, распихивая маленькими, но сильными ручками неподдающийся кустарник. Где-то далеко позади во дворе Тангун, ухмыляясь иронично, слушает политические сплетни в компании отца и его высокопоставленных гостей, Фуми громко и заливисто лает у кустов, в которых минутами ранее скрывается Кёнсу, а мама дремлет с книгой в руках в тени старой, обросшей диким виноградом, беседки. А впереди, уже совсем-совсем близко, никого и ничего, кроме яркого солнечного света и чистого свежего воздуха, пропитанного благоуханием девственно-сладостного аромата расцветающей сакуры. Это душа весны, добрая и ласковая, готовая впустить восторженного ребёнка в свои тёплые цветущие объятия. И Кёнсу преисполненный любовью и нежностью с благоговением к Богине ныряет в них с головой. Его смех невинный и заливистый, полный радости, неоскверненного детского счастья разносится по долине переливающейся самыми чистыми цветами, серебряной ангельской песней, согревая своим ненавязчивым теплом пуганные остывшие сердца. И нет совершенно никого на свете более счастливого и свободного, чем маленький Кёнсу, резвящийся наедине со своей радостью. Он заваливается на спину, так по-детски забавно, и, сложив ладошки на груди, прямо над горячим бьющимся сердцем, жмурится изо всех сил, старается, и загадывает одно-единственное и самое главное в своей жизни желание. Воздух окутывается тишиной, а над головой бесконечное ясное небо, внемлющее и понимающее. Ветер стихает на мгновение, и птицы петь перестают, а в глубине вишнёвого сада копошится тёмный силуэт, любопытный, наблюдающий, но не желающий спугнуть. Томный юношеский голос зовёт по имени, такой знакомый и тёплый, уютный каждым полутоном, и Кёнсу улыбается ему, потому что не может по-другому. Он улыбается и хочет позвать его по имени тоже, но горло сковывает сухим канатом, не давая произнести ни звука. Мальчик морщится, вцепляясь белеющими пальцами в шею, и старается избавиться от удушающего чувства, диким и безобразным зверем рвущееся изнутри. Всё бестолку. Он вскакивает на ноги, и тут же падает на колени, потому что больно. Невыносимо больно и трудно дышать. Небо вдруг поглощает непроглядная тьма грозовых туч, окрашивая тускнеющий и загнивающий сад в мертвенно-чёрный. Лес сгущается и гудит от усилившегося ветра. Вдалеке за разросшейся стеной высушенного шиповника гремят отвратительные голоса, истеричным плачем смешиваясь с грозными раскатами оглушающего грома, обволакивающего горизонт разводами кровяно-красного цвета. Мальчик чувствует, как внемля гниющей сакуре, умирает его собственное тело, и эту мучительную боль невозможно описать никакими словами. Она рвёт, не переставая, накатывает волнами и не сходит. Мучает и пульсирует внутри, не заканчиваясь и не слабея. Сердце болит безбожно, бьётся, как никогда, сильно, болезненно стучит о ребра и кричит истерично в предсмертной агонии. И лишь когда Кёнсу удается разлепить в ужасе и боли зажмуренные глаза… … он просыпается. Он просыпается на ковре с зажатыми вокруг шеи пальцами, ногтями впивающимися в тонкую кожу и перекрывающими кислород. Принц вскакивает на ноги и, облокотившись о кровать, тяжело с придыханием кашляет, роняя слезы на мятую простынь. В комнате сыро и холодно от сквозящего через открытый балкон леденящего ветра. Принца колотит в ознобе и пробирает до костей. На дрожащих ногах он пробегает к двери и с силой закрывает её, мельком обращая внимание на свирепеющий на улице ливень. Лес воет вдалеке страшно и зловеще, как в продолжении кошмара, заливаемый непроглядным льдом осеннего дождя. В горле зудит, как перед простудой, а голову стягивает тупой болью, отдающейся нескончаемой пульсацией в висках. Кёнсу трясущимися руками наливает в стакан воду из графина на комоде, услужливо оставленного ночью Ифанем, и залпом выпивает, попутно стирая рукавом скатившиеся по подбородку капли. Парню так и не удалось заснуть ночью, переставшему реветь и трястись в истерике только под утро, замотавшись в одеяло на полу и задремав уже от бессилия. Несмотря на опасения, Чонин больше не объявлялся, и с утра не беспокоил. Кёнсу тяжело оглядывает кровать с огромным пятном потемневшей крови посередине и устало хватается за голову, взъерошивая волосы. Воспоминания минувшей ночи тревожно свирепствуют в сознании, учащая пульс и дыхание. Чонин истекал кровью вчера, и Кёнсу это точно не привиделось. Но что произошло? Он был ранен? Иначе как ещё можно это объяснить? Судя по ужасающим размерам пятна на матраце, он потерял довольно много крови. Что вообще вчера случилось? В порядке ли он сейчас? На часах десять утра, в голове противная мутная плёнка и полное нежелание организма делать что-либо. Кёнсу теряется во времени. Медленных и мучительных минутах. Он проводит здесь каких-то жалких двое суток, два дня, а сколько ещё месяцев заточения уготовила ему злорадная судьба сказать сложно. И что ждёт его дальше тоже неизвестно. Он теряется в догадках, понятия не имея, зачем Чонину понадобился какой-то несовершеннолетний принц загнивающего государства, одинокий, совершенно безвластный и не имеющий за спиной ни одного сторонника. Уж не для удовлетворения ли своих плотских утех в самом деле? Всё-таки, без тени самолюбования Кёнсу и сам признать готов, что очень даже недурен собой. Его отец был действительно красивым мужчиной, но с довольно резкими чертами лица: узколицый с твёрдым подбородком; чётко очерченным крупным носом; небольшими раскосыми глазами; по-мужски сухими губами и чёрным росчерком бровей, косо тянущихся вверх от переносицы к вискам. Кёнсу же, унаследовавший практически полностью выразительное личико своей матери, совершенно на отца не похож. Лу-Гуа не считалась писаной красавицей ни в Корё, ни у себя на родине, но мужчины явно не отдавали себе в этом отчет, попадая под влияние чар её пленительного взгляда. Слегка округлое детское лицо с выраженными чертами выгодно выделяло её из любой толпы светских дам. Кёнсу, несмотря на поразительное сходство с матерью, женственным не назовёшь. Однако с его большими чёрными глазами, обрамлёнными тёмными ресницами, с его аккуратным носиком, небольшим ртом с пухлыми губами, с его широкими точно рисованными бровями, ясно контрастирующими со светлой кожей, любой бы счёл каким угодно, но не мужественным парнем. Смазливый, тонковатый, совсем ещё мальчишка, проникнутый весенним очарованием. Однако парень. И в понимании принца, воспитанного классически в боговерной семье, двое мужчин не могут состоять в подобного рода отношениях, не говоря уже о каких бы то ни было сексуальных контактах, потому что это просто неправильно. И омерзительно, конечно. Да и даже будь он девушкой, с каким-то бандитом, убийцей, насильно… При мысли о подобном Кёнсу неизменно вспоминает о своём дяде, и что-то внутри желудка переворачивается, вызывая тошнонаводящие спазмы. Он долго и серьёзно думает обо всём, что происходит вокруг, но не знает, как повести себя, если Чонин всё же захочет его… взять. Физически он проиграет сразу. Если Чонин действительно захочет что-то сделать с Кёнсу, он сделает это, и принц не сможет помешать, потому что в его изнеженном королевском теле даже половины такой силы не водится. Тут просто без шансов. Остаётся только молиться о том, что его таким образом только дразнят. В конце концов, до сих пор его никто не трогал, да и кроме прочего, его не бросили прозябать в темнице и не пытают даже, а, наоборот, кормят, одевают и интересуются самочувствием… Но, чёрт возьми, всё это только больше сбивает с толку. В сердце теплится наивная надежда на возможное спасение, охлаждающаяся нарастающим с каждой секундой страхом перед Чонином и сводящей с ума слепой неизвестностью. И страх этот всепоглощающий обмораживает изнутри, высасывает все силы до последней капли, травмирует внутренности и наточенным лезвием скребётся по сердцу. — Как страшно… — обветренными губами сухо шепчет Кёнсу, скручиваясь в животе и сползая вниз по стенке у комода, и тихо хнычет в поджатые коленки. — Мне так страшно, мама. Что мне делать? Сердце сжимается в груди, в отчаянном стоне просится на волю истерзанная душа. И проходит, кажется, целая вечность прежде чем дверь в комнату тихо открывается, пропуская внутрь незваного гостя, на что Кёнсу, к слову, внимания не обращает никакого, уткнувшийся помутневшей головой в скрещенные руки. Вошедший присаживается напротив и аккуратно кладёт свою большую ладонь на дёрнувшееся от неожиданного прикосновения плечо. — Хэй-хэй, приятель, доброе утречко, — немного сипловатый басистый голос сквозит смешливостью, и прежде чем Кёнсу открывает глаза, он уже догадывается, кого увидит сидящим перед собой. Чанёль широко улыбается, приподнимает брови и подмигивает принцу, потрепав того по чёрным волосам. — Ну что, воробушек, как ты тут? — бодро тянет Пак, резво вскакивая на ноги и с неподдельным интересом оглядываясь вокруг. Кёнсу смотрит на него бездумно и, откровенно говоря, не имеет ни малейшего понятия, что этот парень забыл здесь. — Что ты здесь… Чанёль кажется счастливым и словно светится изнутри, блистает серебром своих волос и широко расхаживает по комнате, что-то быстро и непонятно причитая самому себе. Он выглядит таким контрастно-живым на фоне всего в этой комнате, что Кёнсу может даже сказать, что рад видеть его сейчас. Принц давит из себя подобие улыбки, но Пак смотрит на него хмуро и с запрятавшимся в прищуренных глазах подозрением. — Выглядишь хреново. Кёнсу собирается ответить, что догадывается, но его бесстыже обрывают: — Вы ведь уже трахались, да? — До поражённо дёргает бровями. — Я слышал, ты раньше подобным утехам не предавался, поэтому, зная безразличность Чонина к таким вещам, принес тебе специальную заживляющую мазь. Прямо из столицы западной долины. Эта вещь о-очень эффективная. Не понаслышке знаю… Чанёль кажется безумно самодовольным, говоря это. Он лезет в карман тёмно-изумрудного плаща, а Кёнсу смотрит на него осуждающе и оскорблённо, потому что нельзя же вот так в лоб… — Нет, не трахались. С чего ты вообще вдруг решил заговорить об этом? — Нет? — Чанёль выглядит удивленным и даже слегка расстроенным, прячет пузырек обратно в карман и кривит брови. — Но… почему? — Тебе жить надоело что ли? — шипит принц, оскалившись и презрительно оглядывая парня перед собой снизу-вверх. Какого чёрта он несет вообще? — Я нормальный, понятно? И даже будь я хоть трижды мужеложцем, с этим бы ни за что на свете. Лучше сразу на петлю. Чанёль моргает, замерев в недоумении, словно застигнутый врасплох ребёнок, а через мгновение уже сотрясает воздух в комнате своим громким раскатистым смехом. Кёнсу оглядывает его тяжело и неодобрительно, встает на ноги и уходит в другой конец комнаты, с капризным фырком приземляясь на кровати. Чанёль с хохотом следует за ним, заваливаясь рядом. Он бегает смеющимися глазами по комнате, хихикая и причитая, и случайно останавливается взглядом на том самом пятне на простыне. Дибильная улыбка мгновенно исчезает с его лица, парень переворачивается на живот и, подперев кулаком подбородок, сердито разглядывает чужую кровь. — Чонин приходил к тебе вчера ночью, верно? — звучит скорее утвердительно, но Кёнсу согласно хмыкает, не желая вспоминать больше ни секунды этой ночи, но, конечно, вспоминая всё равно. — Ой, дурак безмозглый… — тянет Чанёль, осуждающе качая головой и поджимая губы. Кёнсу старается дышать размеренно и не начать волноваться снова. Он впервые в жизни оказался в тактильной близости с человеком, истекающим кровью, и это ужасает, пробуждая отвратительное чувство в животе, возбуждая спазмы в желудке. Чья бы кровь ни была, принц считает это мерзким и неестественным — когда-то, что должно быть внутри, вдруг оказывается снаружи. Это страшно и наверняка нестерпимо больно. — А… ч-что с ним? Он в порядке? Чанёль изгибает в непонимании бровь и смотрит на принца загадочным взглядом, точно бы подозревая его в чём-то грязном и непристойном. Кёнсу смущается и жалеет, что интересуется этим вслух. Потому что, конечно, он не должен. — Ты шутишь что ли? Это же Ким Чонин. Этот зверь неубиваем. — усмехается Пак, на эмоциях пихая принца в плечо. — Но да, безусловно было бы лучше, если бы в него вчера не стреляли. Кёнсу звучно ахает от удивления. В Чонина стреляли. Стреляли! Так это была огнестрельная рана? Такого рода оружие в мире совсем не распространено, люди чаще друг друга ножами рубят. Пороховое оружие, а тем более металлические пули — вещь весьма и весьма редкая. Но, конечно, мафия, будучи в некотором роде «высшим светом» имеет доступ и не к такому! — Понятно… — Кёнсу зажёвывает губу, тяжёло задумавшись. Он не испытывает к Чонину ровным счётом ничего, кроме страха, но произошедшее всё равно беспокоит его чувствительное сердце. Такое глупое и бестолковое. Если Чонин умрёт, Кёнсу будет свободен, так? И это — первое, о чём он должен думать в данной ситуации, а не о том, насколько плохо или хорошо этот ублюдок себя чувствует. Это уже не его ума дело, сдохнет он или нет. — Если тебе так интересно, как он, — внезапно подхватывает поток чужих мыслей широко улыбающийся Чанёль, — спроси у него сам. Кёнсу передергивает, как от разряда, и он быстро-быстро мотает головой. — Н-нет уж. Я добровольно к нему не сунусь. — Знаешь, по-твоему, может, глупость скажу, — обращается Пак, присев рядом и похлопав напрягшегося всем своим естеством парня по плечу. — Но Чонин не настолько ужасен, как ты можешь подумать. Кёнсу мгновенно меняется в лице и окидывает сидящего рядом парня насмешливо и неверяще, потому что Ким Чонин, ужасными сплетнями о котором столько лет мир полнится, и «домашний» Ким Чонин, ластящийся к Кёнсу, как кот с недотрахом, всё-таки один и тот же человек. Одинаково страшный и отвратительный, если уж на то пошло. — Любопытно. Ты сам в это веришь? Чанёль поджимает губы в смирительной ухмылке. — Я пытаюсь сказать, Кёнсу, что он ведь вовсе не от хорошей жизни таким стал… — Не буду спорить, что он, возможно, и был когда-то неплохим человеком. Не отрицаю, потому что никак не могу этого знать, — гордо и осанисто возражает принц. — Однако факт загубленных тысячами жизней никак не может охарактеризовать его как человека «не столь ужасного». Людей принято по поступкам судить, верно? Так вот у него руки по локоть в крови, и я не могу придумать ни единой причины, способной его оправдать. Он ублюдочный убийца. Чанёль сводит брови и возмущённо фыркает, рассердившись. Его глаза горят раздражением, и принц понимает, что дурак, забылся и сболтнул лишнего. — Разве по-твоему справедливо говорить о нём такие вещи? — злится парень, скалясь и повышая голос до крика. — Разве Ты, отпрыск королевских кровей, имеешь хоть малейшее право на то, чтобы говорить подобное, а?! Принц на мгновение осекается, ошарашенный, но быстро берёт себя в руки и наступает в ответ: — А вот семью мою трогать не смей! При чём тут происхождение вообще? Что ты пытаешься этим сказать? Теперь злится Кёнсу, вскакивая на ноги и сердито хмуря свои соболиные брови. Потому что никому на свете он не позволит отзываться плохо о своей семье. Особенно какому-то грязному, ничего не знающему о ней, бандиту. — При том, что в целом мире не найдётся семьи, запятнанной кровью простого народа настолько же, насколько потонула в ней твоя проклятая фамилия. Эта чёртова династия убийц и лжецов! Кёнсу осекается снова, пытаясь перебить чужой монолог, и, опустив глаза в пол, тяжело обдумывает услышанное. Его фамилия… потонула… в крови? Лжецы и убийцы? О чём он говорит вообще? — Ч-что… Да как ты можешь… — раскрасневшись, выплёвывает принц, — как ты смеешь говорить такое, ничего о нас не зная? Не зная ничего! Едва ли ты хоть что-то понимаешь в политике, так что просто заткнись, Чанёль. Не стоит рассуждать о том, в чём ничего не смыслишь, ясно? Жизнь правителя не так безоблачна, как её рисуют, приходится принимать решения, от которых зависят жизни миллионов людей, выбирая из двух зол меньшее, и не всегда без жертв. Но это то, что такие, как вы, никогда не поймут правильно. Чанёль, кажется, притихает. Некогда напряжённое злостью лицо расслабляется, а на губах мелькает тень от улыбки. — Мне-то все ясно. Вопрос в том, ясно ли тебе? — Что… — Кёнсу хочет возмутиться, но его перебивают, прикладывая палец к готовым разразиться словесным пламенем губам. — Твои слова звучат лицемерно, но правильно. Подумай об этом. Даже у монеты две стороны. Чонин — псих и злодей, но не семь дней в неделю и только с одной стороны, с той, с которой его видишь ты. Ты не можешь судить человека, ничего о нём не зная. Справедливо. Не ты ли сказал это? Принц опускает взгляд, задумавшись над услышанным. В словах Чанёля действительно есть смысл, и от этого как-то особенно гадко на душе. Но нужно ли Кёнсу узнавать о Чонине что-либо? — Знаешь, — снова напоминает о себе парень, неторопливо поднимаясь и потягиваясь, — я бы всё-таки посоветовал тебе заглянуть к нему и поговорить. Ему сейчас очень одиноко, да и тебе, как я погляжу, действительно есть, что сказать. Кёнсу морщит нос, смотря на Чанёля раздражённо и откровенно неуважительно. Тот же, игнорируя, только по-дурацки улыбается, словно бы минутой ранее вовсе и не он, кипя от злости, порывался принца, если не убить, то хорошенько отдубасить за излишнюю распущенность. — Попробуй посмотреть на вещи с его стороны, — подмигивает парень, направляясь к выходу. — Удивишься, насколько просто станет с ним общаться. Когда дверь закрывается, Кёнсу усмехается. Громко и недовольно. — Получится ли? — презрительно бормочет принц, — Поскольку я не уверен, что смогу засунуть голову в задницу. И всё-таки намереваясь проведать лежащее за стенкой чудовище, Кёнсу, уже стоя в ванной, тысячу раз сбивается, думая о том, чтобы развернуться и пойти обратно. Однако понимая, что со временем всё только усугубится и лучше выяснить всё как можно скорее, принц делает глубокий вдох и открывает злосчастную дверь. Скрипучую до ужаса. Комната снова встречает парня неприветливой темнотой. Может, Чонин не здесь? Кёнсу стоит с мгновение, вглядываясь в черноту перед собой, готовый облегчённо вздохнуть и убежать обратно, но… — Принцесса? — томный голос разрезает тишину, и Кёнсу, дёрнувшись, понимает, что нет, Чонин всё-таки здесь. — Как здорово, что ты решил проведать меня. Не стану даже возражать, если ты вдруг захочешь включить свет. Принц игнорирует сочащуюся сарказмом речь и щёлкает пальцем выключатель, зажмурившись на мгновение от ослепляющего света. Чонин сидит, как ни в чём не бывало, укутанный в шерстяное одеяло, полулежа на кровати и нахально ухмыляется. В руках открытая книга, а в лице беспредельный интерес. «Интересно, он что, читал в темноте?»  — мимолетно думает принц, оглядывая представшую взору картину. Хитрый звериный взгляд полностью обращен на Кёнсу. «Что ж, он жив. Неудивительно». Эти полные надменности и лукавства глаза рассматривают принца изучающе, словно бы видя впервые, и Кёнсу сжимается от этого взгляда. Однако понимая, что нужно взять себя в руки, он решительно шагает в сторону кровати, настроенный разразиться гневной тирадой, но осекается, совершенно случайно заметив сидящим у кровати ещё одного человека. Тот противный китаец, что приходил вчера утром. Как же его звали… Он кидает на принца ответный взгляд полный необъяснимого презрения, но Кёнсу, заметив это, гордо дёргает подбородком и отводит глаза в сторону. — Хань, оставь нас. — мягко и улыбчиво командует Чонин, склоняя набок голову. Лу Хань. Парню, кажется, не по душе чужое наставление. Он смотрит на Чонина грустно и отчего-то совсем немного забито, а потом бросает ядовитый взгляд на Кёнсу, и его лицо меняется. — Вам нельзя волноваться сейчас, вы же знаете. — произносит он. — Вы уверены, что… — Лухан. — твердо перехватывает Чонин, стреляя в него леденящим взглядом. — Не заставляй меня повторять дважды, прошу тебя. Кёнсу, конечно, в этом полнейший профан, но по какой-то причине оказывается без труда способен различить любую эмоцию на лице китайского мальчишки. Он смотрит преданно, как пёс, и вожделенно, как глубоко любящая девушка. С ума сойти. Этот слащавый до женоподобия парень влюблён в Чонина по уши. Какая бессмысленная трата сил и эмоций. — Х-хорошо. — бурчит Лухан, поклонившись. Его губы и брови дрожат, словно он вот-вот разрыдается. Он выпрямляется в спине и коротко оглядывает Кёнсу. Таким пронзающим, полным неприязни и ревности взглядом, что дурно. От таких взглядов молоко киснет. Кёнсу прослеживает за тем, как парень всё-таки скрывается за дверью, и еле сдерживается, чтобы не скривить лицо. Но сдерживается, вспомнив о первоначальной цели своего визита, и вздрагивает от пробежавшихся по позвоночнику мурашек. — Итак, — мягко тянет Чонин, отложив книгу в сторону и улыбнувшись шире. Кёнсу реагирует на это и делает осторожный шаг вперед. Чонин прослеживает за ним и хлопает рукой по кровати. — Не приляжете ли рядом, Ваше Высочество? — Ч-что? — искренне удивляется принц, заламывая бровь, — Нет. Я здесь вовсе не для этого. Чонин жмёт плечами, откинувшись на подушки, и выглядит при этом как-то беспредельно самодовольно. — Разве? Для чего же в таком случае? Кёнсу хмурится, опуская глаза в пол. — Хм, — задумчиво тянет Ким, и усмешка пропадает с его лица. — О, неужели ты и в самом деле волновался за меня? Какая прелесть… — Нет. Вовсе нет. — парирует принц, в отрицательном жесте размахивая перед лицом руками. — Что за бред вообще! Но Чонин, кажется, совсем его не слушает… Только улыбается широко и довольно. — Всё это время ты сидел там в одиночестве и переживал? О том, жив ли я, здоров, хорошо ли себя чувствую, да? О, мне так жаль. И всё же это весьма мило с твоей стороны, принцесса, я польщён. — О чём ты говоришь? — бурчит Кёнсу, нахохлившись и скрестив руки на груди. — С чего я вдруг должен переживать о ничтожестве вроде тебя? Не выдумывай. — Хорошо. Допустим. Тогда причина, по которой ты сейчас здесь…? Кёнсу осекается, стараясь сформулировать в голове всё, что в самом деле хотел сейчас сказать, и не успевает заметить, как Чонин подползает на четвереньках к краю кровати, чтобы схватить принца за руку и повалить вниз лицом на матрац. — Ай! Придурок! — ругается принц, больно ударившись носом о чужую оголённую коленку. — Какого ты делаешь! Чонин изгибает брови как-то иронически и улыбается уголком губ, и когда птенчик пытается от него ускользнуть, хватает его сопротивляющегося под подмышки и легко, как ребёнка маленького, заваливает на подушки, нависая сверху. — О чём думала маленькая овечка, сознательно сунувшись в логово к хищнику? Кёнсу тяжело сглатывает, испуганно бегая глазами по серьёзному лицу перед собой. Нет. Господи, пожалуйста, нет… — А хищник стра-ашно голодный… На Чонине свободная рубашка из тонкой белой ткани с глубоким вырезом, оголяющим плечо и острые ключицы. Растянутый подол едва прикрывает загорелый пресс. Ниже парень абсолютно голый, на что Кёнсу успевает обратить внимание лишь мельком, засмущавшись и уведя взгляд в сторону. Чонин весь крепкий, грузный и очень твердый. Его широкие плечи, каменная грудь, ноги, хоть и стройные, но с довольно четко очерченными мускулами… Весь он какой-то пылкий. Всей своей наружностью. Он наваливается сверху, шумно вздыхая. Кадык на его крепкой смуглой шее двигается, когда парень сглатывает. У Кёнсу, к слову, кадык практически невыражен, поэтому эта деталь привлекает его внимание. Чонин шумно дышит и упирается широкими ладонями в юношеские плечи, не позволяя двинуться. Его тело горячее. Такое же, как ночью. Рядом с ним жарко. — Отцепись от меня, подлец! — ругается принц, рыпаясь и размахивая ногами. — Не трогай, не трогай меня, слышишь? Чонин действительно смотрит хищно и голодно, сверху-вниз, как на добычу, а на попытки Кёнсу сопротивляться ухмыляется только шире и сладостнее. Принц не успокаивается, вцепляется ногтями в чужие локти и всем телом отпихивает от себя это животное. Он был так ужасно ранен вчера, он потерял так много крови, откуда в нём сейчас столько сил и энергии? Как такое вообще возможно? Чонин с усмешкой перехватывает чужие запястья, заламывая руки сопротивляющегося принца над головой. — С ума сойти, — шепчет он с совершенно невиданным доселе выражением на лице. Склонившись к шее, он мягко проводит по ней самым кончиком носа и глубоко вдыхает, щекоча кожу до мурашек. — Ты пахнешь так вкусно… Ты пахнешь лучше кого бы то ни было. Это потрясающе. Сердце останавливается, и Кёнсу чувствует, что ему не хватает воздуха. Страдальчески заломив брови, он рыпается во все стороны, мотает головой и верещит во весь голос, как девица-истеричка. — Что за херню ты несешь, придурок полоумный! Отстань от меня! Слезь с меня! Я не хочу! Но голос пропадает, когда Чонин, прикрыв глаза и сведя брови к переносице, в сопровождении томного выдоха с чувством вдавливается в промежность Кёнсу своим обнажённым горячим пахом. Принц охает от внезапно возникшего трения, странной пульсацией отдавшегося внизу живота. Странное, совершенно неизвестное ранее чувство. Он затихает, прикусив губу изнутри, и поднимает жалобный взгляд на Чонина. Его глаза прикрыты, брови расслаблены, а сквозь смуглую кожу пробивается легкий едва заметный румянец. Этот урод… — Не могу поверить. — приоткрыв глаза-щёлочки, сиплым голосом воркует Чонин и плавно двигает бедрами, имитируя секс. — Ты маленький сладкий девственник. Дерзну предположить, ты даже не дрочил ни разу в жизни. Не представляешь, насколько сильнее теперь я хочу тебя испортить. Кёнсу пользуется накатившей на парня эйфорией, и ему удается освободить одну руку. — Отвали от меня, ты! — хнычет принц, изо всех сил отпихивая ладонью чужое лицо. — Я не позволю… Ты не посмеешь! — Да брось отпираться, принцесса, тебе понравится. Чужая ухмылка сквозь пальцы… такая пошлая и жаркая, что у Кёнсу перехватывает дыхание. — Но… почему я? — на грани истерики выкрикивает принц, потому что никаких сил больше не остается. — Зачем ты делаешь это со мной? Почему бы тебе не пойти и не заняться этим с Луханом, вместо того, чтобы мучить меня? Чонин кажется застигнутым врасплох. Он выпрямляет руки, отстраняясь, и удивлённо приоткрывает рот. — А… При чём здесь Хань? Может ли быть, что он не в курсе? Кёнсу хмурится и смотрит на Чонина сердито из-под бровей. — При том, что он так очевидно влюблён в тебя и наверняка будет не против. Кроме того, он действительно хорошенький и даже женоподобный, разве нет? Это правда. Лухан, хоть и производит впечатление полного кретина, также обращает на себя внимание своей излишне миловидной для парня внешностью. Он тонкий, изящный и высокий, а лицо — картинка. Абсолютно андрогинное. Кёнсу, по правде, таких парней никогда в своей жизни не встречал. Чонин уводит взгляд куда-то в сторону, и его лицо выглядит серьёзным, словно он глубоко о чём-то задумался. Кёнсу откровенно корежит от происходящего. Его в самом деле купили за такие деньги ради… этого? Уж лучше тогда прозябать в темнице, чем смириться с подобной участью. — Знаешь, очень опрометчиво с твоей стороны так яро беспокоиться о другом мужчине, пока ты в постели со мной. Тем более назвать его привлекательным. — холодящим кровь голосом шипит Чонин, но его лицо выглядит при этом необычайно расслаблено. — Лухан влюблён в меня? Мне плевать на чужие чувства, поэтому не обратил бы внимания, даже скажи он это прямым текстом. Принц дёргается, когда взгляд медовых глаз замирает на лице. — Так грустно. Ты в секунду прочёл всю подноготную души Лу Ханя, но мою прочесть не в состоянии? Кёнсу сглатывает сухо и натужно, прежде чем чистосердечно ответить: — Твоя душа до икоты пугает меня. Я не тот, кто понимает такое… — А я не тот, кто об этом говорит. Смуглое лицо кажется предельно серьёзным. Брови хмуро опущены к переносице, а уголки губ поджаты. Принц не успевает должным образом отреагировать на это, так как в следующее мгновение уже видит перед собой всю ту же хищническую ухмылку. — Что насчёт «женственности»… — Кёнсу ахает, когда его ловко ловят за подбородок, заставляя посмотреть прямо в глаза. В ужасные, вселяющие небывалый страх глаза. — Меня возбуждают парни. Очаровательные девственники королевских кровей. Если бы мне нужен был кто-то «женственный», я бы пошел и трахнул женщину, но, боюсь, у меня просто не встанет… Принц задыхается от возмущения. Слышать нечто подобное так поражает… — А ты… Если ещё хоть раз услышу от тебя что-то в таком духе, я взбешусь. И поверь на слово, этого ты видеть не захочешь. Кёнсу заламывает брови в возмущении. — Но почему именно я? Что я сделал? За что мне всё это?! Взгляд Чонина мрачнеет, а пальцы на подбородке сжимаются сильнее. Он рычит и скалится. — Ты что, совсем идиот? — сухим басом произносит парень. — Мало того, что ты считаешь себя ни в чём неповинным, так ты ещё и имеешь наглость высказывать всё это мне? Будь сейчас на твоем месте кто-либо другой я без раздумий отрезал бы ему язык. — Ну и режь давай! — кричит принц. — Я ненавижу тебя! Я так ненавижу тебя! Но я не сделал ничего в своей жизни, чтобы заслужить подобное! Я ничего не сделал! Чонин морщит нос и, скрипнув зубами, с силой закрывает Кёнсу рот ладонью. — Закрой наконец свой поганый рот. — рычит он прямо в лицо. — Беспросветный эгоизм, зацикленность на собственных жалких душонках — то, что я ненавижу в аристократии больше всего. Вы ничего не видите дальше собственного носа, особенно отпрыски королевских кровей. Все юные наследники разваливающихся цивилизаций, как правило, настолько инфантильны, что совсем слепы до чужих чувств, даже если они читаются, как буквы на бумаге. И в то же время, любая мелочь — и вы считаете себя самыми несчастными людьми на свете, только и умеете, что жаловаться на жизнь. Это Я ненавижу тебя. Сердцебиение ускоряется, неприятно барабаня в ушах. Кёнсу страшно. Чонин смотрит на него совсем-совсем иначе. — Все люди… — отмахнувшись от чужой ладони, ломающимся голосом подхватывает принц. — Все люди такие. Ты не имеешь права попрекать меня происхождением. Уж не знаю, что произошло в твоей жизни такого ужасного, что ты стал монстром, но я здесь ни при чем. Твоя семья… — Ты заткнёшься или нет? — взрывается Чонин, хватает принца за плечи и швыряет на пол. — Ничтожество… Кёнсу проезжается по ковру и больно ударяется спиной об угол стоящего рядом кресла. Кажется, будет синяк. Сморщившись от нарастающей боли в позвоночнике, Кёнсу привстает с пола, опираясь на подлокотник того самого кресла и кидает на Чонина мрачный взгляд из-под бровей. Тот сидит на коленях на кровати, тяжело дыша и скалясь. Напоминает разозленного быка на арене, готового от любой незначительной провокации наброситься на тебя. — Моя семья… — сиплым голосом повторяет Чонин, и его раскосые кошачьи глаза горят яростным пламенем. — Вот просто не смей даже лезть в это. Иначе я разозлюсь по-настоящему. И убью тебя. Кёнсу выпрямляется в полный рост, потирая место ушиба, и смотрит на Чонина кисло-раздраженным взглядом. Так, как смотрят на что-то очень неприятное. Нет. Чонин не просто дразнит его. Он дразнит, ненавидя за что-то, чего Кёнсу не может понять. Он не знает. Но неужели из этого кошмара нет совершенно никакого выхода? Что ему сделать, чтобы покинуть это место живым? — Знаешь что? Я заебался. — парирует принц, одёргивая подол своей рубашки и разворачиваясь к двери в ванную. — Кажется, у меня действительно нет выхода, раз уж ты всё равно собираешься убить меня. — Куда ты? — Пойду с башни сброшусь. — выплёвывает принц полным решимости голосом, хотя в действительности, конечно, не собираясь этого делать. — А ты катись-ка нахуй. Чонин мрачно оглядывается, но когда Кёнсу, потирая спину, собирается скрыться за дверью, его взгляд проясняется, а выражение лица становится совершенно иным. Глаза чернеют, а брови сердито сводятся к переносице. Он спрыгивает с кровати и, стремительно настигая принца, мёртвой хваткой вцепляется пальцами в тонкое предплечье, разворачивая к себе. — Отвали… — не успевает Кёнсу отвернуться обратно, как Чонин хватает его лицо обеими руками и порывисто впивается в оторопело приоткрытые губы. Кёнсу ахает от боли, потому что когда на него набрасываются, их носы сильно стукаются друг о друга, а ещё у принца лопается нижняя губа от того, что её беспощадно зажёвывают зубами. Чонин, не прекращая целовать, толкает принца в приоткрытую дверь, тем самым захлопывая её, вжимается и трется своим обнаженным телом. Кёнсу мычит сквозь поцелуй, старательно сжимая зубы и отбрыкиваясь. Чонин крепко держит его голову, проводит большими пальцами по щекам и глухо стонет. Принц с силой протискивает руки между собой и Чонином и толкает его в грудь, отстраняя от себя. Чонин разгоряченный и потерянный, с мокрыми губами и мутным взглядом, тяжело дышит, бегая глазами по пытающемуся привести дыхание в норму Кёнсу. Принц вытирает губы тыльной стороной ладони и старается подавить в себе желание разреветься. — Кёнсу… — Чонин сверкает огнём на дне глубоких глаз и приближается снова, но внезапно кривится в лице, как от стрельнувшей боли, и скручивается в животе, хватаясь рукой за сердце. — Чёрт… Воспользовавшись заминкой, Кёнсу приоткрывает дверь и стремительно убегает от дьявола прочь.

***

— А я предупреждал, что вам нельзя волноваться сейчас. — вздыхает Лухан, прикладывая ко лбу мирно лежащего на кровати Чонина холодный компресс. — Ко всему прочему у вас ещё и жар. Минсок будет злиться. — Ему бесполезно что-либо говорить, — фыркает развалившийся в кресле Чанёль. — Пока не начнёт биться в предсмертной агонии, глупости совершать ни за что не перестанет. Чонин кидает на друга угрожающий взгляд, но молчит и зарывается глубже в одеяло. — Лухан. — сухо обращается он. — Да? Чонин оглядывает взволнованного парня полными безразличия глазами. — Как ты думаешь, может, мне и в самом деле следует его убить? Чанёль мрачнеет от услышанного и удивлённо дёргает бровями, потому что в этот раз Ким имеет в виду не его вовсе… …Но в мире, в котором умрёт До Кёнсу, Чонин жить не сможет.