Royal emblem

IX

      Кёнсу с неохотной унизительной покорностью бежит вслед за Чонином, сжимающим напряженными пальцами, наверняка до боли, толстый кожаный ремень. Кровавый принц размашисто и быстро шагает вперед, не обращая никакого внимания на учащенное шумное дыхание за спиной. Кёнсу очень нелегко поспевать за длинноногим мужчиной, сохраняя при этом безопасное для себя расстояние. Сначала он пытался сбежать, кричал и бился в истерике, под холодом невозмутимого взгляда упав на колени и глупо вырываясь в обратную сторону, но Чонин довольно быстро дал понять, что делать этого не стоит, с силой дернув за ремень, отчего ледяное металлическое кольцо резью воткнулось юноше в горло, перекрывая кислород. Кёнсу кажется, что дёрни Чонин совсем немного сильнее, и он запросто мог бы сломать принцу шею. На тяжело закашлявшегося до брызнувших слёз Кёнсу мужчина даже не оглянулся. Бледное от болезни лицо казалось нарочито флегматичным, когда Чонин охрипшим голосом произнёс: «Я говорил, что не стоит играть с огнём, Кёнсу. Я предупреждал». Кёнсу нечего было ответить на это, да и думать о чём-то, кроме нестихающей боли просто не получалось. После этих слов Чонину больше не приходится тащить его, потому что принц сам старается держаться поближе, стеклянным взглядом следя за тем, чтобы ремень в грубой руке волочился по полу, не поднимаясь и тем более не натягиваясь. Он периодически, но очень осторожно приподнимает блестящие от нескончаемых слёз глаза на ссутулившуюся фигуру Чонина, неузнаваемо грузную. Его невозмутимость кажется чем-то очень болезненным, сочащимся ядовитой злобой. Принца трясет от страха, и яркие эмоции разочарования от неудавшегося побега заглушаются где-то в самой глубине дрожащего сердца. У Чонина тяжёлая походка и испарина на лбу, он приоткрывает рот и шумно дышит. Он действительно болен. И в таком состоянии умудрился подкараулить Кёнсу на улице, стоя на холоде в одном лишь тоненьком халате, который едва ли может служить чем-то еще, ежели не драпировкой для натурщиков. Насколько нужно быть безрассудным, чтобы пойти на это из-за какого-то там принца До Кёнсу, который, может, и являлся бы лакомым кусочком для искушённого извращенца, но вряд ли бы стоил кому-то здоровья и тем более жизни. Корё, принадлежащая к восточной стороне Деления, хоть и носит эксцентричное звание Империи, но по факту давненько уж ей не является, а звать Императором кого-то вроде До Джиху — вообще непостижимая глупость, жестоко оскверняющая и обесценивающая значение данного титула. Кёнсу просто не может понять, почему. Почему он, а не кто-то другой, более значимый с политической точки зрения или хотя бы с денежной. Соединенное китайское королевство Чжунго, являющееся центром и главным государством восточной стороны, имеет с десяток превосходных наследников, истинных будущих правителей, отважных и, как алмаз, крепких, которые постоянно путешествуют тут и там, предоставляя огромное множество возможностей для того, чтобы быть похищенными. Кёнсу на их фоне выглядит довольно тоскливо. Да, безусловно, он статен, красив и неоспоримо благороден, прогуливающийся по саду в королевских одеяниях или сидящий в беседке в компании пары толстеньких томиков очередных учебных писаний. И все же он принц, а не кто-то еще, юный, незрелый и совсем не похожий на будущего Императора. Немного болезненный даже. Какой с него прок? С чего он вдруг понадобился Чонину, Великому Кровавому принцу, способному овладеть тысячами, подобных Кёнсу, настолько, что он раненый, дрожащий в лихорадке, еще и с жаром, судя по всему, кинулся предотвращать его побег? Кёнсу красивый, может быть, но разве это стоит того? Мало ли на свете красивых людей. Они идут след в след по тем же коридорам, где некоторое время назад плутал Кёнсу. Он оглядывается на ту самую комнату, в которой встретился с незнакомцем. Свет в ней выключен, а поблизости ни души. Чонин все время молчит, не издает ни звука, и это нервирует и сводит с ума гораздо сильнее, чем если бы он снова начал принца запугивать или домогаться. Потому что невозможно угадать, что творится внутри этой головы. Кёнсу совсем не хочется думать о том, куда ведет его Чонин: обратно в спальню или другое, более тёмное и закрытое место. Хотя признаться стоит: второй вариант пугает куда больше. В принципе, Кёнсу своим разоблачённым побегом мог спровоцировать парня на что-то страшное, а тем более, если принять во внимание факт того, в каком состоянии Чонин сейчас находится. И, не дай Бог, если хоть что-то из эмоциональных рассказов Чондэ — правда. Но принц тотчас перестаёт думать об этом, когда мужчина резко останавливается напротив дверей в свои покои. Кёнсу, торопливо перебирающий ногами, еле успевает затормозить, чтобы не врезаться в чужую широкую спину, а когда останавливается, с тяжёлым выдохом сгибается в животе, опираясь руками о колени, чтобы отдышаться. Чонин стоит ровно, не шелохнувшись, смотрит прямо перед собой и молчит, но простого взгляда сзади на его вытянувшуюся напряжённую фигуру вполне хватает для того, чтобы оценить ситуацию объективно. Конечно, сбегая, Кёнсу и не рассчитывал на то, что, если его всё-таки поймают, он отделается лишь лёгким испугом и осуждающим «ай-яй-яй» в то время, как всё остальное останется по-прежнему. Говоря откровенно, он вообще ни на что не рассчитывал, где-то в глубине души наивно полагая, что запросто сбежит отсюда. На одно только мгновение всё происходящее с ним в стенах этой башни показалось каким-то далёким и нереальным. Как ночной кошмар. Один из тех, что будоражат воображение, но быстро забываются. А сейчас, глядя на приподнимающиеся от тяжелого дыхания мощные плечи, принц чувствует, как суровая реальность, напоминая о себе, награждает его болезненным ударом по лицу. Чонин разворачивается, заставляя Кёнсу рефлекторно отшагнуть назад. Его серое лицо искажено страдальческой гримасой. Жуткой, болезненной и как-будто совсем немного печальной. Белки его глаз покраснели, почти как у плачущего против воли Корейского принца. Весь его вид кажется воплощением нечеловеческих мучений, но в Кёнсу он вызывает лишь дикий животный страх. Юноша шумно сглатывает, пробегаясь взглядом по лицу напротив, и может лишь только догадываться, что бандит собирается сделать с ним дальше. Чонин хмурит брови, кисло ухмыляясь: — Смотри, что ты наделал, Кёнсу. Я настолько разозлился, что был близок к тому, чтобы запереть тебя в одиночной камере для пыток, в подвале. А… А сейчас, — мужчина делает короткий вдох, глотая воздух, и его брови сердито сдвигаются к переносице. — сейчас я смотрю на тебя и понимаю, что не могу сделать этого. И кто бы объяснил мне почему. У принца сжимается сердце от ядовитой боли, насквозь пропитавшей шипящий сухой голос. Чонин выглядит так, словно ему в буквальном смысле всадили в спину нож. — Но я по-прежнему зол и собираюсь как следует наказать тебя. — его глаза чернеют, а губы сжимаются в тонкую линию, когда Кёнсу, запаниковав от услышанного, начинает пятиться назад. Чонин с нечитаемым лицом порывается вперед, хватает дрожащего всем телом парня за предплечье и, на ходу отворив дверь, с силой швыряет его в спальню. Кёнсу вскрикивает, больно проезжаясь по холодным половицам и до крови сдирая кожу на оголившейся спине. Ремень шлепается о пол, закрутившись рядом с головой принца. Юноша морщится от боли по всему телу, осторожно приподнимается и хватается рукой за затылок, тяжело выдыхая. Кажется, шишки не избежать. Он поднимает глаза и задыхается. Чонин стоит в проёме чёрной тенью, и бурлящее самодовольство блестит на дне его звериных глаз. Кёнсу чувствует, как по коже волной проскальзывают колючие мурашки и тело охватывает леденящим кровь ознобом. Зверь, не человек, мягко проскальзывает в комнату, со скрипом закрывая дверь, и делает бесшумный шаг вперед, заставляя инстинктивный животный страх болезненно кольнуть в сердце принца. Он весь бледнеет и чувствует скатывающиеся по лбу холодные капельки пота. Когда Чонин, горько усмехнувшись, делает еще шаг, замершее сердце Кёнсу вдруг оживает и начинает биться в истеричной агонии, барабаня под ребрами до глухого стука в ушах. Юноша кривит брови, опасливо отползая назад, когда хищник двигается глубже, не сводя со своей добычи насквозь пронизывающего взгляда. Но всё это не идёт ни в какое сравнение с тем неописуемым ужасом, охватившим принца тугой колючей проволокой, когда Чонин, несколько ребячески склонив голову набок, с медленной издевкой тянет за кончики пояса на халате, развязывая узел. Податливая шелковая ткань разливается по сторонам, обнажая загорелый подкаченный торс, крепкие скульптурные ноги и еще кое-что, отчего побледневшее лицо Кёнсу обдаёт жаром, покрывая кожу густым румянцем. Принц прячет взгляд в собственном плече, но, когда Чонин коротко усмехается, возвращает его обратно, с замиранием резью зудящего сердца наблюдая за тем, как тонкая бликующая ткань, огладив твердые мужественные плечи, соскальзывает в ноги, оставляя бандита полностью обнажённым и открытым. И до невозможности откровенным. Кёнсу невольно мажет взглядом на туго перевязанную бинтом поясницу, вспоминая о ранении и о той недавней ночи, когда Чонин в бреду прижимался к нему своим горячим телом, расцеловывая выпирающие позвонки на шее. Кожа в тех местах еще долго пульсировала и горела, как от ожога… Чонин со своим расфокусированным взглядом и близкой к сумасшедшей ухмылкой, кажется, пребывает в том самом состоянии, в котором может натворить всякого, а Кёнсу ничего не сможет, потому что перед этим человеком он совершенно бессилен. Потому что Чонин при желании смог бы раздавить его одним только взглядом. Не говоря уже о прикосновениях. Он прокрадывается вперед кошачьей походкой, а Кёнсу от страха широко распахивает глаза и, перебирая руками, быстро отползает назад. Чонин голосисто усмехается, когда принц, ойкнув, врезается в спинку чужой кровати, а кожа на его лице становится, как у мёртвого, белой. Хищник подбирается вплотную, хватает юношу за плечи и бросает спиной на кровать, порывисто заползая сверху. Кёнсу старается подняться, но утыкается лбом в чужой подбородок, и в следующую секунду оказывается вдавлен обратно в матрац. Он ловит глазами чужой налившийся кровью взгляд и не может оторваться от него. В горле пересыхает, а сердце уже давно болит и ноет внутри. Чонин облизывается, как дикая кошка, очень по-хищнически, и на его болезненном лице сверкает кривой оскал голодного зверя. Толстый шерстяной плащ сковывает движения, и принц только беспомощно размахивает руками, протестующе скуля, когда мужчина буквально укладывается сверху, давит на грудь всем своим весом и посмеивается, опаляя нежную кожу на шее горячим дыханием. Он утыкается носом в яремную ямочку и ведёт ниже, задевая шершавый ворот плаща. Кёнсу замирает под ним загнанным кроликом, часто вдыхая и дёргаясь, когда хищник, распахнув грубую ткань в стороны, прижимается ледяной щекой к оголившемуся участку кожи на животе. — Н-нет, — беззвучно хрипит принц и приоткрывает рот в немом стоне, ощутив влажность чужих губ на чувствительной коже, мгновенно стягивающую мурашками. Кёнсу с силой сжимает пальцами чужие плечи, до крови впивается отросшими ногтями в бронзовую кожу, стараясь оттолкнуть, но хищника это только забавляет: он морщит нос, скалится с каким-то мазохистским наслаждением в глазах и хлюпает языком, проходясь шершавым кончиком по контуру пупка. Юношу дёргает из стороны в сторону, сжатые на плечах пальцы болят и немеют, а внизу живота растекается приятный ни с чем не сравнимый жар. Кёнсу, может быть, и в самом деле девственник, но с гормональным фоном у него всё более чем в порядке, и о том, что такое эрекция он, конечно же, прекрасно осведомлён. Но почему он чувствует себя так неправильно от прикосновений именно Этого человека. Он ведь мужчина, более того, омерзительный преступник, и его ласка должна вызывать отвращение, но никак не липкость в штанах. Чонин, конечно, ошибался, считая, что принц ни разу в жизни не мастурбировал, но он делал это в последний раз настолько давно, что вспомнить не представляется возможным и, наверное, именно поэтому тело его так по-особенному чувствительно сейчас. Возбуждение пульсирует внизу от липкого поцелуя в живот. Всего лишь. Почувствовав, как чужой язык пробирается в пупок, Кёнсу содрогается с шумным выдохом на обкусанных губах и прогибается в спине, запрокидывая голову. Чонин мокро целует покрасневшую ямку и, ухмыляясь, отстраняется, тут же цепляясь мутным взглядом за распахнутые в ужасе чёрные глаза. Кёнсу приподнимается на локтях. Его лицо пылает ярко-красным от стыда, а чёлка липнет к вспотевшему лбу. Он тяжело и часто дышит, от чего его грудная клетка с чувственно торчащими под тонкой тканью сосками рвано вздымается, и этот беспомощный, жалкий и такой соблазнительный вид, очевидно, Чонину нравится безумно. — Неужели ты такой чувствительный? — пошло облизнувшись, мурчит мужчина и подползает к чужому бархатному личику, опрокидывая ослабевшего паренька обратно на спину. — Тогда Это тебе понравится точно. Не отрывая доминантного взгляда с перекошенного унизительной жалостливостью красивого лица, Чонин, минуя смятый трикотаж на груди и проводя кончиками пальцев по влажной от поцелуев коже, пристраивает руку на чужой промежности, с собственным хриплым стоном сжимая сквозь два слоя ткани. Кёнсу жмурится, чувствуя навязчивые поглаживания своего твердеющего члена. Он тут же сводит ноги и виляет бёдрами, стараясь избавиться от чужой руки. Ничего не получается. Хватка только усиливается, и мужчина двумя пальцами очерчивает контуры выделившегося бугорка, заставляя принца охнуть и разлепить от нахлынувшего мандража глаза. Это уже слишком. Он упирается кулачками в каменную грудь, стараясь спихнуть с себя мёртвым грузом навалившееся тело. Чонин улыбается заговорщически и поддается чужим рукам, поднимаясь и усаживаясь на бёдрах. Манипуляции прекращаются, но, очевидно, не на долго. Бандит смотрит вдумчиво в блестящие от слёз глаза и протяжно хмыкает, через мгновение снова склоняясь к чужому лицу, чтобы поцеловать. Принц успевает отвернуться, от чего губы, промахнувшись, влажно мажут по горячей щеке. Кёнсу внезапно обдаёт холодом и словно встряхивает изнутри. Он истерит и старается отмахнуться от шершавых рук, с нажимом очерчивающих талию. Но всё бестолку. — Отпусти меня, — слишком жалостливо и отчаянно для приказа стонет принц, сжимая пальцами острые локти с намерением оттолкнуть. — Перестань. Сейчас же прекрати. — Ой-ой, — хохочет прямо в заплаканное лицо Чонин. — И что же ты сделаешь? Здесь нет ни твоих слуг, ни мамочки с папочкой, ни любимого старшего братика. Тебе никто не поможет. И ничто не спасёт… от меня. Глаза Чонина опасно сверкают в полумраке. Кёнсу с открытым ртом разглядывает лицо напротив, и сквозь мутную плёнку одуряющего страха в голову ясно и четко вклинивается мысль, что нет, он совсем этого не хочет. Это так стыдно, так унизительно. Это не то, что должно происходить с ним. Почему? Почему он? За что, чёрт возьми? Королевская гордость и его собственное целомудрие — единственное, что сохранилось у принца в этой жизни. И он не должен это потерять. Ни за что на свете не должен. Что от него тогда вообще останется? Воспользовавшись чужим замешательством, хищник проскальзывает холодными пальцами под сбившуюся футболку, прямо к груди. — Нет. — юноша упрямо хватается за чужие руки, но снова безуспешно. Чонин очень сильный, и сопротивление Кёнсу для него не более чем комариный укус для слона. И принц это прекрасно понимает, когда чужие пальцы с силой сжимают твердые горошинки сосков, заставляя невольно простонать. Чонин сам рычит у него над ухом, заламывая брови от нетерпения. Принц дрожит от тянущего чувства внизу, когда мужчина, продвинувшись чуть выше, — так, что его обнаженная каменная грудь нависает у юноши прямо перед носом, — с чувством и несдержанным рыком вдавливается своим собственным возбуждением в его промежность, создавая трение. — Чё-ёрт, — шипит плотоядно зверь, сжав в кулаках покрывало по двум сторонам от Кёнсу. — Хочу тебя. Хочу тебя безумно. Принц не успевает должным образом отреагировать на происходящее, как Чонин резко привстает над ним и, перевернув на живот, тем же ремнём туго скручивает руки над головой. — Ч-что ты делаешь?! — вопит Кёнсу, вырываясь и в истерике размахивая ногами. — Прекрати! Отпусти! Я не хочу! Чонин ребячески усмехается с игривым «упс», когда каблук чужого ботинка врезается ему в спину. Придержав беспокойные ножки руками, он приподнимается выше, весом своего тела придавливая юношу к матрацу. Кёнсу вынужденно поворачивает голову, щекой проезжаясь по шероховатой ткани покрывала. — Не хочешь, говоришь? — потешается Чонин, склонившись к покрасневшему ушку. Услышав в ответ жалостливое «не хочу», обвивает ногами бёдра принца, прочно сдерживая и просовывая руку между Кёнсу и кроватью, чтобы ощупать чужую эрекцию. — Кое-кто здесь с тобой не согласен. Принц несдержанно и позорно стонет, когда мужчина, сдавив пальцами его член, плавно проскальзывает собственным возбуждением между напрягшихся ягодиц. Единственное, что вообще хоть как-то успокаивает Кёнсу, так это наличие на нём одежды. Но он пугается собственных мыслей, ведь через мгновение после Чонин, приподняв принца за бёдра, резко спускает с него штаны и просовывает руку в мокрые от успевшей выделиться смазки трусы. Принц чувствует себя, как никогда, униженным, хнычет жалобно и утыкается лбом в собственное плечо. Хуже было разве что на аукционе, но Кёнсу напрочь забывает об этом, потому что Так стыдно ему не было даже тогда. Стыдно за реакцию собственного тела, так несправедливо отделившегося от разума. Стыдно, что чужие прикосновения не вызывают отвращения, а заставляют член возбужденно напрячься и пульсировать. А еще более стыдно, что Чонин откровенно кайфует и распаляется от этого, пыхтя и опаляя кожу на щеке горячим шепотом: — Ну и кто из нас двоих лжец? — словив губами стыдливую слёзку. — Только посмотри, как ты течёшь, святоша. После этих слов он надавливает большим пальцем на уретру, размазывая смазку по головке дёрнувшегося члена, чем заставляя парня поскуливать со сжатой в зубах тканью покрывала. — Чони-ин, — умоляюще тянет принц, ахая от скольжения по эрекции чужой руки. Он старается сжать ляжки, но бёдра Чонина, умостившиеся между ними, не дают этого сделать. — Хватит. Я не могу… Не могу больше. Чонин молчит, продолжая мучать бедного парня медленно надрачивая. Кёнсу старается вырваться, прогнуться в спине, пошевелить хоть чем-нибудь, но его надежно фиксируют на кровати, пресекая любые возможности к реальному сопротивлению. Кёнсу так стыдно, что никакими словами не передать. Он весь красный и горячий, тяжело и часто дышит, дойдя до той самой точки невозврата, когда сам под властью животного инстинкта начинаешь двигать бёдрами в поисках дополнительного трения. Он чётко ощущает, как крупный упругий член Чонина утыкается ему в копчик, подрагивая. Мужчина ускоряет движение рукой, проводя пальцами по всей длине и массируя яички. Ему удается добиться желаемой реакции: строптивый характер Кёнсу оказывается подавлен нехитрыми грязными ласками. Он перестает брыкаться, смирившись, и тихо жалобно, так приятно постанывает. Дрожит всем телом и вяло подмахивает бёдрами. Когда в паху стягивает наплывами эйфорического жара, принц чувствует приближающуюся развязку, закусывает губу и утыкается лбом в покрывало. Кёнсу надеется, что родители простят ему его прегрешение, ведь, видит Бог, он не хотел. Он отбивался. И вина его лишь в том, что рядом с необузданным зверем оказался слишком слабым и безвольным. Не заслуживающим быть наследником. Кёнсу кажется, что он сходит с ума, отказываясь думать, как эти руки могут приносить такие ощущения. От осознания неправильности происходящего эрегированный орган дёргается лишь сильнее. Принца никто не трогал и не ласкал… таким образом, и эта мысль вызывает холодок по коже. Рот приоткрывается, выпуская жаркое дыхание и глухие стоны. Он сжимает ягодицы, когда рука на покрасневшем члене срывается в бешеном темпе, и жалостливо изгибает брови, предвкушая облегчение, но ощущение чужой кожи резко исчезает. Чонин убирает руку, обтирая пальцы о задранный на спине принца серый плащ. Тяжело отдышавшись, Кёнсу заглядывает вполоборота назад в попытках понять, в чём дело, но тут же давится воздухом, потому что Чонин, взвинченный и перевозбужденный сжимает в руке гульфик трусов принца, оттягивая в сторону, и с утробным рыком вжимается членом прямо между ягодиц. — Не надо-о, — стонет Кёнсу, когда его заставляют согнуть колени и приподнять бёдра, чтобы в следующее мгновение с глухим рёвом начать скользить между белоснежных половинок, намеренно задевая влажной головкой сжимающийся анус. — Боже… Чонин пыхтит и звучно охает, вцепившись в слегка округлые бёдра мёртвой хваткой. Он слизывает с губы мелкие капельки пота и запрокидывает голову назад, прикрывая глаза и в полной мере имитируя настоящий секс. Мягко подмахивает бёдрами, напрягая мышцы на ногах. Кёнсу содрогается пуще прежнего от совсем незнакомых ощущений. А еще от Чонина. В большей мере. От вида подкаченного тела с четко очерченными перекатывающимися под ровной смуглой кожей мышцами. Он весь в своих ощущениях, вдавливает Кёнсу в матрац, скользя липким от обильно выделяющейся смазки членом между напряжённых бёдер. Прозрачный пот на карамельной коже сияет подобно хрусталикам песка под июльским солнцем. Принц трётся членом о чёрствую ткань, и экстаз волной накрывает его, разбегаясь ниточками по всему телу, когда Чонин особенно чувственно стонет. Кёнсу с жалостливым видом густо кончает в трусы и обмякает в чужих руках, выдохшись. Когда зверь, сделав еще несколько размашистых толчков, с несдержанным глухим стоном пачкает бёдра принца обильным количеством спермы, у Кёнсу в голове крутится только лишь: «дьявол». Если бы его попросили описать Чонина одним словом, он бы совершенно точно выбрал его. Потому что само существование Кровавого принца Кая является доказательством реальности зла. Он зло, не иначе. Из-за него Кёнсу чувствует себя грязным, порочным, чёртовым грешником. И чёрт с ней, с этой религией, Кёнсу никогда не был сильно верующим, но как же его собственные убеждения? Его нелюбовь, даже презрение к однополым контактам такого рода? Куда девать всё это, когда он только что кончил от рук, от вида и голоса возбужденного парня? Принц чувствует себя ужасно, и это меньшее, что можно было бы сказать о нём в данный момент. Он лежит всё в той же позе, с нечитаемым выражением на лице. Руки над головой затекли и колются, и шею ломит от натяжения. Чонин отпускает чужие бёдра и со вздохом облегчения заваливается рядом, с той стороны, в которую повернута голова Кёнсу. Он ложится так близко, что их носы почти соприкасаются, и перекидывает ногу через ослабевшее тело, прижимаясь еще ближе. Его лицо выглядит контрастно и необычайно спокойно, умиротворенно. Брови расслаблены, узкие усталые глаза сонно и лениво прикрыты, уголки губ опущены, а на щеках цветёт мальчишеский румянец. Кёнсу вымученно смотрит на всё это и ему становится невыносимо больно. В сердце раздаётся неистовый рёв и, глядя в юношеское лицо напротив, принц отчего-то вдруг ясно осознает, что этот человек никогда и ни за что не отпустит его. Он поработит его, сломает и потопит жизнь в бесконечной тьме. Чонин открывает глаза, тут же зажигающиеся животным пламенем, и смотрит перед собой, на разглядывающего его юношу. Выражение лица его при этом остаётся по-прежнему спокойным, приземлённым и словно домашним. Не таким, каким принц видел его до этого. Кёнсу чувствует, как в груди щемит горько и болезненно, но не замечает, что щёки полосуют крупные слёзы, одна за другой скатываясь по кончику носа на мятое покрывало. Чонин внимательно прослеживает за каждой, протискивает руку, на которой лежал, и тянется ей к распухшей щеке, второй развязывая кожаный узел на тонких запястьях. Ослабшие руки обессилено падают на кровать. Одна приземляется прямо перед лицом принца, преграждая Чонину путь, но парень спокойно проползает под ней длинными пальцами и прижимается ладонью к влажной щеке, смахивая слёзы большим пальцем. Принц шумно выдыхает, прикрывая тяжелые веки, когда на левой щеке чувствуется прикосновение второй руки. Чонин держит его лицо, пальцами оглаживая щёки. Бережно и ласково смахивает капельки с кончика носа и снова прижимается обеими ладонями. Горячими немного шершавыми немного липковатыми, но все же горячими. Кёнсу совсем не хочется открывать глаза. Он чувствует, словно провалился в глубокую чёрную яму, в страшную непроглядно тёмную, из которой не выбраться, но в которой тепло. Сверху грозы и холодный осенний ветер, а внизу тепло, как у печки. Принц чувствует, как чужие пальцы мягко оглаживают кожу лба, смахивая остывший пот и убирая волосы, затем любовно очерчивают гладкую шерстку бровей и спускаются к губам, касаясь их совсем нежно. До невесомости. — Знаешь, — Кёнсу не уверен до конца, что севший хриплый шепот, наполненный чем-то светлым, ласковым и в то же время тёмным, скорбящим, ему не снится, но слова отчего-то отпечатываются в подсознании, как самые что ни на есть настоящие. — Я не ненавижу тебя, Кёнсу. Чонин придвигается совсем близко, отчего кончики их носов все-таки соприкасаются. — Я ненавижу то, что ты делаешь со мной. От него немножко пахнет потом и естественным словно бы даже мускусным запахом мужского тела, а еще чем-то сладко-древесным. Лесом или садом… Вишнёвым почему-то…