Royal emblem

Х

      У Бэкхёна безвозвратно портится настроение каждый раз, когда на пороге его дома появляется завидный простачок Томми Бауэр. Лицо его тут же мрачнеет, взгляд тускнеет, а брови неизменно хмурятся в непередаваемом словами неудовольствии. Бэкхён шипит сквозь зубы, точно уличная кошка, и выражение его лица становится воплощением истинного раздражения. Однако справедливости ради стоит заметить, что дело вовсе и не в Бауэре, ведь парень он неплохой, очень даже славный, добрый, весёлый с лучистыми глазами и приятным голосом. Типичный выходец Западной стороны Деления — курносый, круглоглазый и как вона простой. Однако Бён готов поклясться, что совершенно искренне ненавидит это вечно смущающееся конопатое лицо, ведь перерывает Томми его тихие и размеренные будни только лишь в одном случае — Ким Чунмён. Бэкхён в полной мере проклинает тот день, когда подхваченный несокрушимой волной юношеского максимализма, решил посвятить всего себя борьбе за справедливость, за права бедных и обделённых, выбрав при этом в качестве авторитета, как теперь кажется, не совсем правильного человека. Ким Чунмён в своих наивных мечтаниях об идеальном мире казался олицетворением той самой крупицы светлой беспристрастности, ради которой совсем ещё юный Бэкхён с отчаянной решимостью и мужеством бежал из родительского дома. В конце концов стало, конечно, очевидно, что для реализации этих планов методы требуются куда более жестокие, чем наивная изнеженная беззаботной жизнью мальчишеская фантазия могла вообще вообразить. Иными словами, Ким Чунмён вполне мог бы сойти за ещё одну ипостась Кровавого принца Кая. Возможно, будучи даже кем-то похуже и пострашнее, что представить, на самом деле, довольно сложно. И спустя несчастных семь лет, пролетевших столь же стремительно, сколько и бесцельно, Бэкхён откровенно от всего этого устаёт. Ему больше не хочется осчастливить всех и вся. Существование в эпицентре непрекращающихся кровавых бойней, неописуемой людской жестокости, криков и разрушения однажды просто Бёна отрезвляет. Он просыпается слегка очерствевшим и раздражённым, но преисполненным небывалого желания к жизни. Не ради людей, а ради себя одного. В это утро в ногах, крепко и тепло обвившись сильными руками вокруг узких бёдер, сладко сопит домашний ласковый Чанёль, как обычно съехавший своими длинными ногами на ковёр. Потому что жарко. Бэкхён еле-еле с огромной неохотой выбирается из чужих объятий, не без усилий заталкивает грузного парня обратно на кровать и заботливо до самых пяток укрывает нещадно измятой ночью периной. Пак хмурит брови, причмокивает и, перевернувшись лицом в подушку, сопит дальше. Внизу тем временем раздаётся безжалостный и нетерпеливый стук в дверь. Бэкхён вздрагивает и, спешно накинув поверх ночной рубахи шерстяной халат, торопливо спускается вниз, чтобы этот противный шум не разбудил Чанёля. Под дверью его ожидает неловко переминающийся с ноги на ногу Томми Бауэр, от которого и слова не требуется, чтобы Бён всё понял. При виде Бэкхёна парень слегка розовеет, опускает глаза и тихо осипшим голосом выдает: — Д-доброе утро… Бэк… Бэкхён критически оглядывает мальчишку-гонца, затем чёрный стимкар* за его спиной и обречённо вздыхает, разводя руками. — Доброе. Как же. Томми молчит в ответ, но краснеет и сжимается ещё сильнее, перебирая пальчиками подол синего камзола. Бён смотрит на него, как на единственно-верное воплощение всех своих бед и несчастий, раздражённо кривит лицо и машет рукой в сторону кара: — Жди. Буду минут через пятнадцать. Бауэр коротко кивает и стремительно спускается к подъездной дорожке, а Бэкхён заныривает обратно в прихожую, порывисто захлопывая дверь и думая о том, что настроение под корень испорчено. Он быстро ополаскивает лицо холодной водой в ванной, наспех чистит зубы и с топотом несётся за одеждой в спальню. Туда, где мирно и уютно спит самый любимый человек на свете. Бэкхён роется в шкафу, выискивая что-то более-менее приличное из одежды ещё не отправленной на стирку, шепчет под нос ядовитые ругательства и часто кидает обеспокоенные взгляды через плечо. Наконец отыскав в глубине шкафа подходящий комплект «рубашка-брюки», Бэкхён резко выпрямляется, вставая, и замирает, глядя на спящего в его большой мягкой кровати парня. Бэкхён бы не соврал, сказав, что терпеть его не может. Пак Чанёль в самом деле бесит его безумно. Каждый раз, когда он улыбается, руки так и чешутся надрать ему задницу до отборных синяков. Но было бы, конечно, самой большой ложью на свете сказать, что Бэкхён не обожает этого парня. Он обожает его нечеловечески сильно. Его чрезмерно раннюю седину волос, большие ладони с мелкими рубцами на фалангах, ребяческий смех с широкой сияющей простотой и наивностью улыбкой, — всё это сводит его с ума. Он обожает то, как спросонья Чанёль заплетается в ногах и недовольно бурчит, словно сонный мишка, потому что никак не может это контролировать. Он обожает, когда Чанёль поджимает его под себя, обнимая, как мягкую игрушку, потому что иначе совсем засыпать не умеет. Обожает его высокий рост и неисправимую сутулость из-за остеохондропатии*. А ещё, когда он начинает вести себя, как влюблённый подросток и провоцировать, потому что Бэкхён решительно игнорирует его. Проще говоря, он обожает всё в Чанёле. От красивого лица до дурацкого характера. И противостоять этому чувству, к сожалению, невозможно. Даже Бэкхёну, категорически не желавшему видеть на горизонте своего будущего ничего подобного ни с девушкой, ни, тем более, с парнем, сделать этого не удалось. Следствием закона подлости назвать случившегося в его жизни Пак Чанёля довольно непросто. Ведь когда-то давно именно Бэкхён стал инициатором того, чтобы тогда ещё совсем мальчишка заинтересовался им. Он привязал его к себе совсем нечаянно, одним лишь проявлением своей стремящейся к расправе над злодеями натуры. Обрёк себя на что-то нерушимое и неразрывное, совсем уж без намерения на то. Нечитаемое лицо Бэкхёна в мгновение искажается физиономией боли и страданий. Потому что ехать не хочется совсем. Хочется запрыгнуть обратно под одеяло и проспать в родных объятиях целую вечность. А то и не одну. Побурчав еще с минуту, парень недовольно застёгивает последнюю пуговицу на рубашке, заправляет подол в брюки и с осанистой грациозностью покидает спальню. Согнувшись в коридоре над завязыванием шнурков на ботинках, Бэкхён звучно цокает, совершенно чётко понимая, что проснулся Чанёль. В отличие от того же Ким Чонина, Чанёль никогда не мог похвастаться способностью к мягкой и бесшумной походке. Его тяжелый звучный топот всегда слышен в любой комнате дома. Поэтому Бэкхён совсем не удивляется, когда с грохотом спустившийся с лестницы Чанёль вдруг оказывается совсем близко. Он выглядит крайне недовольным происходящим. Его помятое заспанное лицо мрачнеет, как у проснувшегося вместе с петухами ребёнка, пробуждению которого не уделили достаточно внимания. Скрестив руки на груди, парень облокачивается плечом на стену и сверлит Бэкхёна взглядом в упор, не произнося при этом ни звука. Его дурашливое лицо подернуто напряжением. — Что? — не выдерживает Бён, перекидывая через плечо сумку и стреляя глазами в ответ. — Да. Я ухожу. Куда — не отвечу. Так что перестань пялиться на меня. Чанёль смотрит угрюмо и совсем не шевелится. Бэкхён хмурится в ответ, немного склоняя голову набок. — Пожалуйста? — в свойственной себе нетерпимости протягивает Бён, и его лицо искажается мольбой. Поистине страдальческой. Но Чанёль только морщит нос, прижимаясь щекой к стене. — В погребе куча всего. С голода не помрёшь. Умывайся, завтракай и уходи. Я всё равно сегодня не вернусь. — Выдаёт на одном дыхании Бён и разворачивается к двери. — Надеюсь, мы поняли друг друга… Цепкие пальцы сжимаются вокруг предплечья, останавливая. Бэкхён кидает вопросительный взгляд через плечо на сонного Чанёля с неизменно-детским выражением на лице, и тяжело вздыхает, потому что знает, конечно, что он скажет… — Не ходи. — Чанё-оль… — Нет, правда, не ходи. — он вцепляется в Бэкхёна обеими руками. Жалобный взгляд комнатного щенка кажется оксюмороном в сочетании с крупностью и силой, присущими Чанёлю. Чанёлю, ревнивому и временами безумному. Чанёлю, который, честно говоря, может запросто перекинуть Бёна через плечо и унести с собой куда угодно. И Бэкхён думает, что, на самом деле, не стал бы даже сопротивляться ему, но Чанёль почему-то до сих пор этого не сделал… — Я не могу, Чанёль. — сдавленно шепчет Бэкхён, прокручивая в голове классический сценарий развития событий. — Можешь. — рубит Пак, сжимая пальцы чуть-чуть крепче. Бэкхён вспыхивает снова. Выдёргивает руку и резко оборачивается, едва ли не врезаясь в чужую грудь. — А ты? — рычит он, наступая, чем заставляет парня попятиться назад. — Ты сам можешь? Нет ведь, не можешь. А знаешь почему? Потому что вот это вот всё… — Бэкхён размахивает руками, красноречиво обводя взглядом комнату. — …наш с тобой предел, Чанёль, преодолеть который невозможно. Шаг влево, шаг вправо — расстрел. Чанёль глядит бездумно, моргает опухшими ото сна глазами и отводит их в сторону, прогоняя в голове какую-то мыслишку. Наверняка тяжелую, потому что стоит он в таком положении добрые полминуты. Воспользовавшись чужим замешательством, Бэкхён звонко усмехается и развернувшись на пятках, выскакивает за дверь. Чанёль шаркает ногой где-то позади, и его низкий звучный голос вырывается через распахнутую дверь: — Bang-bang! — Бэкхён замирает на ступеньках, морщит лоб в недоумении и оборачивается. Чанёль лукаво ухмыляется, а в сощуренных глазах пляшут бесенята. Он подносит к губам пальцы сложенные пистолетиком, мгновением ранее направленном в сторону Бёна, и сдувает с них воображаемый дым. Бэкхён приоткрывает рот в непонимании, и когда Чанёль улыбчиво подмигивает ему с порога, ему безумно хочется взять настоящий пистолет и пристрелить его, но всё, на что его хватает в самом деле, так это на то, чтобы тоже сложить пальцы пистолетиком и с невозмутимым лицом выстрелить себе в висок. — Bang-bang. Улыбку Чанёля мгновенно смывает, а Бэкхён прыскает со смеху за секунду до того, чтобы взорвать тишину утреннего города своим раскатистым звенящим хохотом и наверняка разбудить тем самым добрую половину жителей района. — Заводись, Томми. — уже отвернувшись, обращается к сидящему в стимкаре парнишке, с любопытством за происходящим наблюдающему. Быстро спохватившись, Бауэр заводит двигатель и открывает Бэкхёну дверь изнутри. Чанёль пристально наблюдает за происходящим, и, когда замечает на себе любопытный взгляд курносого западника, мрачнеет в лице и угрожающе проводит пальцем у горла. Томми тут же отворачивается, стремительно отгоняя машину с дорожки, и уезжает. Бэкхён молчит всю дорогу, полностью игнорируя всякую попытку Бауэра заговорить. Впрочем, обычно ему самому становится скучно ехать в молчании, и Бён с удовольствием радует парня своей активной болтовнёй. В этот раз всё иначе. В этот раз Бэкхён выглядит ещё тоскливее, чем когда бы то ни было раньше. Он мучается догадками о том, зачем вдруг мог понадобиться Чунмёну. И единственная причина, по которой мог подняться такой переполох, ему совсем не нравится. Догадки подтверждаются сразу по прибытии в резиденцию Кима. Потому что в его кабинете умудряются собраться все самые яркие представители Несогласия Восточной стороны. Даже седьмой принц Чжунго — О Сехун, который в силу своей неподъемной важности и величия едва ли соизволил бы явиться на просьбу даже Ким Чунмёна, будь там что-нибудь менее значимое, чем его драгоценное время, которое — все знают — растрачивает принц только лишь на праздность и весьма специфические развлечения… Бэкхён видел этого парня лишь однажды, в отрочестве, на балу в столичном дворце. Он был ещё ребёнком и постоянно крутился щенком вокруг Чонина и Чунмёна, надеясь завоевать расположение, которое все, кроме этих двоих «важных шишек», ему оказывали. Бён, конечно, тоже не входил в число горящих восхищением по отношению к китайскому принцу. На самом деле, он его вполне понятно раздражал. Как и все остальные на празднике. Поэтому он счёл своим долгом по-быстренькому смотаться оттуда и не удостаиваться чести познакомиться с мальчиком поближе. Кажется, это было верным решением. О Сехун создаёт о себе впечатление совершенно однозначное. Избалованный и ревнивый мальчишка, мечтающий о власти, но являющийся лишь седьмым претендентом на трон, что в его случае довольно плачевно. Не обделённый внешней привлекательностью, страдает от нарциссизма и неутихающей жажды к привлечению внимания к своей сияющей персоне. Возможно, мог бы пойти на убийство ради доступа к короне, но это не точно. По крайней мере, Бэкхён о нём ничего подобного не слышал. Напротив, поговаривают, что порой в нём просыпается некоторое благородство и добродетельность, но происходит то, наверное, только по большим праздникам. — О, — бодро реагирует китайский принц, привлекая внимание собравшихся на появление в помещении ещё одного человека. — Неужели это аж девять лет назад пропавший без вести малыш Бэк-Бэк, наследник семьи Бён из провинции Пуё? Какое чудо. Бэкхён хмурится в раздражении и бросает короткий взгляд в сторону стоящего у стола Чунмёна, который реагирует на бесцеремонное заявление лишь коротко дёрнув бровями. — Я принц Чжунго, О Сехун. — продолжает парень, гаденько ухмыляясь и манерной походкой подкрадываясь ближе. Его смолисто-чёрные волосы сияют под ярким светом огромных хрустальных люстр, точно бы кто-то искусно и терпеливо полировал их в течение целого дня. Шитый золотом белый бархатный камзол крикливо настаивает на своей дорогостоящей эксклюзивности. Впрочем, как и всё остальное в укоризненно-роскошном прикиде китайского принца. Он страдальчески изгибает брови и манерно накрывает ладонью щеку, причитающе качая головой. — Твои родители ужасно извелись после пропажи, даже мою мать на уши подняли. Надеюсь, ты помнишь меня? Наши семьи дружили поколениями. Бён смеряет принца нечитаемым взглядом и звонко фыркает, обходя того стороной. Сехун, к удивлению, на это совершенно безразлично пожимает плечами и так же бодренько включается в беседу с кем-то из собравшейся толпы. — Добрый день, Чунмён! — надрывно голосит Бэкхён, размашисто приближаясь к столу. — В чём дело? Зачем собрал… всех? Как и добрая часть высокопоставленных особ, Чунмён всегда отличался поразительным хладнокровием и безукоризненной осанкой. Вне зависимости от того, где он и что делает, эти две вещи остаются неизменны. Как и у многих других, в чьих жилах примешалась часть королевской крови, у Кима весьма явно выражена страсть ко всему помпезному и величественному, а также неприодолимое желание к доминированию и командованию. Своей холодностью и меткостью он с лёгкостью подожмет под себя любого, будь то сын какого-нибудь земельного магната или даже действующий король не самой маленькой страны. Бэкхёну очень повезло познакомиться с ним ещё в детстве, ведь только лишь благодаря этому Чунмён позволяет себе в его адрес несколько более тёплое, даже приятельское отношение. — Здравствуй, Бэк. — кивает мужчина, приветственно похлопав парня по плечу. Его лицо, поддёрнутое бледной усталостью, выдаёт в нём неподдельную скуку. Кажется, Чунмён сам не больно-то рад находиться здесь сегодня. — Должен признаться, я в не меньшем замешательстве, чем ты. Некоторые из присутствующих считают, что мы должны действовать более агрессивно. Я придерживаюсь иного мнения, а также полагаю, что бунт на пришвартованной лодке — последнее, на что мне хотелось бы тратить свое время и эмоции. Его голос кажется надорванным, точно бы он долгое время рвал на кого-то глотку, что от Кима, по правде, ожидать не приходится совсем. Бэкхён хмурится в непонимании и кидает обеспокоенный взгляд на пренеприятнейшие лица собравшихся. — Но… — тянет он, мазнув взглядом по публике. — А в чём вообще дело? — В том, что Кай в ужасном состоянии после последней перестрелки. — врываются в разговор со стороны, привлекая на себя пронизывающий безразличием взгляд Чунмёна. Бён напряженно фокусируется на чужом лице, разжёвывая в голове услышанное. А ещё он почти уверен, что этого парня зовут Цзы-Вэй. — Слышал, ранение довольно глубокое и в этот раз может привести к серьезным осложнениям. Возможно, даже к леталь… Чунмён звонко усмехается в потолок, перебивая, а его лицо пересекает надменная ухмылка. Он облокачивается бёдрами о край стола и скрещивает руки на груди, склоняя набок голову. — Бред собачий. Бэкхён следит за изменениями в лице мальчишки Цзы-Вэя и укромно подумывает о том, что это действительно ну почти невозможно. — Но вы ведь сами ранили его. Я слышал, что на материке нет никого равного вам в меткости. Любое ваше ранение смертельно. — замечает китаец, защищаясь. Чунмён наигранно улыбается парню прямо в лицо. Чернота в его сощуренных глазах густеет, как и всякий раз, когда он испытывает раздражение. — Все мы прекрасно знаем, кто такой Ким Чонин, верно? — ухмыляется Ким, оглядывая ещё нескольких присоединившихся к разговору зевак. — Так вот ранение, будь оно даже в сердце, в его случае вещь крайне ненадёжная. Этот человек крепко держится за свою жизнь и просто так не отпустит её, можете мне поверить. — улыбка исчезает с бледного лица, возвращая маску безразличия и спокойствия. — Но неужели все мы сегодня собрались здесь, чтобы обсудить этот пустяк? Ах. Как бы не так. Иначе не сносить головы тому, кто созвал вас всех в мой дом. С мгновение помещение окутывает непробудная тишина, рисуя на лицах присутствующих неподдельное беспокойство и ядовитый страх. Один только Сехун с зажатой в несопоставимо белоснежных зубах сигаретой невозмутимо перебирает длинными пальцами спичечный коробок, приготовившись закурить. Его правильное лицо с ровным росчерком гладких бровей невозмутимо и расслабленно. Очевидно, принца совсем не впечатляет авторитет хозяина дома. Да и Бэкхён, не будучи кем-то столь значимым как какой-нибудь знатно отъевший внушительное пузо японский барон, в отличие от него же, создает впечатление человека, чьи мысли витают где-то далеко-далеко отсюда. Что правда. Сердито покусывая губу, Бён думает о Пак Чанёле, который, очень вероятно, завтра будет ждать его всё в той же постели. И уставший Бэкхён, мечтая о тёплых объятиях, совершенно точно не сможет его прогнать. — Итак, господа. — хлопает в ладони Чунмён, заставляя всех, и Бэкхёна, встрепенуться. — У кого-то из вас была эдакая важная новость, касающаяся происходящего в Алой долине. И если она не связана с нашей с Чонином недавней перестрелкой, я охотно её выслушаю. Но для начала… — мужчина указывает рукой на приоткрытую двустворчатую дверь по правую сторону от него. — Предлагаю пройти в зал совещаний. Кажется, придётся кое-что в наших планах изменить. Больше всего в подобных собраниях Бэкхёна всегда бесило именно поведение Ким Чунмёна. Как правило, несмотря на своё главенство, инициатором сходок Несогласных он выступает крайне редко, но почти всегда оказывается в курсе проблемы, ради которой они организовываются. И тянет до последнего, чтобы люди вокруг подискутировали, обменялись парой ласковых, а после заткнулись под тяжестью его насмехающегося взгляда. Вся эта прелюдия его как-будто развлекает, хотя и видно так ярко его откровенную скуку. Бэкхён всегда находил в нём некоторую схожесть с Чонином. Они оба являются представителями, так сказать, вида светских лисиц: охотно питаются сплетнями в высших кругах и избавляются от неугодных им людишек. Более того, все эти ужимки в мимике, в движениях или благородная грациозность походки — практически у обоих идентичны. Только Чунмён, всё же, более последовательный, точный, холодный. Его движения скорее выстроены, чем естественны, тогда как тянущийся вверх стрункой Чонин в любой момент может позволить себе расслабленно ссутулиться, усевшись прямо поверх документов на стол. Его леденящее безразличие резко сменяется жгучей ненавистью, а в глазах загорается дьявольское пламя. Он бывает импульсивен, несдержан, но крайне редко и вовсе не при всех. А вот Чунмён не бывает никогда. И несмотря на это их объединяет многое. Даже общее прошлое, связавшее их когда-то казалось бы прочными узами детской дружбы… Бэкхён был рядом в тот день, когда всё начало рушиться. Когда холодный и расчётливый манипулятор Чунмён сделал первые потуги разрушить их братскую связь. Он, конечно, не был тем, кто превратил Чонина в чудовище, но, безусловно, сыграл в этом не последнюю роль. И, несмотря на это Бён последовал именно за ним. Чунмён не был плохим парнем. Кажется, не был. И он не был святым, но умел превосходно говорить. В его словах было столько истины и искреннего стремления, что Бэкхён не смог устоять. Да и более того, до сих пор, действия Кима со словами никогда не расходились. Когда они проходят в просторный зал с длинным столом посередине, Бэкхён занимает своё привычное место по левую руку от Чунмёна во главе, и готовится задремать на долгие три часа, предвкушая весь тот красочный бред, который ему доведется услышать. Говорить начинает, как ни странно, Сехун, безмятежно усевшийся на подоконнике. Он смахивает пальцами нависшую над глазами чёлку и вцепляется пристальным взглядом в бездумно смотрящего в ответ Бэкхёна. — Ну, что ж, — с усмешкой вступает китайский принц, встав на ноги и плавуче направляясь в сторону рассевшегося вокруг стола народа. — Хотелось бы начать с того, что кое-кто из моих людей доложил мне, что пропавший корейский принц До Кёнсу жив. И находится сейчас в одном очень любопытном местечке на западной стороне Деления. А его сумасшедшего регента нашли прошлой ночью в сточной канаве с остатками ядовитой ягоды на зубах. — парень смешливо дёргает бровей и жмет плечами. — Хм. Темноватая история. Дядюшка Джиху тот еще сквернавец, никто его не любил, но так ли просто отравить императора? — У этой блохи был договор с мальчишкой, — грубым мощным голосом перебивает японский граф Сугияма Такамори. — Все знают, что его убил Чонин! — Верно. — усмехается принц, звучно щёлкнув пальцами. — Но много ли кто знает, что договор Чонина с императором был составлен на особых условиях? Дяде о-очень повезло стать обладателем золотого контракта с самим дьяволом, при том, можно сказать, безвозмездно, ведь единственное условие гласило о неприкосновенности принца До Кёнсу. Чтобы оказаться посетителем сточной канавы, дяде нужно было нарушить это условие. В таком случае, можно говорить о том, что именно он был тем, из-за кого Кёнсу похитили и по непроверенным данным «убили». За такое императора следовало бы казнить посредством повешения. Именно поэтому условия контракта стали достоянием общественности. Чонин, никогда раньше не делавший ничего подобного, обнародовал договор. Он явно не желал разбираться с Джиху лично, приговорив того к народному суду. Поэтому я придерживаюсь мнения, что это было трусливое самоубийство. — Это не могло быть самоубийство. — ругается наследник высокопоставленной семьи Джао. — Император был невежествен, но за жизнь держался больно отчаянно. Если исходить из того, что при жизни его не арестовали, можно предположить, что и времени на побег у него было предостаточно. Зная До Джиху, как человека слабого, трусливого и жизнелюбивого, можно с уверенностью предположить, что он бы предпочел самоубийству именно побег. — Сехун на это только качает головой, соглашаясь. — А что до корейского принца. Он действительно мёртв. Вроде даже его изуродованное тело было найдено где-то под Уэйльнскими холмами. — А вы лично видели это изуродованное тело? — слишком резко для себя перехватывает Чунмён, немного даже подавшись вперёд. Бэкхён с любопытством оглядывает по-прежнему ухмыляющееся лицо, но с чуть вздувшейся на лбу венкой. Мальчишка из Джао в неожиданности округляет свои маленькие глаза и приоткрывает рот, приготовившись ответить. — Ну… не видел, конечно, но западным газетам склонен доверять. — Какая чушь. — расслабляется Чунмён, откидываясь в кресле. — Сейчас бы только верить тому, что пишут в западных газетах. — Спокойно, Чунмён. — в скучающей манере махнув рукой, ещё шире улыбается О Сехун. — До Кёнсу действительно жив. И более того, находится он сейчас в Алой долине. — У Чонина что ли? — бурчит кто-то из присутствующих. — Да быть не может. Какой вздор. Зачем принц ему сдался. — Что за небылицы. Задумчиво понурившись, Чунмён постукивает ногтями по стеклянной столешнице, пока по залу беспорядочно рассыпается не угасающий шепот. Бэкхён следит за лицами присутствующих с крайне тоскующим видом, затем переводит взгляд на Чунмёна, на сухих губах которого растягивается смеющаяся улыбка. — Это верно. — выступает китайский принц. — До Кёнсу жив и он сейчас у Чонина. И мы должны вызволить его оттуда любой ценой. Сейчас, когда вся восточная сторона считает его погибшим, он будет полезен нам, как никогда раньше. — Да Господи, что ты несёшь, а? — Ну да, какой-то бред в самом деле. Даже если он жив, на кой чёрт он вдруг понадобился Чонину? Он не тот тип, кто похищает людей с целью выкупа. Какая несусветная чушь. Тут со своего места, громко шаркнув отодвинувшимся креслом, поднимается Чунмён. Он окидывает улыбающимся взглядом людей вокруг стола и, глухо прыснув в кулак, смешливым голосом выдаёт: — Вовсе и не чушь. Просто один взрослый мальчик очень уж любит предаваться сладким детским воспоминаниям. Я поверить не могу, что кто-то вроде Ким Чонина имеет такую примитивную слабость. — еле сдерживаясь, чтобы не засмеяться. — Это так чертовски весело. Бэкхён, в отличие от остальных, вполне понимающий, что имеет в виду Чунмён, опускает голову, чувствуя подступающий к горлу комок тошноты. Потому что ни черта это не весело.

110 год — год Луноликого зверя

— Хочешь… попробовать? Кёнсу вздрагивает от удивления и заглядывает в глубину чужих глаз. По телу шустрым разрядом пробегается дрожь, и принц отчего-то закрывает глаза и шумно выдыхает через нос. В груди взволнованно бьётся сердце, в нос прокрадываются ненавязчиво-сладкие цитрусовые нотки чужого парфюма. Принц слышит тихое дыхание где-то совсем-совсем близко от своего лица, проходится кончиком языка по подсохшей губе, после сглатывая. Ещё мгновение, и сердце замирает в груди, когда он чувствует чужие тёплые слегка влажноватые губы прямо на своих. Это кажется чем-то невообразимо интимным, и совсем не хочется думать о том, кому именно эти губы принадлежат. Отчего-то просто чувствовать тепло другого человека кажется Кёнсу в это мгновение чем-то необходимым и до опьянения приятным. Ведь от этого парня так хорошо пахнет… А об остальном волноваться не хочется совсем. Принц вздрагивает, когда юноша над ним углубляет поцелуй, мягко берёт его горячими пальцами за подбородок, осторожно приоткрывая рот, и с медленной опаской проникает внутрь языком. Кёнсу мычит от непривычки и выворачивается. — Н… нет, — с отдышкой шепчет принц. Парень напротив выглядит немного всклокоченным и совершенно несвойственно себе взволнованным, но Кёнсу не видит этого, он только чувствует чужие нежно-щекочущие прикосновения к своим рукам и приливы бурного волнения в собственной груди. — Не волнуйся. — сиплый шепот легким ветром проносится по шкафу. — Взрослые целуются именно так. — И Тангун? — простодушно перехватывает принц, поворачиваясь обратно. Юноша напротив улыбается широко и бесхитростно. — И он тоже. Кёнсу мнётся. Совсем немного. А потом сам приближается к чужому лицу, снова закрывает глаза и как-то совсем уж по-детски выдает: — Давай. Я готов. Не долго думая, старший юноша наваливается сверху на принца, опуская того затылком к стене, и в этот раз весьма проворно проскальзывает в его рот своим языком. Кёнсу сопит от недостатка воздуха и неумело водит деревянными руками по чужой спине, отвечая на мягкие, кошачьи ласки. По подбородку скатывается тонкая ниточка слюны, они целуются довольно долго, но старший юноша и не думает отрываться, продолжая сплетаться языком с чужим и обхватывать губами губы принца. Это кажется каким-то сумасшествием, и будь Кёнсу немного опытнее, всё бы уже понял… Но он был всего лишь балованным мальчишкой, мелким и недальнозорким, с острым недостатком родительского внимания. Он не знал, понятия не имел, во что это может вылиться для него в не столь далёком будущем...

117 год — год Серебряного медведя

Всю свою жизнь, ещё с детства, Кёнсу предпочитает спать в одиночестве. Он никогда не делил кровать ни с отцом, ни с братом, ни даже с матерью. И теперь он, кажется, понимает почему. Лёжа, прижатым сильными руками к пышущей жаром груди, принц чувствует, насколько тяжело ему от этого дышать. В довершение, лицо Чонина обнаруживается ближе чем в дюйме от его собственного, а потому на протяжении почти целой ночи чужое ровное дыхание то и дело щекотало нежную кожу на лбу у самой линии роста волос. Принц чувствует, как затекло всё тело, до самых кончиков пальцев на руках. Чонин оплёлся вокруг него, как дикий лиственник: зажал чужое тело между крепкими ногами, а руками обвился настолько сильно, что чуть ли не душит. Кёнсу совершенно чётко ощущает катастрофический недостаток кислорода и, кажется, если он пролежит так ещё немного, то точно задохнётся. Лениво пробивающийся сквозь тюлевые шторы свет говорит о том, что уже всё-таки утро. Утро следующего дня. Ещё одного из тех, что принцу придётся провести в лапах этого сопящего над ухом психопата. Он мажет сонным взглядом слипающихся глаз по умиротворённому лицу напротив. Слегка подрагивающие ото сна веки мягко опущены, а небольшой рот с чуть дутыми губами немножко приоткрыт. Кёнсу даже успевает поймать себя на мысли, что спящего Чонина вполне можно назвать милым. А если уж быть честным до конца, принц смог бы назвать погруженное в сновидения лицо напротив, наверное, самым красивым из всех, что ему доводилось видеть когда-либо прежде. Он скользит глазами по чужой коже: нежной, бронзовой, почти идеальной; задевает небольшой затянувшийся шрамик на лбу; спускается к густо растущим тонким и мягким бурым волоскам ровных бровей, затем к подрагивающим тёмным ресницам; оглаживает взглядом скульптурный нос с небольшой горбинкой, мелкие рубцы на подрумяненных ночным теплом щеках; оглядывает чёткую линию челюсти и подбородок, напоследок останавливаясь на круглых мягких губах, совсем чуть-чуть выделяющихся легкой розовинкой на фоне смуглой кожи. Сердце, влюблённое до одури в красивые людские лица, бьется быстрее в груди, а в голове причитающее осуждение. Как может человек, вроде Ким Чонина, обладать такой красотой? — Ну надо же… — еле слышно выдыхает принц, дрожащими пальцами дотрагиваясь до чужой щеки. Кожа под кончиками пальцев бархатистая и горячая, безумно приятная на ощупь. Кёнсу увлекается настолько, что за разглядываниями красивых черт совсем не замечает, как пухлые губы под его маленькой ладонью растягиваются в самодовольной улыбке. — Кажется, я в большой опасности. Принц пугливо одёргивает руку от чужого лица и осторожно опускает взгляд, старательно пытаясь скрыть удивление. Глаза Чонина по-прежнему закрыты, а губы широко растянуты ухмылкой. — Следует ли мне позвать на помощь, — мурлычет, приоткрывая свои раскосые слегка сонные щёлочки глаз. — Или позволить тебе вытворять со мной всё, что душе угодно? Скрыть удивление, перемешанное с испугом, у принца едва ли выходит. Он приоткрывает рот, приготовившись ответить, и старается вывернуться из чужих объятий. — Ч-что… Ничего я и не собирался с тобой делать! Просто отпусти меня. Чонин оглядывает вырывающегося птенчика сонными, полными чистой нежности глазами, и заливисто смеётся. — Отпустить? — издевается он, сильнее сжимая руки и ноги вокруг непокорного тела. — Я тебя и не держу. — Как же… — фыркает принц, с силой стараясь оттолкнуть ладонями чужую грудь. Конечно, сдвинуть этого парня с места равносильно тому, чтобы проделать всё то же самое с многотонной каменной глыбой. — Ах, — манерно выдает Чонин, с непередаваемым удовольствием в лице зарывшись длинными пальцами в мягких чёрных волосах. — Если бы мне хоть кто-нибудь намекнул, что ты такой проказник, ни за что бы не стал делить с тобой постель. Кто знает, что бы ты мог сотворить со мной, пока я спал. Страшно представить. Кёнсу с секунду втупую пялится на белоснежную счастливую улыбку напротив, а после, почувствовав, что хватка ослабела, резко привстаёт на кровати, выбираясь из крепких обжигающих рук Чонина. Одеяло сползает ниже по груди, оголяя угловатые плечи и мягкий силуэт мальчиковой талии. — Если бы я вообще хотел хоть что-то с тобой делать. Чонин переворачивается на спину, приподнимается на локтях и хитро ухмыляется, разглядывая парня перед собой с каким-то ярким собственничеством в сияющих глазах. — Вчера ты не был таким дерзким. — дурашливо дуется он, и Кёнсу чувствует, как больно кусает за щёки стыд. — Стонал от удовольствия, а ночью жался и мурчал у меня под боком, как маленький котёнок. Может быть, мне в самом деле стоит водить тебя на поводке? Принц рефлекторно дотрагивается пальцами металлического кольца на своей шее и сердито отводит в сторону взгляд, не придумав ничего, что бы можно было сказать нахалу в ответ. Воспоминания вчерашнего дня с отрезвляющей силой ударяют в голову, опаляя лицо алым пламенем. Самое ужасное во всём произошедшем так это то, что ему было более приятно, чем противно. Маска наслаждения на лице Чонина намертво отпечаталась в подсознании самыми яркими красками. Чонин не вызывает отвращения в сексуальном плане, и это более чем не нормально. Во-первых, потому что он — парень, а во-вторых… это же Ким Чонин. Убийца. Психопат, держащий его в своём плену как объект для развлечений. Да, он нечеловечески красив, но это не может быть причиной. В конце концов, Чонин далеко не первый внешне привлекательный человек, которого встретил Кёнсу, но он никогда и ни о ком не думал в подобном ключе. Ни о девушке, ни о парне, да и о Чонине, ужасном, бесчеловечном и ненавистном, он не думал так. И не хотел бы думать, надеясь на то, что вчерашний горький опыт никак не скажется на его психике… Он ведь обычный. Нормальный человек. Он сын своего отца, презиравшего такой род отношений, жестоко каравшего за это. Был бы он жив сейчас, что бы сказал? Как бы поступил? А что бы смог сказать ему Кёнсу? — Принц не знает… Воспользовавшись заминкой, Чонин хватает парня за лодыжку, роняя под протестующий визг обратно на кровать и тут же перекидываясь через него, чтобы по-обыкновению нависнуть сверху. Кёнсу устало сдувает вывалившуюся на глаза чёлку и, не сопротивляясь, готовится к очередным ребячливым нападкам со стороны Чонина, чьё выспавшееся сияющее свежестью лицо вот-вот порвётся на две части счастливой дурашливой улыбкой. К удивлению, через мгновение улыбка на его лице гаснет, а сверкающие глаза пропитываются леденящим холодом. Он кривит брови в немом страдании и бегает взглядом по встревоженному личику напротив. Маленькому, румяному, такому хорошенькому, что глаз не оторвать. Чонин склоняет голову всё ниже и ниже, замирая в считанных миллиметрах от оборонительно сжавшихся в тонкую линию пухлых губ. Кёнсу уверен, что его снова собираются поцеловать, но вместо этого Ким горько усмехается и утыкается лбом в оголённую нежную кожу груди. Принц весь сжимается под ним в страхе, а разгорячённое после сна тело покрывается колючими мелкими мурашками. — Никогда… — шепчет Чонин очень тихо, едва внятно. — Ч-что? — так же тихо спрашивает Кёнсу. — Никогда, — переходя на рычание, — Никогда больше, слышишь, не выводи меня из себя. Принц приподнимается на локтях и склоняет набок голову, стараясь заглянуть в чужое лицо, но видит лишь преграду в густой шапке тёмно-бурых волос, спадающих локонами на светлую кожу его ключиц. — Хах. Ты не понимаешь. — более тёплым тоном продолжает Чонин. — В состоянии, в котором я был вчера, я мог запросто натворить чего угодно. Большое счастье, что я переборол это в себе. Ещё недоставало тебе столкнуться с тем, каким я могу быть в настоящем гневе. Так что постарайся не повторять этого… Сердце боязливо замирает в груди, когда Чонин снова поднимает лицо. — Пожалуйста… — отыскав глазами глаза Кёнсу, он заглядывает ими прямо в сердце, разрывая душу. Тёмные, тёпло-карие в тени, его глаза полны тоски, той самой, что ядовитым соком проникает под кожу и разъедает внутренности. Он смотрит как-то необычайно преданно, очень больно. Так, что Кёнсу, как парализованный, смотрит в ответ и не может издать и звука. Ещё с некоторое время они неотрывно смотрят друг другу в глаза, а потом Чонин вдруг отмирает, взгляд проясняется, а губы трогает лёгкая ухмылка. — А теперь… — он распрямляется в спине, приподнимаясь, и мягко скользит широкой ладонью вниз по обнажённому животу Кёнсу. — Ай! — вскрикивает принц, почувствовав ощутимый щипок на внутренней стороне бедра, совсем близко к самому сокровенному. — Что ты… — Предлагаю одеться. — игнорирует Чонин, подавшись вперёд и чувственно целуя Кёнсу в наморщенный лоб. — Простудишься ещё. С этим он широко улыбается и бесшумно спрыгивает с кровати, попутно заправляя выбившуюся ткань рубашки обратно в брюки. Длинноногий и осанистый, он точно падший ангел в этих чёрных одеяниях. Красивый. Порочный. Кёнсу от этого тошнит. И только сейчас до его всё ещё сонного сознания доходит, что всё это время, пока Чонин был полностью одет, вплоть до завязанных ботинок на ногах, сам принц лежал в кровати совершенно обнажённый. К несчастью, вечер вчерашнего дня остаётся для Кёнсу, наверное, самой большой загадкой в истории человеческого рода, потому как отрубился он сразу после произошедшего и в себя более не приходил. И всё же он точно уверен, что не был раздет даже до нижнего белья… — Где моя одежда? — мрачно бурчит Кёнсу так, чтобы Чонин его точно услышал. Ким оглядывает его с абсолютно повседневным выражением лица и жмёт плечами, как эдакий мальчишка-сорванец. — Я рано проснулся. Были кое-какие дела, так что я отлучался. Вернулся через пару часов, думал, ты уже проснулся, но застал принцессу сладко посапывающей в кроватке. Не сдержался и залез к тебе прямо так, даже обувь не стал снимать. — Почему на мне нет одежды? — угрюмо с расстановками уточняет Кёнсу. — О, это… — усмехается Чонин, словно бы пропустив первый вопрос мимо ушей. — Едва ли бы ты предпочел спать в грязной одежде… — дёргает бровями, — кхм, поэтому мне пришлось тебя раздеть, протереть влажным полотенцем и уложить в чистую кроватку. Чисто моё мнение: ты должен быть мне благодарен. В конце концов, я забочусь о тебе. Кёнсу фыркает, думая отдалённо, что после всего, произошедшего вчера, переживания о таких вещах вообще не имеют никакого смысла. Чонин делает с ним, что хочет, а у принца сил хватает только лишь на то, чтобы быть безвольным и податливым. Как же это противно. Мерзко. Отвратительно. И Кёнсу теперь отвратительный тоже… — Я зайду за тобой через полчаса. — бросает Ким, проходя к двери и поправляя запонки на рукавах. — В ванной чистая одежда. Приведи себя в порядок. Сходим позавтракаем в главном зале. Хватит с ума сходить в четырёх стенах. — А если я откажусь? Чонин окидывает принца нечитаемым взглядом и в уже привычной манере пожимает плечами. — В таком случае мне придётся тащить тебя в люди в чём мать родила, ещё и поводок прицепить не забуду для лучшего эффекта. Кёнсу цепенеет от услышанного и глубже зарывается в одеяло, словно бы кусок ткани смог бы спасти его от жестокой реальности. Бандит смеётся насмешливо, но как-будто по-доброму, и от этого не легче. — Полчаса, принцесса. — напоминает Чонин, прежде чем закрыть за собой дверь.