Royal emblem

XI

      С самого рождения Кёнсу рос и воспитывался под строжайшим контролем не только родителей, но и всего королевского двора. Это, конечно, вовсе не значит, что его держали в ежовых рукавицах, наказывая плёткой за сгорбленную спину, как, между прочим, растили его старшего брата, но тем не менее, маленькому принцу по невнятной причине категорически запрещалось контактировать с внешним миром. Он не имел права общаться, играть, а, тем более, дружить с кем-то за пределами территории королевского двора, как и не имел возможности вообще покидать его. Любые попытки хлёстко и неаргументированно пресекались, а маленькому Кёнсу было не более чем просто любопытно. Среди приближённых императора было довольно много семей с детьми. Большинство из них старше принца, более ровесники Тангуна, но это не мешало им играть и весело проводить время вместе. Ежегодно летом и на рождественские праздники они семьями выезжали из страны, путешествовали. Кёнсу даже разрешалось общаться с детьми иностранных богатеев и веселиться на балах. Словом, скучать не приходилось, даже несмотря на то, что по возвращении в Судо, пространство для развлечений строго ограничивалось каменной стеной и колючими кустарниками на границе вишнёвого сада с маковыми полями. А так называемый королевский двор запросто сошёл бы за небольшой роскошно обставленный центральный городок с его заселёнными улицами, собственными лавками, рынком и Величественным веком на территории, конечно. Для ребёнка же это был целый мир. Мир, за пределами которого не существовало, кажется, вообще ничего. И принц рос с ощущением райской неприкосновенности вплоть до подросткового возраста, когда весьма жестокая серая реальность остро-наточенным лезвием полоснула по груди. И сказка рассыпалась песочным замком под жарким липким проливным дождём тёмно-алого цвета. А всё, что осталось в памяти хорошего, связано было исключительно с детством. Его любили, его развлекали и баловали. У него во всяком случае были… друзья, лиц которых он, по правде говоря, не помнит, потому как в какой-то неопределённый отрезок времени все они куда-то испарились. Отрочество встретило мальчика умерщвляющей тишиной и одиночеством за закрытыми дверями в отцовский кабинет, а потом всё, как по нарастающей, покатилось вниз огромным валуном прямо в ледяные объятия всепоглощающей темноты. Мрачный и заброшенный молитвенный собор с плачущим ангелом во главе, жертвенно расставившим безгрешные руки в готовности принять всё то ужасное, человеческое и непростительное, что происходит снаружи. Чьи-то неспешные удаляющиеся шаги, тяжёлым эхом разносящиеся по пустому зданию. Голос. Тихий, осторожный, пропитанный страдальческой злобой. И… сжатая в кулаке веточка увядающей розовой вишни, почему-то отпечатавшаяся в подсознании, как главный образ из прошлого. А ещё мамины слова из тёплого летнего детства, что вишнёвое цветение на языке цветов так нежно и трогательно означает «Не забывай меня». Ветвь именно этого цветущего дерева изображена на имперском гербе династии До, как один из главных его элементов. И Кёнсу не считает это чем-то важным, но почему-то помнит. Помнит, мазнув взглядом по высокой стеклянной вазе в ванной комнате с вытянувшейся из неё длинной и изящной вишнёвой ветвью. В замке Чонина это кажется каким-то надругательством над прошлым принца. Оскорбительной насмешкой. Кёнсу оглядывает вазу вымученным взглядом, накидывая поверх шёлковой сорочки белоснежное бархатное аби, расшитое серебром с вкраплениями мягко переливающегося снежного жемчуга. Надевать на себя что-то, весьма благодушно преподнесённое Ким Чонином, наверное, было бы неправильно, да и просто нечестно, но принц никак не смог отказать себе в удовольствии выглядеть достойно в глазах тех самых людей, на которых он, говоря откровенно, и смотреть-то был не обязан. Тем более, если сам «босс» любезно предоставил ему такую возможность. Не говоря уже о неравнодушном пристрастии Кёнсу, со слезами на глазах вспоминающему свою любимую золотом шитую рубашку, к дорогим тканям и красивым нарядам. Да и не будет же это действительно означать, что принц смирился со своей далеко не самой благопристойной ролью в этом замке? Или будет? А выход есть? Не ходить же ему в самом деле голым по замку, ко всему прочему ещё и пристёгнутым на поводок. От Чонина вполне можно ожидать чего-то в этом духе, так что из двух зол Кёнсу предпочитает выбрать меньшее. Или же просто оправдывает тем самым непередаваемый восторг от своего отражения в зеркале… Принц, конечно, уверен, что всё-таки первое. Когда дверь в спальню Чонина распахивается, Кёнсу непроизвольно дёргается в сторону, тут же начиная прислушиваться к чужим шагам за стенкой. Он стоит так с минуту, но… ничего не происходит. Шаги в один момент затихают, скрипит прогнувшаяся кровать и… всё. Ни вздоха, ни смешка, ни единого слова. Только какое-то странное шуршание и глухой звон словно бы стеклянных баночек друг о друга. Не то чтобы Кёнсу жаждет поскорее оказаться в душных объятиях Чонина, вовсе нет, но тишина и бездействие с его стороны волнуют как-то в разы острее, поэтому принц осторожным трусливым кроликом высовывается в щель приоткрытой двери, чтобы весьма робко и боязливо полюбопытствовать происходящим. По мере открытия двери звуки становятся более отчетливыми и ясными, а лицо принца вытягивается в удивлении, потому что на кровати, копошась во внушительных размеров холщовой сумке сидит вовсе не Чонин, а какой-то узкоплечий парень с густой шапкой вьющихся крупными беспорядочными спиралями светло-каштановых, почти рыжих волос, и одетый в плотный вязаный на овчине серый свитер. — Со спины Кёнсу удаётся разглядеть только это. Мерзкий и колючий страх рассыпается на маленькие щепки. Ведь это не Чонин. Смутные догадки терзают беспокойную королевскую головушку, отчего уже более решительными движениями принц проходит в спальню, закрывает дверь и медленно с полным строгости взглядом продвигается в сторону гостя. Внезапно парень прекращает возиться с содержимым своей сумки, замирает на долю секунды, прислушиваясь, и резко оборачивается с серьёзно нахмуренными густыми бровками навзлёт. Кёнсу скользит взглядом по мелким чертам лица с крупными беличьими глазами, и в голове что-то щёлкает. — О, — на рефлексе произносит принц, приподнимая руку с выставленным указательным пальцем. Парень щурится, поправляя очки на носу, и его лицо разглаживается в ответ огоньком узнавания. — Ты тот вчерашний… — Вот так-так, — кротко улыбается незнакомец, перебивая, и хитро прищуривается, словно насмехаясь. — До Кёнсу собственной персоной. Удалось ли корень раздобыть златолистника али нету их по осени в наших проклятых лесах? Кёнсу до злобы обидно и хочется, безусловно, пальнуть что-нибудь в ответ, но в это самое мгновение дверь в комнату распахивается и внутрь точно по воздуху, активно жестикулируя, вплывает Чонин, с накинутым на плечи, припорошенным, похоже, снегом, чёрным пальто. — Снег в середине осени это немного… — увлечённо болтая о чём-то с грозно следующим за ним Ву Ифанем, он даже не сразу роняет свой взгляд на находящихся в спальне людей, но когда делает это, останавливается на полуслове и смотрит неотрывно застывшими глазами. Всё вокруг замирает вместе с ним, даже Крис снова превращается в безмолвного и безэмоционального солдатика. У Кёнсу не стихающая буря в груди из страха и волнения, потому что смотрит Чонин, конечно, на него. Смотрит с непроницаемым выражением на лице, даже не моргая, и лишь где-то в самой глубине затягивающей темноты сверкает что-то живое и тёплое. — Кхм, — громко прокашливается в кулак рассевшийся на кровати паренёк, человек бесстрашный, судя по всему, потому что его лицо не выражает ни капли беспокойства, когда Ким перемещает на него свой изнутри морозящий взгляд. — Чонин, мне нужно проверить, как заживает твоя рана, поэтому не мог бы ты… Кёнсу чуть воздухом не давится от удивления. Этот парень назвал Чонина по имени. Более того, так запросто позволил себе зайти в спальню, славящуюся своей неприступностью похлеще покоев князя Дракулы из деревенских страшилок. Кто он такой, чёрт подери? — Понял. — холодно рубит мужчина, согнувшись в спине, чтобы Ифань смог снять с него пальто, и принимается расстёгивать пуговицы на чёрной шёлковой блузе, скользнув по Кёнсу любопытствующим взглядом, словно пытаясь уличить его в чём-то, но принц только измученно и отстраненно оглядывает оголившийся скульптурный торс с окровавленной на поясе повязкой, и со скучающим видом присаживается на край кровати. Наверное, ему сейчас очень повезло, что не приходится быть с Чонином один на один. Этого, признаться, хотелось бы менее всего. Лёгким движением руки смахнув с волос снежные крупицы, Чонин привычным мягким шагом проходит к кровати и под испепеляющий взгляд кучерявого парня встаёт прямо перед ним, по-мальчишески сунув руки в карманы штанов. — Да чёрт с тобой, Ким Чонин, — рычит парень, ловко срезая повязку довольно устрашающим на вид, местами поржавевшим ножом. Кёнсу, заинтересованно навострив уши, придвигается поближе. — Совсем жизнь не мила стала? Давно бессмертным-то заделался взаправду? Вот доиграешься однажды, что ни один хиллер в мире не сможет тебя из могилы вытащить, — и что тогда? — Но ты же сможешь. — беззаботно ухмыляется в ответ Чонин. — Да и к чему столько шуму? Рана даже не смертельная и почти полностью затянулась уже. — Так, а благодаря кому она не смертельная? — продолжает отчитывать парень, промывая травяным раствором местами открывшуюся рану. Кёнсу удивлённо скользит взглядом в сторону замершего у дверей Криса. Безучастность на его лице говорит о том, что такое поведение этого, видимо, медика дело вполне обыденное. — Говорят же этому мальчишке: никаких тебе волнений и резких движений хотя бы в течение семи дней… Но нет, навредить бы себе похлеще… Ещё и этому… — косясь в сторону принца, ругающимся тоном причитает парень, — …молодцу на месте не сидится, а ты и рад вестись, как дитё малое. Словно бы выдержке не обучен. Кёнсу бледнеет и краснеет, потупляя голову. Почему Чонин позволяет какому-то медику-юнцу так разговаривать с собой? Боится, что ли, что тот ему яду в лекарство подсыпет? — Да брось ты, старый ворчун, — отмахивается Чонин. — Тебе лишь бы побрюзжать почём зря. Знаю же, что на поправку иду. Жара со вчерашнего дня нет, а то, что рана местами кровоточит… — глядя на Кёнсу, — …так это и не моя вина вовсе. — Хмм… — тянет медик, прослеживая за чужим взглядом. Встретившись глазами с Кёнсу, парень хитренько ухмыляется и отворачивается обратно, принимаясь возиться со своими скляночками. — Мальчишка твой грамотный, но наивный, как младенец. Похуже братца своего. — Ээ… эй, — очнувшись, возмущается принц. — Да как ты…?! — Шшшш, — моментально одёргивает Чонин, приложив палец к губам в немой просьбе замолчать. — Сколько ему, шестнадцать? — игнорирует сказанное принцем парень, накладывая на рану свежую повязку. — Ведёт себя как совсем ещё мальчишка. — Мне девятнадцать. — раздражённо возражает Кёнсу. — И, можно, пожалуйста, не говорить обо мне в третьем лице? Потому что я сейчас прямо здесь. «И вообще я принц, а не какой-нибудь выродок поддверный, чтобы обо мне говорили в столь оскорбительном тоне!» — злобным голосом прокручивает в голове принц, не решаясь сказать этого вслух, потому как Чонин смотрит на него как-то пугающе строго. Что с ним не так? Почему он позволяет этому выскочке вести себя подобным образом? Это что, еще один изощрённый способ унижения? — Вот об этом-то я и толкую, Чонин. — качает головой парень, завязывая узел на повязке и едва сдерживаясь, чтобы не засмеяться. — Вроде принц, а такой невоспитанный. Отцовский развязанный язык. Тьфу. Династия До исчерпала себя ещё в период правления Чжунхёка. А потому что нельзя смешивать дрянную китайскую кровь с корейской. Отсюда все черти и полезли… — Минсок, — грузный бас пытающегося возмутиться Ифаня громом разносится по комнате. — Большое спасибо. — Всегда пожалуйста, мой дорогой. — тёплым будничным тоном отвечает парень. Кёнсу очень хочется вставить поперёк услышанного свои пять копеек, но под тяжёлым взглядом Чонина язык немеет, а голос словно пропадает совсем, поэтому принц только закусывает губу изнутри и отводит взгляд в сторону, стараясь не думать о чужих совершенно несправедливо сказанных словах. — Фань, — голосисто обращается кучерявый, — подойди-ка. Коротко кивнув, Крис приближается к кровати, попутно накидывая на оголённую спину Чонина чёрную блузу. — На вот. — медик протягивает ему скляночку с травами. — Нужно будет заварить две чайные ложки, как чай. Пусть выпьет во время еды. Приняв баночку, Крис понятливо кивает и грузным шагом уходит обратно к двери. Чонин же, манерно застёгивая запонки на манжетах, глаз с Кёнсу своих хищных не сводит. Лицо его при этом непроницаемо спокойно, но принцу кажется, что он вот-вот начнёт облизываться, как голодная дикая кошка. — Ну, — подаёт голос Минсок, привлекая к себе внимание. Он складывает аккуратно все свои скляночки обратно, вместе с окровавленной повязкой и, застегнув сумку, поднимается с кровати. — Доброго вам утра, а я пошёл… — Эй, — ловко славливает Чонин, как-будто даже сердито хмуря брови. — Может, останешься хотя бы на завтрак? — Очень рад бы, да не могу, — закинув сумку через плечо, — долг зовёт. К тому же, я всё равно вернусь ближе к обеду, чтобы проверить, не натворишь ли ты ещё чего. — С этими словами парень оглядывается на Кёнсу с лисьей улыбкой на губах, вызывая у второго при этом какое-то не самое приятное чувство. Принц же, демонстративно закатив глаза, шумно фыркает, тем самым стараясь показать своё отношение к этому не знающему своего места плебею. — Пока-пока, Кёнсу, — машет ручкой Минсок, прежде чем покинуть спальню, — до скорого свидания. — До встречи, Мин, — почти невинно улыбается Чонин, словно бы все эти слова были адресованы ему. — Этот парень так странно разговаривает… — бурчит себе под нос Кёнсу, не желая, вообще-то, чтобы Чонин услышал. Кажется, этот Минсок что-то для него да значит. Может, Кай ему жизнью обязан или вроде того? Иначе с чего такое отношение? За всем этим принц не успевает толком заметить, как кровожадный взгляд Чонина снова скользит по его сгорбленной спине, длинными когтистыми пальцами пробираясь под слой толстой ткани, и в клочки раздирает тонкую нежную кожу, чтобы пробраться к сердцу. — Босс. — так кстати подаёт голос Ифань, поглядывая на наручные часы. — Время. Чонин окидывает Криса беглым взглядом и подходит к Кёнсу, протягивая руку. — Ты принял верное решение, — гаденько ухмыляясь. — Не хотелось бы, чтобы кто-то видел тебя обнажённым. Кёнсу смотрит на протянутую руку как на что-то абсолютно и совершенно омерзительное. — Не дождёшься. — фырчит принц, с презрением отталкивая чужую ладонь и резко поднимаясь с кровати. Он не замечает, как кошачьи глаза на мгновение становятся матово-чёрными. — Может, мне снова пристегнуть к тебе поводок, а, Кёнсу? — Чонин заглядывает в побледневшее от страха лицо сверху-вниз, а его голос полосует воздух раскалённым железом. — Что скажешь? Принц находит в себе силы посмотреть мужчине в глаза, в страшные и холодные. Почти безразлично, с толикой омерзения и злобы. «Что бы ты ни делал со мной, тебе меня ни за что не сломить… Я сгнию изнутри, запятнаю душу, но выберусь отсюда во что бы то ни стало и вот тогда тебе точно конец…» — думает Кёнсу, стойко глядя в демонически-прекрасное лицо самой смерти, хотя внутри всё дрожит и ноет от пробравшегося уже в каждую клеточку организма страха. Чонин ухмыляется уголком губ и хватает принца за руку, насильно переплетая пальцы, чем заставляя его рвано выдохнуть. — Да. Мне тоже кажется, что так намного гуманнее. — мурлычет дьявол, преподнося сжатую цепкими пальцами кисть Кёнсу к губам, чтобы поцеловать. — Т…ты… Не обращая внимания на безрезультатные попытки принца высвободить руку, Чонин прокусывает тоненькую кожицу зубами. — Ай, что ты делаешь?! — пищит Кёнсу. — Мне больно! Чонин опускает мягкий взгляд на побеленное шоком лицо и слизывает с белоснежной кожи проступившие ярко-алым капельки крови, выглядя при этом самым настоящим воплощением Люцифера. Сбывшимся ночным кошмаром. — Чудовище… — надорванным голосом почти шепчет принц, когда холодно улыбающийся Чонин опускает руку вниз, не выпуская при этом чужую ладонь, а сжимая её ещё сильнее. — Я буду тем, — облизываясь, — кем пожелаешь, принцесса. Голос его сквозящий металлом совсем не похож на тот, что убаюкал принца прошлым вечером. Но такого Чонина понять и ненавидеть гораздо проще. Такой Чонин похож на дьявола. — Считай это меткой принадлежности, Кёнсу. — пошло проведя по губе большим пальцем, запугивающим тоном воркует Чонин, ведя несопротивляющегося Кёнсу по направлению двери. — Это, вроде как, даже престижно. — Вот себе её и ставь. Чонин на это, запрокинув голову, звонко усмехается. — Я и без метки знаю, кому принадлежат мои душа и тело. Сердце пропускает удар, потому что чужой, пропитанный сталью голос дрогнул на мгновение, а взгляд полоснул болезненной печалью. — Босс. — снова подаёт голос Ифань. — У вас встреча перед завтраком. — Я помню, Крис. Пойдём сначала отведём эту строптивую пташку в обеденный зал. Не хочу, чтобы принцесса оставалась без присмотра. — Как скажете. Они проходят по уже знакомым коридорам, один вид которых вызывает у принца короткие приступы тошноты. Потому что вспоминать этот день совсем не хочется. Чонин с принцем больше не разговаривает, в дружеской манере обсуждая с Крисом погоду, но сжимает ладонь, как кажется, всё крепче и крепче с каждой минутой, грозясь выломать к чертям собачьим все суставы пальчиков Кёнсу, которых, к слову, по прошествии пяти минут блуждания по замку, он уже и не чувствует вовсе. Сначала Кёнсу пытается вслушаться в чужую беседу, решив, что, может быть, извлечёт из неё что-нибудь полезное, но очень скоро ловит себя на мысли, что перестаёт в разговоре хоть что-то понимать, и уходит в себя. Проходя по коридору уже первого этажа, Кёнсу обращает внимание на погоду за высокими окнами. Садовые дорожки, статуи, деревья и кустарники — всё покрыто тонким слоем мокрого первого снега, порхающего крупными хлопьями из бесконечности серого неба. Снег заставляет принца задуматься о зиме. Три зимних месяца, долгих и беспощадно-холодных ему придётся выживать в этом месте. Как же ему выбраться отсюда до наступления морозов, так несправедливо быстро надвигающихся в этом году… Кёнсу кажется, что сама природа Алой долины подчиняется власти Чонина, ведь как только наступят холода, сбежать будет куда сложнее. Мороз, вьюга, снежные ухабы… Без средства передвижения, на своих двоих он не прошёл бы и километра отмеренного пути. А учитывая факт того, что принц даже и не знает, в какую сторону бежать… Все эти мысли не дают покоя, роем ядовитых пчёл беспорядочно жужжа под черепом. Чонин с любопытством косится на мрачное задумавшееся лицо Кёнсу. Большим пальцем поглаживает ранку на руке принца, наблюдая за реакцией, но не заметив ни малейших изменений в лице, погружённого в свои мысли Кёнсу, с силой надавливает на неё ногтем. Принц ожидаемо шипит и морщится, кидая убийственный взгляд на успевшего вернуться в разговор с Ифанем Чонина, умело изображающего безучастие. Что за псих… Наконец они останавливаются у огромной двустворчатой двери, почти такой же, какую Кёнсу видел в первый день в кабинете Чонина, и ему кажется, что прошла уже целая вечность с того момента, как они покинули дьявольскую спальню. Чонин отправляет Криса за кем-то, а сам с глухой усмешкой склоняется прямо над Кёнсу и только сейчас принц замечает, насколько близко они стоят друг к другу. Он пытается отстраниться и вырвать ладонь, но Чонин цепко хватает его свободной рукой за плечо, не позволяя увеличить расстояние ни на миллиметр. — Я ненадолго оставлю тебя, — шепчет в самое ухо, вплотную прижавшись горячими губами, — Рассчитываю на твоё хорошее поведение. Отодвинувшись на мгновение, чтобы с самодовольной улыбкой рассмотреть искривлённое раздражением красивое лицо, склоняется обратно: — Я щедро награжу тебя, если будешь паинькой. Кёнсу обнаруживает чужое улыбающееся лицо прямо напротив своего, ощущает горячее дыхание на кончике носа и терпкий древесный запах с примесью мускуса. — Вот уж сдалась мне твоя награда. — фыркает и воротит нос, чтобы не видеть чужого лица, но его мгновенно ловят за подбородок, поворачивая обратно. Улыбка перетекает в леденящий душу оскал, а раскосые глаза, гипнотизируя, блестят угрожающе кровожадно. — Тогда готовься быть наказанным. Кёнсу приоткрывает рот, собираясь отвесить парочку портовых ругательств в адрес бандита, но тут появляется Крис в компании счастливо улыбающегося Чондэ, и Чонин отпускает чужую ладонь, отстраняясь. — Будь осторожнее с ним, Чондэ. — наказывает мужчина, принимая из рук молчаливого Криса какие-то бумаги и вместе с тем параллельно их изучая. — Этот хитрый мышонок проскочит так, что и не заметишь. Чондэ явно веселит сравнение Кёнсу с мышонком в то время, как сам принц сгорает от возмущения и стыда. — Только вот знаешь, — не отрывая взгляда от одного из документов. — Мышонок скрылся в траве и был таков, а тебе, Чондэ, после этого ещё передо мной отчитываться… Чондэ, бедняга, громко сглатывает, а улыбка стирается с юного лица, когда Чонин поднимает на него свои прищуренные чёрные глаза. — Я же доступно объясняю? — Д-да, босс, — дрогнувшим голосом соглашается Чондэ. — Более чем. Еще с секунду лицо Чонина кажется воплощением серьёзности, но через мгновение его сменяет широкая приторная, даже немного зловещая улыбка: — Вот и славненько. — опустив руку с документами. — В таком случае склонен тебе доверять. — А ты, мышонок, — снова обращаясь к Кёнсу, прежде чем пройти дальше по коридору. — Только попробуй улизнуть. Котик тебя из-под земли достанет и съест. Чондэ всё-таки позволяет себе короткий смешок. Как и Крис, тактично притворившийся, что просто закашлялся. — Больной ублюдок, — рычит сквозь зубы покрасневший с головы до пят Кёнсу. Когда Чонин с Ифанем скрываются за поворотом, Чондэ осторожно одёргивает принца за рукав, обращая на себя внимание. — Тебе безумно идёт белый цвет. — искренне заявляет парень без тени смущения на лице, а Кёнсу оглядывает его полным недоумения взглядом, не зная, как реагировать в подобной ситуации на комплименты. — Пойдём, посидим с ребятами. — Чондэ тянет принца за дверь. Помещение встречает Кёнсу ужасно ярким комнатным светом, деталью уже весьма привычной в этих местах. Посередине просторного зала с устланным полированной плиткой полом растянулся длинный вырубленный из мощного дерева обеденный стол со множеством стульев вокруг. По комнате беспорядочно снуют туда-сюда люди, принося блюда, раскладывая приборы, и принц чувствует, как внутри до боли скребется нещадное чувство ностальгии. В углу у большого окна, там, куда настойчиво утягивает за собой Чондэ, столпилось человек пятнадцать, если не больше. Принц выхватывает глазами знакомое лицо, и внутри всё становится противно. Лухан, конечно, тоже обращает на него своё не беспристрастное внимание. Сверлит глазами, точно намереваясь проделать в чужой голове плешь, и едва ли не в самом деле начинает рычать. — А вот и Его Величество. — улыбается Чондэ, обращая на себя внимание всей толпы. Кёнсу отводит взгляд в сторону, тяжело нахмурив брови. — Ух ты, — эмоционально высказывается один из парней, подходя ближе. Высокий, крупный и немного устрашающий. — Так это благодаря тебе босс прибывает в столь добром расположении духа. Большая редкость для него. Кёнсу обращает на парня свой угнетающий взгляд и кривит губы, собираясь сказать, что ему плевать на всё, что происходит с этим тупоголовым кретином, но Лухан опережает его: — Оно и ясно почему, — рассматривая свои ногти, — не так ли? Все, замолкнув, смотрят на него. Конечно, понимая, что мальчишка имеет в виду. — Лухан, — в привычной манере одёргивает Чондэ, — просто заткнись. Кёнсу еще с какое-то время стоит на месте, не зная, куда себя деть, но находит свободное местечко на соседнем подоконнике и собирается идти к нему. Чондэ славливает парня за локоть. — Куда ты? — Успокойся. Я не сбегаю. — Слушай, а ты ведь покинул Судо только в начале этой осени, верно? — интересуется кто-то из толпы. Кёнсу мрачно оглядывает его, не желая вести абсолютно никаких разговоров с подобной шайкой. — Просто интересно, насколько сильно там всё изменилось с тех пор… — Ой, Мён, это ты удачно спросил. — толкает его в плечо другой парень. — Мне тоже безумно интересно. После всего дерьма, что заварил твой папаша, — уже глядя на Кёнсу, — насколько сильно империя скатилась в ад? Болезненно-мрачное лицо принца меняется на удивлённое, а затем окрашивается яркими красками нечеловеческого гнева. — Ты… — рычит Кёнсу, приготовившись вцепиться в чужую глотку. — Что за омерзительный шлак только что вылетел из твоего поганого рта? — Кёнсу… — останавливает принца Чондэ, потому что тот и в самом деле собрался проехаться кулаком по наглой роже, — не нужно. А парень же смотрит на принца совершенно недоуменно, откровенно не понимая причины чужой злости. — Чушь. Я не позволю, чтобы какое-то отребье считало позволительным говорить в таком тоне о членах моей семьи. — Бесполезно, парни, — подаёт голос Лухан, стервозно ухмыляясь, — этот королевский сыночек считает своего папашу ангелом во плоти. — Заблуждаешься беспросветно. — обращается к принцу тот же парень, отреагировав на слова Лухана. — Как вообще можно защищать этого ублюдка? — ругается ещё кто-то, а Кёнсу уже сводит челюсть. — Даже если он твой отец. То, что он сделал, непростительно и, если ты не такой же выродок, то должен это понимать. — О чём ты, чёрт возьми… — сквозь зубы шипит Кёнсу, сжимая кулаки до того сильно, что ранка на руке, натянувшись, лопается и снова кровоточит. — Ха! Как ты можешь делать вид, что не понимаешь? Ты такой отморозок? — Потому что я блять не понимаю! — Да как это ты не понимаешь?! — врывается в разговор кривящийся ненавистью Лухан, подходя ближе. — Что именно тебе не понятно? Бесчисленные необоснованные репрессии? Гонение южан? Ты этого не понимаешь? Может, мне объяснить тебе более доступным языком?! Репрессии? Гонение южан? Кёнсу в самом деле ничего не понимает… — Еб твою, Лухан! — рычит Чондэ, отпихивая закипающего парня в сторону. — Если хоть пальцем тронешь его, Кай убьёт тебя. Ты же знаешь. — Да отъебись ты! — отбрыкивается китаец, оглядывая принца глазами, полными бурлящей ненависти. — Однажды он тебя, как свинью, заколет! — выплёвывает прямо в лицо, — вот увидишь. Не заблуждайся, ты, выродок своего поганого папаши. Он ненавидит тебя. — Кажется, это ты заблуждаешься. — огрызается Кёнсу, специально надавливая на больное. Лухан весь краснеет и трясется от злобы. — Плевать! — отрывает он, быстрыми шагами покидая помещение. Кёнсу прослеживает за ним насмехающимся взглядом и оборачивается обратно на парней. — Ты… — заводит один из них. — Ты в самом деле не понимаешь? — Аристократия зло. А отрицать содеянное твоим отцом это как минимум преступно. — Живо перестаньте! — вмешивается Чондэ, уставший слушать всё это дерьмо. — Ему было тогда тринадцать лет, и он жил, не покидая дворца. С чего бы ему понимать, о чём вы, парни, говорите? Кёнсу хмурится в недопонимании. Что произошло, когда ему было тринадцать? Через год после смерти деда и исчезновения Тангуна… Что происходило тогда? Принц помнит только убитую горем мать и неприятный запах жжёного железа на улице… О чём говорят эти люди? — Да, Чондэ, но сейчас ему сколько? Семнадцать? Восемнадцать? Он в любом случае должен быть осведомлён. Это история не просто страны, а, прежде всего, его семьи! Лицо Чондэ становится непривычно раздражённым, искажаясь зверским оскалом. — Вы все прекрасно знаете, что До Тхэван тщательно скрывал от семьи происходящее в стране. В этом нет вины Кёнсу! — Да о чём вы все? — злится принц. — Отец ничего от меня не скрывал. — Твой отец был кровопийцей! — выплёвывает ещё один парень. — Вовсе нет! Тут принца окружают со всех сторон, разражаясь пожаром гневных речей в попытках убедить Кёнсу, что его отец сделал что-то, чего он блять не делал! И даже у Чондэ не получается остановить их. — Ребят, перестаньте! Если босс увидит… — Если он услышит, он поможет донести нам суть до этой барской рожи! — Я так не думаю… — скользнув ладонью по лицу, устало на выдохе бурчит под нос Чондэ. У Кёнсу голова идёт кругом, а отвечать всем сразу не получается. Эти уроды просто стоят и поливают его отца закипающим говном. Откуда вся эта ненависть? Они ведь тоже корейцы. — В честь чего хороводы водим, а? — разразившись оглушающим громом, по залу проходится всем знакомый низкий голос. Даже ребята, готовящие стол, замирают на месте. Чонин стоит в проёме тёмным силуэтом. Выражение его лица непроницаемо холодно, голова в расслабленной манере чуть склонена набок, а руки засунуты в карманы брюк. Он замечает Кёнсу, окружённого теперь успокоившейся толпой, и его губы трогает демонический оскал. — Вы, выблядки портовые, какого дьявола творите? — А я говорил… — вздыхает Чондэ. — Но, босс! — взрывается один из парней, тот самый, крупный и пугающий. — Этот… мальчишка считает, что его отец ничего не… — Все немедленно заткнулись, — перебивает в ровной интонации, но оглушающе громогласно. — И отошли от него. Парни от чужого голоса, кажется, только прочнее врастают в пол, а Кёнсу мимолетно думает о том, что в их неугомонной компании куда спокойнее, чем с Ким Чонином. — Живо, мать вашу! Толпа боязливо, оттого довольно медлительно расходится. Не выдержав, Чонин срывается с места и размашистым шагом приближается к Кёнсу. Подойдя вплотную, сначала окидывает принца своим непривычно мягким взглядом и легко проводит по дёрнувшемуся плечу самыми кончиками пальцев, а после поднимает налившиеся кровью глаза на расступающуюся толпу, и его лицо приобретает необычайную строгость. — Чтобы я ещё хоть раз увидел что-то вроде этого дерьма… — он сжимает хрупкое плечо под пальцами, заставляя принца поёжиться. — Вам, ублюдки, лучше даже и не представлять. Приобняв шокированного происходящим принца за плечи, Чонин уводит его в противоположную сторону стола. — Не слушай, Кёнсу, этот курятник. — контрастно спокойным голосом произносит Ким. — Им только волю дай. Вообще, ребята они неплохие, но… — Мне плевать, знаешь. — бурчит Кёнсу, покорно следуя за бандитом в самое начало стола. Чонин усмехается, нежно и игриво поднимаясь пальчиками от плеча к тонкой шее. Притянув к себе, утыкается носом в мягкие смолисто-чёрные волосы, глубоко вдыхая ноздрями воздух, и улыбается, как умалишённый. Кёнсу хочет его оттолкнуть, но Чонин ловит чужие запястья, и его улыбка становится ещё шире. — Я знаю, Кёнсу.