Royal emblem

XII

      Ким Чонин, казалось, принадлежал тому типу людей, что имели в жизни всё, оставаясь при этом бесконечно одинокими. Не обделённый природой ни внешним лоском, ни харизмой, он обладал при всём на редкость для своего происхождения железной деловой хваткой. Невообразимое множество золотых складов; люди, всецело подчиняющиеся его воле; бары и бордели со множеством красивых проституток, чтобы скоротать с кем-то ночь… — у него было всё для того, чтобы чувствовать себя вполне... счастливым, даже, пожалуй, немногим больше, но, конечно, ничто из этого не дало ему возможности обладать тем, в чём он более всего нуждался. Ничто из этого не дало ему того, к чему он бессознательно тянулся всей своей душой, непроглядно чёрной, но преисполненной неуёмной жаждой жизни. Чанёль ляпнул как-то в шутку, что Чонин, наверное, был рождён для того, чтобы стать подонком, хотя Ким в свою очередь на полном серьёзе признался, что это действительно так. Он не считал себя добропорядочным джентльменом, чьи бескорыстные действия дразнили всех вокруг своим неподдельным высокоблагородием. — О, упаси Боже, он терпеть не мог все эти вычурные прелюбы, присущие высокосортным особам современной аристократии, и вполне осознанно старался этого избегать. Впрочем, роль вероломного негодяя пришлась мужчине по душе, ведь она позволяла ему в полной мере делать всё, что хотелось, а на людское мнение Чонину от природы было глубоко плевать. Временами казалось, что погрязшему в грехе и разврате, ему уже стало чуждо всё светлое, всё человечное, но едва ли это в самом деле было правдой. Он насмехался над людьми, над их жалостливостью и беспомощностью, презирал невежество и крепко спал по ночам, даже если приходилось накануне измарать руки в крови. Он был канонично падшим человеком, безжалостным ублюдком, не лишённым однако следов светлой и ранимой душевной прелести. Его покойная добросердечная матушка, будучи натурой глубоко романтичной, с грудным молоком передала сыну любовь к природе, своё негасимое восхищение родным краем. Мама стала его первым учителем. Мир литературы и искусства постигался им через восприятие Са-ран, а позже с годами у юноши постепенно формировались собственные взгляды и своё понимание окружающего мира. С наивной простотой она внушила сыну с детства, что любовь — главное, лучшее, что есть и может быть в человеческом сердце. Любовь — божественный свет, к которому стремятся люди даже в самые тёмные времена, дорога к которому исцеляет и очищает душу. Мужчина согласился бы с ней без доли иронии, однако же самого его жизнь научила, что в любви владеть собой невозможно, и это то самое чувство, которое он ненавидел до глубины души. Его горячный характер сделал его нетерпимым ко многим вещам, но более всего на свете Чонин ненавидел терять над собой контроль. Да, он был твёрдо убеждён, что любовь, та самая, про которую говорила ему ещё когда-то в детстве мама, превыше всего, но она беспощадно губительна для человека недостаточно сильного, чтобы справиться с нею. Чонин не справлялся…

106 год — год Юпитера

То был жаркий июльский полдень. В один из тех самых невыносимых палящих солнцем дней, когда улицы Судо пустели до обеда, а к вечеру наполнялись толпой старательно прикрывающейся зонтиками бледноликой молодежи. Слабый ветерок пробился сквозь настежь распахнутое окно, легко проскользнув под расстёгнутый шёлк тоненькой рубашки, прилипшей ко взмокшей спине. Юный танцор как раз закончил свою тренировку и жадно допивал второй стакан кислого виноградного сока, когда в комнату, как всегда, без стука с плотной вуалью на лице прошёл наследный принц До Тангун. Смахнув тыльной стороной ладони с подбородка стёкшие капельки липкого сока, юноша обернулся на дверь и деловито скрестил на груди руки. Тангун, запыхавшись, упёрся ладонями в колени и тяжело дышал, по его бледному лицу струился пот, и Чонин предположил, что, возможно, принц бежал к нему от самого дворца. — Почему ты… — с долей возмущения попытался выдавить наследник, взглядом указывая на обнажённые ноги танцора. Чонин рефлекторно проследил за движением чужих глаз и слегка заигрывающе дёрнул тонкими бровями. В это утро было настолько жарко, что он не выдержал, откинул трико в угол комнаты и танцевал в одном бандаже и тонкой рубашке. — Потому что я у себя дома. — просто буркнул Ким, поправляя неприятно прилипший к телу пояс бандажа. — А вот почему ты здесь в это время…? Тангун нахмурился и зажевал зубами нижнюю губу, как и всякий раз, когда хотел сказать в ответ какую-нибудь колкость, но не мог. С усмешкой отодвинув ногой коробку с балетками, Чонин прошёл навстречу другу и уселся на подлокотнике дивана, в пригласительной манере приподнимая брови и похлопывая ладонью по месту рядом с собой. — Ох… спасибо. — тяжело выдохнув, парень завалился на диван и повернул на друга своё порозовевшее тревожное лицо. — Я… у меня… Чонин тепло улыбнулся, стараясь не засмеяться. Он никогда прежде не видел друга настолько взволнованным. — Сегодня… — сделав глубокий вдох. — Сегодня возвращается мой младший брат. Ким моргнул недоумённо и улыбнулся уголком губ: — Что, ещё один зануда, значит, из семейства До? — Да, — заливисто захохотав, — да, пожалуй, что так. Хотя я не могу сказать точно, потому что не виделся с ним с тех пор, как его увезли к тётушкам в Чжунго. Возможно... По правде говоря, я понятия не имею, какой он... Чонин скорчил серьёзную гримасу, резво перекинул ноги через подлокотник и упёрся босыми стопами в чужое колено. — Ничего себе новость. — усмехаясь и протирая подушечкой большого пальца скопившиеся над губой капельки пота. — А ты точно уверен, что братик не вернётся к тебе очаровательной младшей сестрёнкой? Лицо принца вытянулось в подобии удивления, он сощурил глаза и скинул чужие ноги со своих колен. — Конечно, нет, Кай. — с едкой злобой выплёвывает принц. — Он мальчик и это точно. Чонину стало совсем смешно от чужой ребяческой обидчивости. Настолько детской, что тот даже решил обозвать Кима нелюбимым, данным покойной бабушкой именем. А ведь принц старше на целых два года, но реакции его совсем как у ребёнка. — Такое понятие как шутка тебе, наверное, кажется чем-то по-западному греховным? — упираясь подбородком в кулак, растянул губы в ехидной улыбочке. Тангун оглядел друга с опаской и строго выпрямился в спине. — Боюсь, что твои шутки, Чонин, я нарочно стараюсь не понимать.

108 год — год Двухголового ворона

— Приглядишь за ним? — повседневно выдал Тангун, застёгивая пуговицы на манжетах. Расслабленно свесивший ногу со спинки кресла Чонин от услышанного аж подпрыгнул и выгнулся в спине, чтобы посмотреть другу в глаза и убедиться, что не ослышался. — Чего-о? — возмущённо протянул он, страдальчески заламывая брови. — Я? За этим мелким дьяволом? У него, что, няньки нету? — Матушка попросила провести с ним день, а я страсть как хочу пойти с дедушкой на одно мероприятие. — начал поднывать юный наследник, стреляя в друга своим несчастным взглядом, который едва ли сравнился бы сейчас со взглядом Чонина. — Ты же знаешь, как это важно для меня. А она, как специально, зная о моей ответственности, отослала из дома всю прислугу. Ким фыркнул пренебрежительно и отвернулся, наморщив нос. — Ну прошу-у тебя, — молящим голосом завыл Тангун, складывая вместе ладони и приготовившись упасть на колени, лишь бы только Чонин согласился. — Ну пожа-алуйста... Тот весь скрючился от откровенного нежелания. Провести свой драгоценный выходной в компании младшего брата Тангуна — последнее, чем он в самом деле хотел бы заняться. Особенно, учитывая его врождённую нелюбовь к детям. Тем более, к таким... — Блин... ну ладно, — ворчливо протягивает парень, — но так и знай, что за тобой должок. — Без проблем. — хихикая, — Познакомлю тебя с самыми красивыми девчонками Первой черты. — Да пошёл ты, Величество. Хлопот и без твоих стараний хватает… — Ой-ой, герой-любовник… …

***

… Чонин просто не мог понять… — Ну… привет? — неловко выдал он, ссутулившись из-за разницы в росте. Мальчишка напротив в свои девять едва ли тянул даже на какие-нибудь семь и, конечно, был значительно ниже пятнадцатилетнего Чонина. Он нахмурил свои лохматые брови и поднял на юношу пронзительно-чёрные глаза, подёрнутые неприятным полным брезгливости взглядом. Весь его вид выдал в мальчике поистине не детское высокомерие. — А ты ещё кто такой? — пискляво прикрикнул маленький принц, и Чонин непроизвольно дёрнулся. — Где братик Тангун? Мама обещала мне, что сегодня мы весь вечер проведём вместе с ним. — Я его лучший друг. Зови меня Кай — стараясь побороть в себе признаки раздражения и улыбнуться. — Гун попросил меня приглядеть за тобой. Тебя ведь Кёнсу зовут, верно? Мальчик с секунду смотрит стеклянными глазами прямо на Чонина, не моргая, а после дёргает носом и с фырком отворачивает в сторону голову. — Неважно. — режет он. — Я не имею ни капли желания разговаривать с тобой. Я хочу видеть брата. Сейчас же. Чонин закатывает глаза, выпрямляется в спине и проскальзывает руками в карманы брюк, теперь довольно ясно понимая, что именно имел в виду Тангун, называя своего братца «немного непростым». — Так, мелкий, — холодным безразличным голосом обращается Ким, на что принц реагирует, конечно, моментально, ведь как это так — обратиться к нему в непочтительной манере, ещё и «мелким» обозвать! — Претензии не ко мне. Твой дорогой старший братец сбагрил тебя на мой несчастный горб, так что заткнись и иди поиграй там, где-нибудь… — указав рукой на дверь в спальню принца. — …, чтобы я тебя не видел, не слышал и не чувствовал. С этим Чонин развернулся на пятках и упал на диван, по-обыкновению перебрасывая длинные ноги через подлокотник. Нащупал на кофейном столике сборник с пьесами и внимания на принца больше обращать не собирался. Тот же замер, нахмурившись, подпёр руки в боки и вроде как грозно притопнул ножкой. — Как ты смеешь разговаривать со мной в таком тоне? Чонин уронил на него свой насмешливый взгляд и осклабился. — Утю-тю, посмотрите на него, — дразнящим тоном протянул Ким. — Маленькой капризной принцессочке что-то не нравится? Возьми конфетку со стола и иди куда велено, а то прямо сейчас разобью любимую статуэтку Гуна и скажу, что это сделал ты. Кёнсу с мгновение стоит на месте помрачневший, раздумывая над услышанным, а после с деловой походкой удаляется в спальню, но прежде чем хлопнуть дверью выкрикивает: — Я не девчонка! Юноша на это только звучно хмыкает и возвращает взгляд на страницы книги. Маленький девятилетний корейский принц До Кёнсу за два года успел прославиться на весь Судо своим хорошеньким, красивым истинно маминым личиком, но Чонин, право, не видел в нём ничего привлекательного. Он был угрюмый и словно всклокоченный, как воробей. Лицо с мелким носом и огромными глазами казалось юноше по-дикому несуразным. Со своими лохматыми хмурыми чёрными бровями и глазами-пуговицами он напомнил Чонину лесного филина. В недобром смысле, потому что он совсем не считал Кёнсу симпатичным. В сравнении с аристократически-правильной мужественной внешностью Тангуна мальчик был донельзя слащавым. А Ким терпеть не мог слащавых парней. И как вообще кто-то мог считать его хорошеньким? …

109 год — Золотое сечение

Чонин уставал. Уставал от такой жизни очень сильно. Прелестные, воспитанные добропорядочные девушки не чаяли в нём души и готовы были, кажется, сделать всё, что угодно, чтобы расположить к себе откровенно скучающего в их компании юношу. А его всё это только раздражало, ведь мирные, исключительно положительные люди до смерти Чонина утомляли. С Кёнсу, с капризным чудовищем, которого то и дело вешал Тангун на братские плечи своего лучшего друга, как казалось, было куда веселее. Он всегда говорил напрямую, прямо в лоб всё, что думал, а потом краснел, как варёный рак, потому что мог позволить себе сболтнуть чего-то лишнего, переступая приличия, и это в самом деле было даже немного очаровательно, — то, как он стыдился своей собственной поистине дьявольской сущности. Чонин находил в чужих мыслях некоторое родство со своим собственным эгоизмом и жаждой к независимому существованию. Избалованный, делающий, что душе угодно и не испытывающий порой при этом ни капли положенного стыда, маленький принц Чонина заинтересовал. Кёнсу был мальчиком талантливым и многое давалось ему без особых усилий. Привыкший к такому, впоследствии он никогда и ни в чём не выкладывался в полную силу, потому что это было и не за чем. К десяти годам волей случая увлёкся театром и настоял на том, чтобы Чонин, как сын того самого Ким Тэ, пропихнул его в Величественный век. Ким тогда усмехнулся звонко и до того смешливо, что принцу впору было бы воспринять этот смешок как нечто оскорбительное, однако просьбу Чонин всё равно потом выполнил, поэтому Кёнсу великодушно закрыл на это уши и глаза. Чонин и сам готов был признаться, что однажды, не уловив, правда, конкретного момента, оказался очарован маленьким черноглазым принцем и его скверным, отвратительным, не свойственным северному народу пылким характером. Если исключительно положительные люди вызывали в Чонине смертельную скуку, то рядом с Кёнсу ему было непомерно хорошо. Он бы охарактеризовал этого хрупкого маленького мальчика как смесь степного колокольчика с гремучей змеёй, и попал бы таким определением строго в самое яблочко. …

110 год — год Луноликого зверя

… Величественный век. Час до представления. Чонин давится ягодным соком, когда видит Кёнсу. — Чего вылупился, — манерно хохотнул принц, разворачиваясь к Киму размалёванным гримом лицом, — будто глазами раздеваешь… Это было всего лишь его сценической репликой, но увидев лишённое насмешки серьёзное лицо Чонина, Кёнсу раскраснелся до кончиков ушей, теперь действительно предав сказанному значение. А Чонин подумал лишь, что шикарный фиолетовый Хитоэ шёл принцу безумно… Он выглядел как миленькая девчушка со своими ровными чёрными бровями, яркими румянцами на щёчках и краской на губах. Парик роскошной чёрной косой лежал на покатом плече, и Чонину отчего-то подумалось отдалённо, на мгновение только, что никогда прежде он не видел человека красивее… Кёнсу был маленьким, хрупким, как нежный цветок. Его собственная сестра, Ким Михо, без малого первая красавица Судо, казалась теперь неказистой и посредственной, а строящая глазки с младших классов академии вторая красавица Сольхи — и вовсе крокодилом. Сразу же пришло и осознание того, что лишённый грима, в мальчиковом вечно перепачканном прогулочном костюме, с коротко стриженными волосами и гримасой раздражения на лице Кёнсу нравился ему ещё больше, до сладкой истомы в груди. Но что это за чувство — не сыскал смелости признаться себе. Вся первая половина того дня пролетела для Чонина стремительным туманным облаком. Он лишь успел заметить, как сжалось что-то в груди, когда противно пищащий коротышка Кёнсу вдруг чисто и мягко запел прямо на сцене голосом истинно ангельским и тёплым. Чонин решил, что слегка переусердствовал с вином с утра, потому что ему даже почудилось на мгновение, что у мальчика за спиной выросла пара белоснежных крыльев. А ведь он знал прекрасно истинную сущность До Кёнсу, который в самом деле не был ангелом… Вечером того же дня Чонин случайно оказался втянут в семейный скандал во дворце, когда Тангун утащил его к себе в библиотеку, но сцепился по дороге с матерью, которая минутой ранее отчитывала младшего сына за безобразное, возмутительное поведение. Чонин буркнул под нос, что этого стоило ожидать, и зачем-то пометил для себя, что Кёнсу в это время сидел совершенно один в закрытом кабинете… …и Чонин, не выдержав, пришёл к нему.

117 год — год Серебряного медведя

      Совместный завтрак прошёл без лишних происшествий. Чонин усадил Кёнсу рядом, на соседний стул и самостоятельно, несмотря на имеющуюся прислугу, подкладывал ему еду в тарелку и подливал сок. — Ешь. — не терпящим компромиссов голосом скомандовал Чонин. — Не хочу. Под пристальным взглядом Чонина аппетит пропал совсем, а когда вся его «банда» за столом начала громогласно и красноречиво обсуждать свои героические похождения и осады с детальными подробностями и тонкими описаниями, — уже съеденное и вовсе запросилось обратно в тарелку. — У меня сегодня очень загруженный день, а поскольку проведешь ты его со мной, у тебя не будет возможности поесть вплоть до ужина, так что ешь. Принц нахохлился по-обыкновению, точно рассерженный воробей, но спорить не стал. Милый и дружелюбный на вид Ким Чондэ с добродушными бровями «домиком» на деле оказался большим любителем в деталях описывать сочную кровавую расчленёнку, при том с таким душевным простодушием в лице, словно бы рассказывал о том, как провёл чудесные выходные у любимой бабушки за выпечкой сливочных оладий. Кёнсу, как выяснилось, оказался морально совсем не подкован для таких разговоров, да и физически, впрочем, тоже, поэтому уже к середине рассказанной Чондэ истории, которую Чонин, к слову, подперев кулаком подбородок, слушал с неподдельным интересом, принц шустрым зайцем выстрелил из-за стола и скрылся за дверью в коридоре, старательно пытаясь унять в себе рвотные позывы. Сполз по стенке и сидел, скрючившись, пока через добрые минут пятнадцать за ним не пришёл Чонин и не уволок с собой в «комнату переговоров», возле которой Кёнсу под присмотром Криса Ву пришлось проторчать ещё без малого минут тридцать в ожидании, пока бандит закончит разбираться с кем-то из своих клиентов. К успокоению трясущегося листом осенним Кёнсу, как сказал Крис, разбирался Чонин пока только на словах, да пальцах. По прошествии тридцати минут они снова проследовали в столовую, где Чонину полагалось выпить дозу каких-то восстановительных препаратов, а после этого длинными запутанными путями вернулись туда, с чего для принца и началась вся эта пытка — в огромный белостенный кабинет с красным ковром посередине и гигантскими электрическими лампами под потолком, жалящими своим чрезмерно ярким светом глаза. Кёнсу вспомнилось сразу, как его с цепями на руках приволокли в эту комнату, и как пронзительно Чонин посмотрел на него, заметив… Эти мысли, кажется, однажды сведут его с ума… — Знаешь, — сухо бросил принц, с опаской оглядывая старательно без остановки пишущего что-то мужчину за широким нагромождённым бумагами столом. — Ты мог бы и не таскать меня с собой повсюду целый день, а дать хоть миллиграмм свободы, чтобы я хотя бы в туалет мог сходить, не спрашивая у тебя разрешения… Чонин сидел, склонив голову к бумагам, с очками на тонкой серебряной оправе, скатывающимися то и дело с переносицы, и выглядел предельно сосредоточенным на своём деле. Он был таким, каким Кёнсу его до этого ещё ни разу не застал. Его лицо казалось спокойным, но не расслабленным. Опущенные брови и чуть поджатые губы говорили о том, что он глубоко сконцентрировался на собственных мыслях и, казалось, даже не заметил, что принц ему только что что-то сказал. Однако это было не так. Чонин был бдителен, как зверь на охоте, и Кёнсу знал это, даже если выглядело всё иначе. — Любопытное замечание, — неопределённо протягивает бандит, не поднимая взгляда и не переставая скрипеть перьевой ручкой по бумаге. Однако ни единого намёка на эмоцию не отразилось на смуглом лице, словно бы он и вовсе его не слушал. Его взгляд по-прежнему оставался на бумаге, когда он вдруг добавил с лёгкой, едва заметной ухмылкой на губах: — По мне, так я даю тебе достаточно свободы. Кёнсу проходится ноготками по подлокотнику кресла, в котором сидит, отделённый столом, прямо напротив Чонина, и поднимает глаза на чужое лицо, прежде чем снова заговорить: — В таком случае наши понятия о том, что такое свобода несколько не совпадают. — Думаешь? — усмехается Чонин, с глухих стуком откладывая ручку, а Кёнсу внезапно для себя осознаёт, что всё это время уверенно и твёрдо заглядывал в чужие скрытые бликующим стеклом глаза. Потому что в следующее мгновение Чонин мягко откидывается в кресле и начинает откровенно принца разглядывать. — Хватит издеваться надо мной. — устало бормочет Кёнсу, будто бы и в самом деле вознамерившись серьёзно поговорить о своём незавидном положении. — Я хочу сказать, что чувствую себя бесполезным… Принц видит, как чужие брови стремительно ползут вверх, а рот приоткрывается, чтобы сказать что-то колкое, и успевает перехватить слово раньше: — В том смысле, что… да, я в неволе, твой пленный, но… — он чувствует себя крайне неловко, говоря это вслух. — …но я ведь абсолютно ничем не занимаюсь. Я просто чувствую, что растрачиваю зря каждую минуту, что провожу здесь, с тобой… понимаешь? Чонин щурит глаза и потирает пальцами подбородок, словно бы действительно задумавшись над услышанным. Его оценивающий взгляд скользит вдоль по развалившейся в кресле фигуре Кёнсу, а потом сосредоточенно замирает на лице. Он производит несколько иное впечатление, когда в очках. Выглядит как-будто более безобидным и сговорчивым. Принц понимает, что это только иллюзия, но всё равно поддаётся ей. Терять ему, в конце концов, сейчас нечего. Ким изгибает фигурно бровь, а его лицо подёргивает неподдельным любопытством, — и Кёнсу понимает, что он обязательно скажет сейчас что-нибудь неловкое, но, на самом деле, в чужой интонации нет ни капли иронии или насмешки, когда бандит произносит с интересом: — Полагаю, в Судо толку от тебя было многим больше? Кёнсу искренне задумывается над услышанным, когда Чонин снова возвращается к бумажкам на своём столе, начиная активно ими шелестеть. А что он делал в Судо до того, как отправился в Чессен? Он… ну… учился, много читал и практиковал языки, а ещё прятался от своего сумасшедшего дядюшки. Кажется, так. Пользы от него, словом, никому не было. Заметив чужое замешательство, Чонин прокашливается в кулак и снова поднимает свой глубокомысленный взгляд на Кёнсу. — Наверное, тебе хотелось бы узнать, чем я таким сейчас занимаюсь, я прав? Принц с мгновение бездумно смотрит прямо перед собой, а потом его словно встряхивает, и он неприветливо хмурит брови в ответ услышанному. — Если честно, не особенно. — Выписываю чеки своим людям по всему Материку, — игнорирует Чонин, скрещивая пальцы в замок и упираясь в них подбородком. — Подписываю ведомости об обнулёванных контрактах. По существу, Кёнсу, занимаюсь очень скучными делами. Не сумев скрыть встревоженное любопытство, принц выпрямляется в спине и подается вперёд туловищем, чтобы уложить руки на стол. — И что, — хмуро уточняет он, — в этом и состоит вся твоя… работа? Чонин смотрит на него со смешливой искоркой в глазах, а после коротко хохочет, забавляясь. — Хочешь спросить про убийства, я прав? Кёнсу неловко от чужой прямолинейности. Он чуть втягивает голову в плечи, смущаясь, и отводит взгляд в сторону, но Чонин отвечает всё равно: — В основном с «должниками» рассчитываются мои ребята. Я не мараю руки отребьем. — задумавшись на мгновение. — В крайних случаях — может быть… — И как ты только можешь так говорить? — фыркает принц, скривив в отвращении губы. — Всё-таки они люди... — Они не люди. — безразлично обрывает Чонин, снова откинувшись в кресле и слегка пожав плечами. Лицо его при этом кажется по-детски простодушным. — Они выблядки своих несчастных родителей, которые и без моей помощи заслуживают с десяток смертных казней. За всё время я не убил ни единого человека, кто действительно не заслуживал этого... — Но разве человеческая жизнь не бесценна? — наступает Кёнсу, едва ли одобряя подобный самосуд, — Кем бы ни были эти люди и что бы ни сделали, ты не имеешь права учинять подобные расправы, ведь ты же не... Принц осекается, заглядывая ненароком в чужие глаза. Чонин улыбается с нежной теплотой, не отводит своего ласкового взгляда и лишь немного склоняет набок голову. Он выглядит небывало умиротворённым и так упрямо смотрит Кёнсу в лицо, что становится неуютно. — Что ты хотел сказать? — игриво тянет Чонин, — Ты же не договорил только что? Ведь я же не... кто? Кёнсу хмурится сердито и отводит глаза к туго завешанным шторами окнам. Ему совсем не хочется продолжать этот разговор. Чонин прыскает со смеху и, широко улыбаясь, легко перекидывается через стол, чтобы с родительской нежностью погладить принца по голове, но тот стремительно уворачивается от чужого прикосновения и тяжело хмурит свои густые чёрные брови. — Право, душа моя, — улыбаясь тепло и любовно, хохочет Чонин и отвергнуто откидывается назад в кресле, — и кто тот великий мудрец, интересно мне знать, что наговорил тебе столь безобразное количество тривиальных, пошлых глупостей? Кёнсу сердится, чувствуя себя загнанным в угол. Чонин оказывается настолько опасен, что верит в то, что вот так вот избавляться от людей - это нормально. — О, позволь опередить тебя, — насмешливо по-кошачьи протягивает бандит, — старая-добрая Люцетийская церковь? От туда ты понабрался всего этого хлама? Принц ахает от возмущения. Разве можно в таком тоне говорить о Люцетианстве? — Да как ты... ...можешь? — Можешь не отвечать. — хмыкает Чонин, перебивая. — Ты никогда не задумывался, что все эти светлые сказочки, которые тебе пели в церквях по воскресеньям, совсем уж в разлад идут с реальной жизнью? Корейская религия довольно однозначно отвергает технический прогресс, который, тем не менее, уже поставил на пять ступеней выше весь остальной, окружающий Корё, мир, и не говори, что никогда не думал об этом, Кёнсу, потому что я знаю, что думал. Принц выглядит успокоившимся и действительно слушает его. В чёрных глазах застывает сомнение, а Чонин его тут же перебивает: — Знаешь, я никогда не стремился изменить мир. Какой мне от этого прок? — он морщит нос и в отрицании качает головой. — Нет. Самое важное для меня — моё собственное благополучие. Мне нравится быть эгоистичным подонком, это сделало меня свободным от всего, что навязывает общественное мнение. Сейчас я уже нажил огромное состояние и, право, мне хватило бы его ещё на пару жизней кряду, но моя вечная беда в том, что мне постоянно нужно чем-то заниматься. У меня неиссякаемый запас энергии, которой нужен выход, поэтому я занимаюсь такими вот вещами. А с тех пор, как меня вышвырнули из отчего дома без гроша в кармане, зарабатывание денег стало в каком-то роде смыслом моей жизни. Я - безжалостный, но весьма богатый ублюдок. Поджатые губы Кёнсу трогает кроткая ухмылка, и он, наконец, вставляет в чужое колесо свой ржавый гвоздь: — О, ты столь корыстолюбив... Это действительно поражает. Я слышал раньше, что тебя даже из семейного регистра вычеркнули, но никогда на самом деле не задумывался об этом. — Быть вычеркнутым из семейного древа - величайший позор любого уважающего себя человека, — Должно быть, это именно то, чего и следовало ожидать от кого-то столь распущенного, вроде тебя… Чонин с секунду бездумно смотрит в никуда, задумавшись, а потом его лицо снова отмирает, освещаясь смеющейся жаркой улыбочкой. Кёнсу выглядит слегка опешившим от такой реакции, ведь ожидал всерьёз задеть его своими словами... — Распущенного? И почему сказанное твоим голосом это звучит столь соблазнительно? — Кёнсу передёргивает от этого. — Но, знаешь, я правда не вижу ничего распущенного в том, что я просто повзрослел. Во мне пробудилась моя истинная природа… — Природа, позволяющая переступать через моральные устои? Это так смешно. В чём тогда разница между нами и зверьём? — Никакой разницы нет. — его глаза сияют золотом ещё ярче. — Человек — то же животное, просто от скуки возомнившее себя вдруг существом божеским. Все мы звенья одной биологической цепочки. А звери нам уступают в том лишь, что не имеют за собой факт изобретения машинки для бритья. — Стало быть, ты не веришь ни в рай, ни в ад, ни в Бога? — Отчего же? Насчёт рая не знаю, а вот ад совершенно точно есть, и он здесь, дорогой мой, на нашей с тобою земле. Что до Бога… Я никогда не утверждаю того, чего не могу знать наверняка, но в воплощение божественного духа северянами — пф, уволь, душа моя, — я не верю, хотя, что до тебя… — оглядывает принца с предельной сосредоточенностью, — ты точно порождение чего-то холодного и неземного. Его золотисто-ореховые глаза полны уютной, но какой-то неправильной, пугающей теплоты. Бандит оглядывает Кёнсу в сотый раз за день, откровенно любуясь, и улыбается по-детски искренне и просто, а затем опускает глаза обратно в свои бесконечные документы. Правда, уже через мгновение Чонин снова кидает на схваченного оцепенением Кёнсу свой короткий смешливый взгляд и ловко выуживает из большой стопки бумаг одну-единственную страничку — бегло смотрит на содержание и протягивает принцу. — Если интересно, можешь посмотреть. — сухим тоном отбрасывает он. — это договор с До Джиху, с твоим дядей. Кёнсу от услышанного словно током прошибает, и он легко вздрагивает, фокусируя взгляд на протянутой бумаге. — Что? Договор с дядей? — словно бы пропустив мимо ушей все сказанные Чонином ранее слова. — Это… Кёнсу берёт аккуратно, кончиками пальцев документ, словно это что-то очень-очень ценное, и, не дыша, разворачивает к лицу. — Ничего страшного, если ты помнёшь её. — как бы между прочим бросает Чонин. — Сейчас это просто клочок бумаги. Кёнсу делает вид, что игнорирует чужие слова, но, на самом деле, действительно расслабляется, даже позволяет себе небрежно откинуться в кресле, чтобы углубиться в прочтение договора. По крайней мере теперь он знает, что Чонин не сделает с ним чего-то странного, если бумажка вдруг помнётся. Чонин коротко оглядывает его, ухмыляясь, и возвращается к исписыванию своих документов, но, очевидно, не на долго, потому что минуты через три Кёнсу уже разрезает тишину кабинета своим эмоциональным громким басом: — Ты оплатил его государственные задолженности взамен на мою… эм… безопасность? Что за ерунда? — Неприкосновенность. — серьёзно поправляет Чонин, не отвлекаясь при этом в должной мере от своего занятия. — Неужели ты за столько лет так и не понял, что этот старый выродок пытался травануть тебя на протяжении всего своего правления? Я понимаю, что ты довольно наивный мальчик, но… — дёргает бровями, — знаешь, всему есть предел. — Я знал. — сердито одёргивает Кёнсу, не сумев скрыть обиды. — Но тебе-то какой с того прок? Принц смотрит на то, как Чонин вновь откладывает в сторону ручку, складывает пальцы в замочек и глядит прямо на Кёнсу с лёгким прищуром в глазах. Его пухлые губы трогает лёгкая улыбка, прежде чем он произносит коротко и смешливо: — Секретик. — Да чтоб тебя... — возмущается Кёнсу, а Чонин уже успевает снова вернуться к чириканью на бумаге. — Но почему договор обнулён… Что это значит? Не может же быть, что ты его… Осознание врезается в голову неожиданно, вместе со словами, которые Чонин сказал ему ещё в первый день, в той странной ванной комнате, но которым Кёнсу не дал ни капли значения… А, наверное, должен был. — Да. Он мёртв. — повседневно кидает Чонин. Кёнсу ахает удивлённо и… неверяще. В груди не щемит и не болит, но чувство всё равно очень неприятное… — Ну что за мордашка? — театрально бурчит Чонин, отвлекаясь. — Я думал ты будешь рад узнать, что… — Я не радуюсь смерти. — резко обрывает принц, мрачным взглядом вцепившись в ковёр под ногами, потому что смотреть на Чонина, который с такой невероятной лёгкостью избавляется от людей, очень страшно. — Я ненавидел его всеми фибрами души, всем своим естеством презирал и в самом деле даже желал ему смерти. Но радоваться этому я не стану. — Трогательно. Не спорю. — хмыкает Чонин, поправляя очки на носу. — Особенно для наследника семейки До. — Хватит попрекать меня фамилией… — рычит на отказавших тормозах Кёнсу. — Если есть, что сказать - говори прямо, а не ходи вокруг да около. — Да кто ходит-то. Как есть так и говорю. Взять хоть твоего дорогого почившего дядюшку, — Кёнсу воротит от той насмешливой иронии, которой пропитан чужой голос. — Я обнулил с ним контракт гораздо позднее, чем ты думаешь. Этот старый маразматик хотел перехитрить меня, инициировав твоё похищение. Он планировал сбагрить тебя одному своему дружку на том самом чёрном рынке в Ури, чтобы потом самому развлекаться с тобой... Принца шокирует услышанное настолько, что в сердце что-то больно колется. Он хватается рукой за грудь, сжимая пальцами ткань, словно это в самом деле смогло бы ему помочь избавиться от боли. — ...только вот он, оказывается, понятия не имел, что на южной территории ничто без моего ведома не происходит. До чего невежественный тип. Голова трещит от мыслей и страха ужасающе чёрного, холодного, резво пробирающегося под кожу... Кёнсу больше не слышит... — За спасение не жду благодарностей, — безразлично выдаёт Чонин, склоняя набок голову, — однако, поскольку очевидно, что ни о чём подобном ты и не догадывался, хотелось бы всё же услышать: как тебе такой поворот событий?