Royal emblem

XIII

«Солнце никогда не будет светить так же ярко, как раньше… Теперь, когда тебя больше нет со мной» — 10.06.107

***

Некоторым людям судьба совсем не оставляет шансов… Бэкхён в какие-то смешные десять с хвостиком, кажется, уже всё прекрасно понимал. Влияние родителей на своих детей переоценить невозможно. Это даже, скорее, именно то, что всегда так невежественно недооценивают. Некоторые люди в самом деле считают, что обучив своё чадо простейшим правилам этикета и наградив парой мудрёных жизненных советов, они полностью избавляются от дальнейшей ответственности за становление ребёнка как личности, за его характер и, тем более, отношение к жизни и её составляющей. Всё это уже остаётся на совести их «повзрослевшего» ребёнка. А уж столь призрачная тема как генная наследственность и вовсе напрочь игнорируется. «Делай так, а по-другому нельзя» Дело известное, что ответственность родителей — дать образование и, коротко говоря, поставить на ноги. Для всего остального есть так называемая, и не всегда с иронией, Божия воля. Что действительно страшно, это — система. Бэкхён воочию наблюдал за тем, сколь разрушительно может быть это самое влияние, уже в возрасте, в котором, казалось бы, у человека успевают сформироваться под коркой сознания самые базовые понятия, такие как, добро или зло, например. В возрасте, в котором ты уже в состоянии ответить на вопрос: «А почему это плохо?» Когда уже умеешь анализировать и не суёшь пальцы в клетку с хищником. Не потому что мама сказала, что опасно, а потому что сам прекрасно это понимаешь. Бэкхён познакомился с Чонином в бесшабашные восемь лет, на своём первом вечере в королевском дворце. В единственном сыне известного актёра и талантливой, но не сыскавшей популярности художницы мальчик не увидел ничего интересного. Да, Чонин немного выделялся внешне, его узковатые кошачьи глаза сияли янтарём на контрасте со смуглым тоном кожи, — и, хотя такой типаж был для центра самой настоящей экзотикой, Бэкхён уже видел нечто подобное в городах ближе к западной границе. При знакомстве младший Ким не удостоил мальчика большим чем быстрым взглядом и приветственным кивком, что и было вполне ожидаемо, ведь оному к тому моменту уже исполнилось полных одиннадцать лет, и слыл он одним из лучших учеников юношеской аэро-морской академии в Чжунго. А поступить туда, тем более, иностранцу, было весьма не просто. И якшаться после всего с каким-то восьмилетним домоучкой, у которого, по-видимому, не хватило ни таланта ни ума поступить в какое-либо учебное заведение, было, очевидно, выше его достоинства. Учиться на дому считалось дозволительным только лишь наследникам королевских семей, да и то до поры до времени, детей же более низкого сословия данная ситуация выставляла в наихудшем свете. Считалось, что такие дети страдают слабоумием или у них проблемы с социализацией. Один из местных стереотипов, конечно. Бэкхён понимал это, да и выражение чужого лица весьма красочно данную мысль подтверждало. Но Бёну было в самом деле всё равно. Весь его мыслительный процесс был сконцентрирован на поиске в доступной ему зоне укромного местечка, где бы можно было запрятаться до конца вечера и, возможно, даже самую малость вздремнуть. При особо удачном раскладе. Он вовсе не был скромным ценителем тишины и уединения, просто совсем ещё никого из ребят не знал и не горел желанием бросаться с ними в пляски. Кроме того, в столь поздний час он обычно уже мирно посапывал в своей постельке и видел десятый сон, так что настроя для игр не было совсем никакого. Ким Чонин показался ему в тот вечер обычным мальчишкой. Он и был самым обычным мальчишкой. Симпатичным, звонко хохочущим и резво успевшим за добрые пару часов построить глазки, кажется, каждой девчонке на балу, за что получив весьма забавные оплеухи от матери в виде затяжных нравоучений, взывающих к нежности и целомудрию. В этом разбойном, но вполне поддающемся воспитанию ребёнке не было ни капли жестокости. От него не пахло кровью, а нежная кожа его ладоней не была обезображена рубцами и мозолями. Более того, впоследствии дальнейшего не самого близкого знакомства Чонин произвёл на маленького Бэкхёна впечатление не только прилежного, послушного сына, коим сам Бён не имел счастья оказаться, но также весьма доброго и мечтательного мальчишки, систематически подкармливающего бродячих животных, спасающего их же от живодёров, которых в Судо было очень много, и читающего задушевную поэзию в компании собственной матушки, что считалось даже весьма постыдным в его возрасте. Но, очевидно, не для Чонина. Семья дала ему всего с лихвой для того, чтобы он мог вырасти достойным и даже, может быть, счастливым человеком… Но… Рано или поздно всем суждено столкнуться с реальной жизнью, не столь безоблачной и радостной, какой она кажется в детстве, довольно жестокой временами, возможно, даже несправедливой, но настоящей. Самой настоящей. Чонин столкнулся с ней впервые в неполные тринадцать, на 106-м году по Ийовию. Не столь рано, как крестьянские дети, но гораздо раньше любого из своих однослойных сверстников. В этот год так называемая южанская чума унесла жизни многих носителей южных кровей за неимением у целителей подходящей их геному вакцины. Лекарства, действующие на северян, удивительным образом оказались практически бесполезны для южан. Ещё более удивительным оказалось то, что выхода из этой ситуации в столь развитом государстве у химиков не нашлось. Скорейшую помощь возможно было ожидать лишь от ближайшего государства — Чжунго, но из-за обострившихся на тот момент политических отношений, Император До Тхэван посчитал унизительным просить помощи у правителя вражеской стороны, и даже жена не смогла его переубедить… Тем знойным и засушливым летом численность населения Судо резко сократилась более чем на две тысячи человек, и десятое число шестого месяца было официально признано в столице днём траура. Бунтов не было, виноватых не искали. В те годы уже набирал обороты Северо-южанский конфликт, и высовываться лишний раз простой народ особо не спешил. А для маленького Чонина многие вещи вдруг утратили свою ценность, ведь Ким Са-ран была записана одной из первых в траурном свитке. Её смерть была до ужаса мучительной и для её тяжёлого состояния непомерно долгой. За жалкую неделю фигуристую и румяную болезнь превратила её в обтянутый сухой серой кожей скелет. Глаза её впали, лицо осунулось, голос стал сиплым, как у столетней старухи. Чонина не пускали к ней, так как существовала высокая вероятность заражения, но отец подводил его к окну её комнаты каждый день и приказывал смотреть на то, как чума высасывает из женщины все соки, уродует, калечит и… умерщвляет. Когтистые и цепкие отцовские пальцы до синяков сдавливали юношеские плечи, а в голове оглушающим колокольным звоном бил холодный и строгий его голос: «Не смей плакать, Кай. Это не стоит того». Конечно, Чонин плакал. Он был всего лишь ребёнком. А мама была едва ли не единственным человеком, кого он любил. И, пожалуй, единственным, кто любил его. Бэкхён часто становился свидетелем его неконтролируемых истерик. Мальчик убивался горем куда громче своей младшей сестрёнки, которая, возможно, была ещё слишком неразвита, чтобы чётко осмыслить происходящее. То лето запомнилось Бёну удушливостью, зноем и неприятными запахами. Судо пропитался насквозь горьким громким плачем, так что в поведении младшего Кима никто не видел чего-то странного или, тем более, — недостойного. Никто. Кроме натянутого стальной струной сдержанности и величия Ким Тэ, который всякий раз упрекал сына в том, что он своими припадками нервирует не только его, но вгоняет в депрессию и малышку Михо, которая, к слову, хоть и была младше, но только лишь на год. Думается, в одиннадцать лет человек уже может различить характер той или иной ситуации, хотя в случае с Ким Михо, любимицей своего отца, которую тот всю жизнь старался оградить от внешних тревог, есть повод и для сомнений. Что до Чонина, то при взгляде на него в бледном безэмоциональном лице Ким Тэ считывалось лишь острое презрение и стыд. Он с безразличной холодностью проходил мимо захлёбывающегося плачем мальчика, хотя Бэкхён прекрасно знал, что такими вечерами за закрытыми дверьми своего дома он до изнеможения высекал сына щетинной плетью. Он делал это всякий раз, когда узнавал о том, что Чонин убивается горем по умирающей матери. Бэкхён знал всё. Его дядя по отцу был признанным в стране хилером, и именно он по доброте своей душевной обрабатывал бедному мальчику спину. Когда раны начали затягиваться, Чонин больше не плакал. Спустя каких-то пару недель после траура жизнь забила новым ключом. Он уехал в Чжунго оканчивать обучение в аэро-академии, и вернулся уже через год таким же ярким, язвительным и громким, каким был и раньше. Без труда поступил в учебную при императорском дворе и обучался теперь вместе с наследным принцем До Тангуном, с которым с детства состоял в тёплых отношениях близкой дружбы и никого в этот кружок боле не впускал. Любимец учителей и, в общем, всех в округе, он создавал впечатление вполне обычного, даже жизнерадостного подростка. Занимался балетом под руководством собственного отца, вечерами, бывало, гулял с девчонками в обнимку, а ещё очень усердно учился. Людей поражало, с какой лёгкостью он оправился от утраты, а Чонин только отмахивался и переводил разговор в иное русло. Возможно, один только Бэкхён видел, как всё плохо было на самом деле… Чонин больше не был тем горделивым мальчишкой из соседнего дома… вернее, не так, по факту, он, конечно, оставался этим самым горделивым мальчишкой, но примешалось в нём что-то такое… что-то пугающее, чёрное и густое… что-то, едва ли поддающееся какому-либо описанию. Его взгляд стал тяжелее, эмоции приобрели холодную наигранность, а голос пропитался металлическими нотками, напоминающими порою голос его страшного отца. Он всё ещё не был чудовищем, но обзавёлся пожизненной ноющей меткой по левой стороне груди. Раной глубокой и гниющей, что останется с ним навсегда, и никакое время не излечит её. Это не было причиной, но, возможно, стало началом каких-то фатальных изменений в самых глубинах его души… Во всяком случае, именно так думал Бэкхён, а причин думать иначе у него никогда не было. Желания искать их — и подавно. Чонин, несомненно, занимал немалую часть в его не столько долгой жизни, да и то, в основном из-за Чанёля, который совершенно искренне и преданно Чонина любил, но это не делало его кем-то особенным. Не для Бэкхёна. Однако и вредить Чонину, несмотря ни на что, у него не было ни малейшего желания. Тут дело, наверное, даже в самом Бёне: едва ли он когда-либо от всей души желал кому-нибудь дурного. И то, что надумывал сделать Чунмён ему совсем не нравилось. Впрочем, едва ли сам Чунмён хотел бы чего-то более, чем просто встретиться с Кёнсу. Ничто иное не могло и не может быть для него столь ценно. Бэкхён уверен, что если бы существовала возможность провернуть всё это и без убийства Чонина, он смог бы даже и вовсе забыть о его существовании. Потому что воспоминания о До Кёнсу это, пожалуй, чуть ли не единственное, о чём он может думать с искренней улыбкой на лице. Он единственный способен отвлечь Мёна от этой осточертевшей Бэкхёну вражды. Загвоздка в том лишь, что у живого Чонина отнять Кёнсу удастся едва ли. И Ким Чунмён понимает это, пожалуй, лучше кого бы то ни было ещё… Подошедшее к концу собрание натолкнуло Чунмёна на определенные мысли по поводу зимнего съезда в Чжунго, но чёткого представления о них никто не имел, а рассказывать он сильно не торопился. Приглашённые разъехались довольно скоро, осталось всего несколько человек, среди которых был и седьмой принц Чжунго О Сехун. Бэкхён тоже уже собрался уходить, но тот резво преградил ему путь у самого выхода из зала. Его лицо озарила хитрая лисья улыбочка, а Бён в ответ лишь вопросительно вскинул бровь и отступил на шаг назад, чтобы избежать тактильного контакта. — В чём дело? — интересуется он крайне уставшим голосом. — Мой дорогой Бён Бэкхён, — принц с показательным неодобрением цокает языком и всовывает руки в карманы своих белоснежных брюк. — Куда же ты собрался так рано? Не к Северному псу же, правда? Чунмён, заинтересовавшись услышанным, косится любопытствующим взглядом в сторону дверей. Бэкхён, заметив чужую заинтересованность, сердито морщит нос и отталкивает надоедливого принца в сторону. — А вам какое дело? Проход не загораживайте. — Моё дело — узнать, как он поживает. — мирно протягивает Сехун, послушно пропуская юношу к выходу. — Видишь ли, госпожа Пак с её очаровательными дочерьми всё ещё ждут весточку от Чанёля. А он их этим не больно-то балует… Впрочем, — принц усмехается и заглядывает в почерневшие от злобы глаза Бэкхёна. — Конечно, я могу понять, почему он и носа не кажет на Восток. Преступника его ранга сразу бы подвергли смертной казни… Бэкхён глубоко вдыхает тяжёлый здешний воздух, чувствуя, как внутри всё вскипает и бурлит, смотрит прямо в чужие смеющиеся узкие глазки, непроглядно тёмные, и мягко ухмыляется в ответ. — Я бы на вашем месте следил бы лучше за тем, что и о ком говорю. Несмотря на то, что вы всё-таки не наследник, вам однако не стоит столь беспечно бросаться такими громкими словами. В конце концов, у вас ведь девять братьев или даже больше? Принц в ребяческом удивлении хлопает глазками и разводит руками. — А что я такого сказал? «Какой болван». Бэкхён в раздражении закатывает глаза и делает ещё один шаг по направлению к двери. — Бэк, — останавливает его Чунмён, вынуждая поморщиться и с неохотой обернуться на чужой голос. Его холодное лицо кажется немного озабоченным происходящим, и Бён вполне догадывается, что последует дальше. Седьмой принц Чжунго тихо хихикает в ладошку и отходит, как ни в чём не бывало, в сторону. Хитрая китайская лисица! — Это… правда, я полагаю? — спокойно интересуется Мён, привставая из-за стола. Бэкхён мрачнеет, но старается сохранить выражение лица спокойным, чтобы не давать Киму лишней пищи для размышлений. Хотя, видит Бог, всё, что было нужно, он уже сделал. — Северный пёс. Пак Чанёль. — размеренно продолжает наступать Чунмён с таким скучающим видом, будто бы его всё это совершенно не волнует. — Вы по-прежнему видитесь? — Да. — смело и коротко. Не то чтобы Бэкхён скрывал… Во всяком случае скрывать эту связь было невозможно, оттого и бессмысленно. Да и Чунмёна на самом деле мало волновала его личная жизнь. До тех пор, пока она не могла бы так или иначе стать ему полезна. А личность Пак Чанёля определенно несёт в себе эту самую ценность. Только… всё не так просто, как могло бы быть… — Хм. Интересные у вас отношения, ребята. — с усмешкой. — Кто бы мог подумать… — Чунмён. — перехватывает Бён. — Ты же помнишь, что я сказал тебе, когда соглашался на всё это… Ким облокачивается на кресло и скрещивает руки на груди. Его глаза прищурены, а губы изогнуты в лёгкой едва заметной ухмылке. — Я сказал, что я сделаю всё, о чём бы ты меня ни попросил, Но при условии, что я никогда не стану вмешивать в твои дела Чанёля. — О, да, я помню, Бэкхён. Конечно. — парирует Мён, чуть покачав головой. — Но, знаешь, твоя проблема в том, что ты никак не можешь определиться, что именно тебе нужно от этой жизни. Я признателен до глубины души за то, что ты поддерживал меня все эти годы, но более всего мне хотелось бы, чтобы ты решил чётко и ясно, на чьей ты стороне. Ваши отношения с Северным псом находятся за чертой нейтралитета. Он наш враг. Я могу просто убить его однажды, а у тебя даже не будет права на месть. Ты же… понимаешь это? Да… Привязанности губят человека, но Бён прекрасно осознаёт, что его черта пройдена уже давным-давно. И спасению он более не подлежит. — Понимаю. Ты в праве делать всё, что пожелаешь. Но… — прямой взгляд в глаза. — … я не буду просить Чанёля шпионить для тебя. Да и ты знаешь прекрасно, что это бесполезно. — Очень жаль, — заискивающе перебивает Чунмён, — что после всего он всё ещё выбирает Чонина. А ты бы оказал мне такую услугу, заставив пса говорить… — Я не буду этого делать. Прости. — обрывает Бён и легко склоняет голову в прощании. — До встречи. — Пока-пока, Бэкхённи. — тянет слащаво Сехун. — Ну как скажешь. — кивает Ким и, проследив за тем, как за юношей закрывается дверь, звонко цокает языком. — Вот ведь… — Да… — улыбчиво вздыхает китайский принц, падая в кресло. — Детские привязанности это что-то страшное…

***

Чонин откладывает в сторону очки и привстает с кресла. До Кёнсу смысл чужих слов в полной мере доходит не сразу, но когда осознание всё же влепляет по лицу болезненно и звонко, он стреляет глазами в приближающегося Кима и вскакивает на ноги прежде, чем к нему успевают приблизиться. — Это ведь ложь. Чонин выглядит необычайно скучающим, когда бросает на принца взгляд полный безжалостной иронии. — Ты же и сам понимаешь, что нет. То, что его злосчастный регент был неоспоримо идеальнейшим примером полоумия, невоспитанности и больной развращённости, Кёнсу, конечно, понимает. Его смерть, пожалуй, единственно-лучшее, что Джиху мог сделать для своего племянника. Не существует ни единой светлой ниточки воспоминания, тёплого чувства, что связала бы Кёнсу с этим человеком. Если быть действительно честным, принц вполне себе явственно осознает и ощущает то греющее, расплывающееся светлым облаком внутри чувство облегчения и… свободы. Видит Бог, сложись жизнь наследного принца иначе, не так долго — и он сам бы прикончил этого ублюдка. В прошлом временами ему казалось, что он вполне на то способен… Но… Понять, что он попал на тот рынок не случайно, что всё это — дело рук До Джиху, который только спал и видел, как бы избавиться от Кёнсу… да ещё и таким способом… Понять такое не просто. Да ещё и Ким Чонин… Зачем вообще ему понадобилось влезать во всё это? В чём его мотивы? От скуки ли вселенской? — Да как это вообще может быть правдой… — Что именно кажется тебе ложью? — Чонин присаживается с краешку стола, прямо напротив Кёнсу. Весь его образ пронизан спокойствием, лицо совершенно расслаблено. — То, что До Джиху мечтал тебя вытрахать или что ужасный Ким Чонин избавил тебя от этой участи? Принц на мгновение теряет дар речи. Чужие слова с болезненной тревогой звенят в голове. Чонин избавил его от участи быть униженным и осквернённым До Джиху… Он спас его от этого… Правда...? — Неужели ты в самом деле считаешь, что я должен быть благодарен? — парирует Кёнсу, оскалившись точно маленький волчонок перед крупным зверем. — Что ты. Я же сказал, что не жду благодарности. — Было бы за что. — щурится принц, скрещивая на груди руки. — Ты что же, действительно веришь в то, что спас меня? Что, если бы не твоя выходка, я был бы обречён? Ты не ждёшь благодарностей, но рассказав мне это, какую реакцию ты ожидал увидеть? — Ну… — Чонин слегка поджимает губы, но выражение лица его по-прежнему спокойно. — От тебя что-то такое увидеть и ожидал. Кёнсу прикусывает нижнюю губу, чувствуя нарастающий в горле удушающий комок, коротко шмыгает носом и поднимает взгляд к потолку, чтобы на эмоциях не расплакаться. — Ты… — шипит юноша сквозь стиснутые зубы. — Ты не спас меня. В любом случае ты не имеешь права требовать от меня какой-либо признательности… Ты только сменил декорации и актёров, а сюжет остался прежним. Ты и дядя — две стороны одной медали. Ты так же, как и он, хочешь… погубить мне жизнь… Кёнсу опускает взгляд к столу, на обескураженного Чонина и усмехается. — Кёнсу, ты… — А я…! — резво перебивает принц и чувствует, как предательски дрожит его голос. — А я даже ведь не знаю, почему… ты это делаешь. Дядя ненавидел моего отца, он… всю мою семью ненавидел. Его поступки и желания были смотивированы местью, он хотел унизить меня, втоптать в грязь… по этой причине. А ты… Кто ты такой… Кёнсу утирает рукавом бегущие по щекам слёзы и понимает, что совершенно не в силах сдерживаться сейчас. — Кёнсу…! — сердито одёргивает Чонин. Его брови грозно нахмурены, а глаза наполнены бушующей тревогой, но он все ещё сидит на месте неподвижно… словно выжидая подходящего момента… — Кто ты, чёрт возьми, такой?! — взрывается принц. — Кто…? Что я сделал? Чем я заслужил всё это? Ты держишь меня рядом, словно ссаного котёнка… Ты говоришь, что я даже не пленный, а твоя игрушка, но почему я? Ты ведь хочешь со мной сделать то же, что сделал бы дядя! То, что произошло вчера, это ведь только начало, верно? Тогда в чём разница? За что я должен тебя благодарить! — Кёнсу! — громогласно режет бандит, вставая с места. Он резво приближается к принцу и хватает того за руки, одёргивая. — Перестань. — Ты говорил, что ненавидишь меня… — не унимается наследник. — Ты делаешь это из ненависти? Но я даже не знаю, почему ты ненавидишь меня! Все здесь говорят о том, что члены моей семьи — гнусные подонки и убийцы, что ты её терпеть не можешь… — Кёнсу делает глубокий вдох и упрямо заглядывает в глаза напротив. Его губы искривлены оскалом, а ноздри трепещут от раскалившихся эмоций. — Так расскажи же мне… чтобы я знал… за какие-такие мои или моих родителей проступки… сейчас я расплачиваюсь своей жизнью? — Я больше не могу так… — Кёнсу падает на колени, пряча в ладонях лицо. Чонин роняет взгляд на принца и выглядит при всей ситуации совершенно расслабленным, хотя на самом дне его чуть прикрытых глаз полыхает нежным пламенем солнечный янтарь. Он присаживается напротив и с глубоким усталым вздохом укладывает свою большую тёплую ладонь на встрёпанную чёрную макушку. Кёнсу весь напрягается и сильнее прижимает ладони к лицу в желании спрятаться надёжнее, чем вызывая у Чонина смешливую ухмылку. — Ты закончил? — мягким полушёпотом. — Потому что мне тоже есть, что сказать. Он берёт принца за запястья и опускает ладони с чужого лица, стискивая их крепкими пальцами. — Не тро… — принц делает вялую попытку высвободиться, но в это самое мгновение все силы словно покидают его тело, и он покоряется, опуская в бездействии голову. Тем не менее Чонин сжимает его ладони чуть крепче и мягко оглаживает тонкую кожу нежных рук большими пальцами, словно утешая. — Выслушай меня. Я никогда бы не сделал с тобой того, о чём думал этот мерзавец До Джиху. То, что творится у меня на душе уже, как минимум, лет восемь… то, что не даёт мне спать по ночам и разрушает меня медленно и так мучительно… это совершенно никак нельзя сравнить с теми гнусностями, которыми помышлял этот ублюдок. Это выводит меня из себя. Мысль о том, что я мог не уследить, что мог опоздать даже на день… Ты не представляешь, как сильно я сходил с ума, когда знал всё, но не мог ничего сделать. О чём он говорит… Кёнсу чувствует, как пульсирует в висках учащённое сердцебиение, и отводит глаза далеко в сторону, чтобы не смотреть на Чонина… на Чонина, который так настойчиво пытается заглянуть в его бледное лицо и одним только своим ядовитым взглядом разорвать разом все внутренности и вытрясти душу… — И что бы я ни делал, Кёнсу, мне совсем никак не удаётся возненавидеть тебя. Чувства совсем меня не слушаются, и это сводит с ума. Именно поэтому, Кёнсу… Принц чувствует чужие пальцы зарывающиеся в волосы на затылке. Его насильно оборачивают лицом, и Кёнсу встречается взглядом с яркими, звериными, но печальными глазами Чонина, и не может оторваться. — Я никогда и ни за что на свете тебя не отпущу. Ты останешься со мной до самой смерти. Ты будешь страдать, молить о свободе и ненавидеть… Но мне, правда, всё равно, потому что... Кёнсу ощущает резкую нехватку кислорода. В груди с затяжной болью стонет сердце, когда расслабленное лицо Чонина приближается совсем близко. Так близко, что его горячее дыхание опаляет кожу на лице, и вдруг становится очень-очень жарко. Так жарко, что невозможно дышать. Кёнсу чувствует себя обречённым, но прячет бережно и надёжно в груди греющую мысль о том, что, возможно, когда-нибудь, пусть и не скоро, у него все-таки появится шанс сбежать от него. Он сбежит. Во что бы то ни стало выберется на свободу. За границей Деления Чонин его не достанет. Нужно только потерпеть… — ...Ты — всё, что мне нужно. — шепчет со зловещей издёвкой в самое ухо, но принц не слушает. Он больше не будет слушать, что говорит ему Чонин. — Это мой ответ. — Ничерта это не ответ! — вскрикивает Кёнсу, отталкивая от себя ненавистные руки. — Ты просто заговариваешь мне зубы! Чонин не без раздражения оглядывает чужое скривившееся злобой лицо и тяжело вздыхает, поднимаясь на ноги. — Снова по кругу пойдём, принцесса? — глядя сверху-вниз. — Побереги уже свои нервы. Не будь дураком и научись правильно оценивать ситуацию. — Ты… — Что, неужто рассчитывал, что я так просто отдам тебе этот ключ… Кто я такой? Ха! — Чонин скрещивает руки на груди и звонко усмехается. — Я — Ким Чонин, Кровавый принц и ночной кошмар всех жителей Южной долины. Всё остальное ты и сам прекрасно знаешь, верно? Кёнсу тоже поднимается на ноги и глядит сердито, из-под бровей. — То есть… ты не скажешь мне, кто ты и почему я здесь? — Может, это ты мне скажешь, кто я и почему ты здесь? — Тск, — цокает принц, отворачиваясь. Чонин более чем равнодушно приподнимает бровь и проходит обратно к столу, но стоит ему сделать первый шаг, как дверь в кабинет с шумом распахивается, впуская вместе со сквозняком нежданного грузно шагающего гостя. — Господин Пак… — догоняет вошедшего Крис. — Босс не принимает сейчас. — И-ифань, не шути так. — смеётся Чанёль обернувшись вполоборота назад. — Разве я не исключение? Тебе так не кажется? Чонин оборачивается в сторону дверей и глухо усмехается. — В следующий раз, Крис, разрешаю тебе пальнуть ему в лодыжку. Ифань одобрительно поджимает губы и согласно кивает. Очевидно, желание сделать что-то подобное у него так и так имеется. — Мой дорогой, мой прекрасный Чонин, — игнорируя ситуацию, Чанёль с детской восторженностью приближается к Чонину и с присущей себе ребяческой настырностью заглядывает в сердитое лицо. — Ну как твоё самочувствие? Встретил я Минсока по дороге сюда, он на тебя жу-утко обозлился. Говорит, что опять себя не бережёшь. Брюзжит, как старик, ей-богу, словно бы подобные ранения в самом деле могут тебе навредить. Чонин хмурит брови, а его глаза темнеют от раздражения. Чанёль роняет взгляд на стоящего чуть поодаль принца и округляет в удивлении рот. — О-о… А я ведь и в самом деле не вовремя, да? У вас тут разбор полётов? — обращается к Чонину Пак, а, обернувшись на принца, широко улыбается и приветливо машет ладошкой. — Приветик, Кёнсу. — Мне уйти? — снова глядя на Чонина. — Да нет, Ёль, ты всё-таки кстати. — холодно отвечает Чонин, проходя обратно за стол, чтобы отыскать пару нужных документов. — Мне надо будет отлучиться в Йорк, опять кто-то пытается развести шумиху по поводу контрабанды на севере. Ничего серьёзного, но время займёт, сам понимаешь. — Ууу, опять этим старикам неймётся. Какой это уже раз за полгода? — В общем, принцессу оставить мне не с кем, а в комнате запирать опять как-то страшно… Совсем с ума сойдёт, да и бросится с башни. — Чонин поднимает на принца свои хитрые глаза и ухмыляется. — Прогуляешься с ним по замку, а то Кёнсу больно любопытный, да неразборчивый… Рассчитываю на тебя. Собрав все нужные бумаги, Чонин подцепляет мизинцем очки со стола и проходит к двери, где его с чёрным пальто в руках уже ждёт Ву Ифань. Зацепившись с осуждающим взглядом Кёнсу, Ким игриво ему подмигивает и скрывается за дверью. А принц чувствует разливающееся холодным соком по нутру страшное чувство ненависти. Он так и стоит, глядя на дверь, пока к нему не приближается Чанёль, чтобы в дружественной манере притянуть к себе за плечо. — Ну что, воробушек, прогуляемся?