Royal emblem

XVII

110 год — год Луноликого зверя начало осени

— О чём ты думаешь? — Кёнсу склоняется вперёд, чтобы увидеть чужое лицо. Они сидят на небольшом скальном отвесе над Канганой, вытянув перед собой ноги и зарывшись пальцами в густой изумрудно-зелёной траве. Здесь очень тихо в это время дня, слышно только как птицы щебечут где-то немного ниже по реке. Небо ясное — идеально голубое, а солнце тёплое, но не жаркое, как в июле, а по-сентябрьски нежное. Ветер ласково оглаживает кожу, мягко треплет волосы на голове, запутывая отросшие пряди. Чонин лениво приоткрывает глаза, устремляя взгляд к холмам на дальнем берегу реки. Выражение его лица расслабленно, горячие щёки подрумянены, а уголки губ едва заметно приподняты. Зрачки сужены от яркого света, и глаза от этого кажутся совсем золотыми. Он оборачивает голову на принца и усмехается. Уголок его губ ползёт выше вместе с бровью, когда он наклоняется немного ближе и произносит негромко: — О сексе. Кёнсу меняется в лице и толкает парня в лоб ладонью, заставляя того во весь голос рассмеяться. — Какой же ты идиот… Тяжело тебе живётся, если постоянно думаешь об этом. — Да, не сладко, в самом деле, — шутливо поддерживает Чонин, засматриваясь на красное от смущения и злости лицо мальчишки. — А что насчёт тебя? Чёрные густые брови принца сдвигаются к переносице, он оглядывает Чонина снизу-вверх тяжело и убийственно. — В смысле: что насчёт меня? Я не… — Я хотел спросить: о чём сейчас думаешь ты? — просто перебивает Ким, замечая, что чужие мысли успели ускользнуть куда-то не в том направлении. Лицо напротив озаряется пониманием, щёки розовеют пуще прежнего, и принц отводит глаза в сторону, неловко перебирая пальчиками волосы на затылке. — Не скажу. — бурчит мальчик. — Ты только что испортил всю атмосферу. Чонин фыркает, поджимая под себя скрещенные ноги. — И когда я только успел… — в его голосе скользит привычная ироничная издёвка, заставляющая Кёнсу сморщить нос и скривить в недовольстве губы. — Даже не знаю… — язвительно тянет принц, — Просто ты мерзкий, а портить мне настроение — твоя наиважнейшая жизненная необходимость и радость. — В самом деле? — глаза Чонина искрятся, как вода под солнцем, а низкий утробный голос пробирает до мурашек, когда он смотрит на Кёнсу, сладко улыбаясь. — Если ты про секс, то это была шутка. — он придвигается ближе, чтобы прижаться щекой к смоляной макушке и прощебетать протяжно: — Так что расскажи мне, пожалуйста, о чём ты думаешь? Я, правда, хочу узнать. У Кёнсу сердце замирает от такой близости. Оттолкнуть бы, ведь это всё-таки Чонин, но в то же время чувствовать тепло его тела почему-то очень даже приятно и совсем не отвратительно. Принц не делает ничего, замирает только и старательно игнорирует, когда об него начинают обтираться лицом и головой, точно большая ласковая кошка. Одно что не мурчит, а то, — кто знает, — может быть, Кёнсу бы и погладил его. — Ты знаешь… — мальчик устремляет взгляд к холмам на горизонте. И выражение его лица обрамляется детской непосредственной грустью. — Отец сказал, что намерен искать Тангуну невесту… — Давно пора. — безразлично хмыкает Чонин, укладывая голову на мальчишеском плече. — Тебя это не волнует? — Кёнсу опускает на него беспокойный взгляд. Глаза парня прикрыты, а лицо совсем расслаблено, как если бы он спал. — А Михо? Отец никогда не одобрит её в качестве невесты для брата, но ведь все знают, в каких они с Тангуном отношениях… Ты совсем не переживаешь о её чувствах? Когда она узнает, она… — Хватит. — обрывает Ким, хлопнув мальчика через спину по свободному плечу, но тот, конечно, не унимается: — …она же будет плакать. Все знают, что девушки от любви страдают гораздо сильнее, чем парни… — принц вздрагивает, когда ему внезапно дуют в ухо, — Эй! Ты чего… — Сказал же: перестань, — бурчит Чонин, встретившись с возмущённым взглядом принца, — И, к слову, я не думаю, что степень любовных терзаний как-либо зависит от пола. Всё дело в реакциях и восприятии. Даже страдая, Тангун не показал бы это окружающим так, как это сделала бы моя сестра. Кёнсу щурится, заглядывая упрямо в чужие глаза. — Так тебя это всё-таки волнует? — Нисколько. — честно отвечает Чонин. — Меня волнует, почему это тревожит тебя. — Потому что Тангун — мой брат, — горделиво вздёрнув подбородок, — Я не хочу, чтобы он страдал… И меня на самом деле возмущает сам факт того, что Отец ищет ему невесту, когда Тан-тан должен сделать это сам… Чонин отстраняется от чужого лица, разворачивается к мальчику всем телом и придвигается ближе. — Невеста — это ведь не приговор, — раскладывает он, точно бы пытаясь успокоить, — Практически у всех юношей его возраста есть условленные невесты, а у кого-то невеста появляется уже в семь лет или при рождении, — он усмехается, разглядывая нахмурившегося Кёнсу, — Но это совершенно не значит, что в итоге они женятся друг на друге. Я более чем уверен, что даже у твоего отца по-началу была другая невеста, — не императрица Лу-Гуа. Понимаешь? Это что-то вроде соблюдения традиций, ведь ему уже девятнадцать, а репутация разгульного кобеля, ещё и без назначенной невесты… — То есть… — уточняет серьёзно вслушивавшийся в каждое слово Кёнсу, — Это фиктивно? — Думаю, что так. Принц сидит, слегка понурившись. Чёрная чёлка неприятно лезет в глаза, и Чонин смотрит прямо на неё. — А ты? — вдруг произносит принц, не поднимая взгляда, а Ким замирает рукой в воздухе, собираясь убрать волосы с чужого лица. — Что я? — Ну… — Кёнсу дует губы и ковыряет пальчиком землю, выглядя при этом очень увлечённым. — У тебя тоже есть невеста? Чонин задумывается на мгновение, откидываясь слегка назад на обе руки. — Да, есть. Конечно. Кёнсу вздёргивает удивлением. Он резко поднимает голову, широко распахнутыми глазами уставившись на ничего не выражающее лицо Чонина. — То есть как есть? — почти взвизгивает мальчик, и его брови дёргаются выше в искреннем ошеломлении. — Кто она? Где она? Ким кисло улыбается и морщит лоб, будто эта тема не вызывает в нём каких-либо положительных эмоций. Он зачёсывает назад густую волну своей чёлки и потирает пальцами висок, прикрывая глаза. — Её зовут Чэнь Хао Лань… — неохотно рассказывает Чонин, но его слёту перебивают громким удивлением: — Она китаянка?! У Кёнсу большие глаза. Очень большие. И чёрные. Он придвигается ближе, широко распахнув их и приоткрыв в изумлении рот. Чонин видит в этих глазах отражение своего отрешённого лица, и тяжело вздыхает. — Да… — давит недовольно Ким, ему не очень хочется об этом говорить, — Она дочь очень хорошей маминой подруги, они жили по-соседству в юношестве, а потом та женщина вышла замуж за иностранца и уехала в Чжунго, но им с мамой очень хотелось, чтобы их дети когда-нибудь поженились, поэтому, когда у этой подруги родилась дочка, они нас сразу обручили. Чонин замолкает, а Кёнсу продолжает сверлить его внимательными глазами, точно требуя продолжения. — А какая она, твоя невеста? Сколько ей лет? Красивая? Вы общаетесь? — Общаемся… — неловко почесав затылок, — Когда учился в аэро-академии в Нанькине, виделись с ней каждый день, а сейчас только письмами. Ей четырнадцать и, в общем, да, она довольно красивая. У неё много поклонников… — Чонин окидывает Кёнсу внимательным взглядом, —…но она не совсем в моём вкусе. — Ты бы… — принц ведёт взглядом в сторону, словно обдумывая, что он хочет спросить, — Ты бы… женился на ней? Не сейчас, а когда-нибудь в будущем? Чонин фыркает в усмешке, изгибая брови, и качает головой. — Кто знает… Она замечательный человек, и думаю, я вполне смог бы жить с ней, если бы это было необходимо. — Ты любишь её? — Кёнсу произносит это тихо и стеснённо, возвращаясь к ковырянию дырочки в земле. Чонин точно с любопытством смотрит на расковырянную ямку внизу под чужими пальцами и ведёт плечами. — Нет. Не люблю. — Понятно… — скучающе бросает принц, отворачиваясь к реке. — Интересно… — вновь произносит мальчик. Ким вопросительно дёргает бровями, хотя и понимает, что Кёнсу не видит этого. — Интересно… Что чувствует в полёте птица? Ведь у неё нет преград, нет этих жутких стен… — он стреляет глазами на отрезок каменной стены, виднеющейся чуть ниже по холму, — Сколько всего она видит? — Как-то ты это невпопад немного… — растерянно отвечает Чонин, вздрагивая, когда через мгновение прямо перед ним, махнув широкими крыльями, приземляется здоровенная птица. Кёнсу тоже реагирует на это довольно стремительно, резко оборачиваясь на странный шум. Белоснежная птица с тёмными пятнами на сгибе крыла и умными ярко-красными глазами. — Чернокрылый дымчатый коршун. Он заглядывает Чонину прямо в лицо и слегка наклоняет голову. — Elanus caeruleus, — утверждает принц, осторожно приближаясь к хищной птице сбоку, и через мгновение его лицо проясняется догадкой. — Это не Скарлет? Чонин ещё несколько секунд серьёзно глядит в неземные алые глаза и кивает. — Да. Это он. Скарлет — личная «почтовая» птица семьи Бён. На самом деле, господин Бён разводит этот вид хищных птиц, но только Скарлет позволено летать вне вольера. Это необычайно умная птица, запоминающая каждого, с кем когда-либо выходит на контакт. С Чонином они знакомы очень хорошо… Коршун вытягивает шею, в глазах скользит мигательная мембрана, и он замирает. Чонин внимательно оглядывает птицу, замечая на белом брюшке повязанный ремешком маленький тубус. Ким хмурит брови и тянется к нему рукой. Кёнсу настороженно прослеживает за этим движением. — До этого принц Скарлет видел только на расстоянии и не знал, как он может отреагировать на это. Щёлкнув металлической кнопкой, Чонин выуживает из тубуса бумажный свёрток. — Письмо. Коршун отмирает после этого и чешет клювом под крылом, лохматя пёрышки. Кёнсу не может отвести от птицы взгляда, а Ким серьёзнеет, читая отправленное ему сообщение. Скарлет встряхивается, проходясь мелкой дрожью. Пёрышки ровно укладываются одно на другое. Он смотрит на Кёнсу очень внимательно, затем на Чонина. Когда ловит в ответ его взгляд, слегка наклоняет голову, как будто в поклоне, расправляет мощные крылья и взлетает, уносясь прочь. — Какой красивый… — До полным восхищения взглядом прослеживает за скрывающейся за деревьями птицей и не сразу замечает, как Чонин привстаёт на ноги, отряхиваясь в явном намерении куда-то уйти. — Ты куда? — возмущённо интересуется принц, всё же заметив. Чонин смотрит на него немного нервно. — Меня срочно ждут в усадьбе Бён… — для Кёнсу этот аргумент не кажется достаточным, чтобы вот так вот просто оставлять его здесь одного. — Что-то случилось? — Не знаю, — жмёт плечами Ким. — Но, скорее всего, что-то важное. Прозвучит странно, но тут написано, что к ним приехала Хао Лань с семьёй. Действительно странно… Ведь они буквально только что говорили о ней. — Твоя невеста? — изумляется принц. — И ты пойдёшь? — Ну, — невесело усмехнувшись, — Мне придётся. Отец тоже там. Кёнсу знает, что Ким Тэ очень строг с Чонином, но ему всё равно обидно. — Ты оставишь меня здесь… — раскладывает мальчик, стараясь не подать виду, что его это задевает, —…и пойдёшь к ней? — Кёнсу… — Чонин делает шаг вперёд, когда принц вслед за ним поднимается на ноги. — Всё в порядке, — в будничном тоне отмахивается мальчик, — Я просто шучу. Ким искоса оглядывает принца с ног до головы, подозревая неладное, ведь знает прекрасно, какой у него сложный характер. — Тогда до встречи. — тянет парень, пятясь в сторону спускающейся под холм дорожки. Той самой, по которой они взобрались сюда пару часов назад. Кёнсу давит из себя притворную улыбку, моментально меняясь в лице, стоит Чонину отвернуться. Он оглядывается на реку и подходит к самому краю обрывающегося над ней холма. Расстояние до воды где-то метров пятнадцать, наверное… а Кангана — чистая, довольно глубокая река, без крупных камней и скал…

…

Чонин осекается на полпути, услышав за спиной приглушённый, но подозрительно сильный всплеск воды. Тело мысли опережает, заставляя его развернуться и на всех парах рвануть к обрыву. Кёнсу ожидаемо на нём не оказывается. — Твою же… — рычит Ким, подбегая к краю холма и наблюдая за расходящимися в стороны крупными кольцами пенистыми волнами. Принц спрыгнул с обрыва… Он смотрит на поверхность воды некоторое время, но терпения не хватает, и, долго не думая, прыгает за ним. Камнем погрузившись под воду, Ким с волнением оглядывается вокруг. Вода чистая, пропускающая вглубь яркий солнечный свет, но Чонин не видит вокруг ничего, кроме щекочущих кожу пузырей. Дно не очень глубоко, и через некоторое время он видит его лучше, но не видит главного. Он не видит Кёнсу.

***

117 год — год Серебряного медведя

конец осени

Кёнсу мучается целые сутки прежде чем полностью провалиться в небытие. Всё это время нетерпимая, головокружащая боль накатывает на него тяжёлыми импульсными волнами. И это адски невыносимо… Наркотик выветривается медленно, обостряет притупленные болевые ощущения и обнажает чувства, сдирая с них всю кожу до мяса. Он действительно засыпает лишь дважды от вымученной усталости, но только на пару часов, потому что острая резь по всему телу заставляет юношу просыпаться снова. Его тошнило за ночь много-много раз, выворачивало наизнанку всё то, что осталось ещё от него прежнего. Он чувствует ясно и отчётливо, как отмирает внутри что-то очень важное, но уничтоженное на корню… И это больно. Это очень больно. Наутро его трясёт в лихорадке, бросает то в обжигающий внутренности жар, то в пробирающий до косточек озноб. И боль по-прежнему везде: внутри, снаружи… По всему его бледному телу проявляются тут и там безобразными синевато-фиолетовыми пятнами воспоминания чужой жестокости. Он хнычет от боли, хрипло, жалостливо и мотает головой по подушке, стискивая одеяло в кулаках. Закрывает глаза лишь на мгновение, и снова проваливается в темноту…

110 год — год Луноликого зверя начало осени

— Кёнсу! — в очередной раз вынырнув из воды и оглядевшись по сторонам. Он морщит нос и бьёт кулаком по воде. — Чёрт! Принца нет нигде. Чонин, кажется, уже облазал всё дно вокруг скалы и дальше. Течение у Канганы слабое и унести его выше по реке так быстро не могло. Заставить себя успокоиться и сдаться было невозможно… Это же Кёнсу… Кёнсу, который, возможно, прыгнул со скалы. А вдруг с ним что-нибудь случилось? Голова от ядовитых мыслей уже идёт кругом. Что он может сделать, когда силы на исходе? Он весь промок, замёрз, а мышцы ноют от натуги. Ещё немного и он сам грузным булыжником скоропостижно пойдёт ко дну. Но Чонин совсем не думает об этом. Да и как он может…? В его диких почерневших глазах один животный, бешеный страх, поэтому, тяжело продышавшись, парень снова ныряет под воду. Бледный с синими губами, красными глазами он делает так снова и снова, точно одержимый. Когда солнце спускается к горизонту, окрашивая небо тепло-розовым закатом, Чонин отплывает к отмели, чтобы немного продышаться. Он валится в песок и жадно хватает воздух обветренными губами. — Что ты делаешь? Чонин обмякает на песке, расслабляясь, когда чужая тень нависает над ним точно призрак. Ким думает, что, ко всему, ещё и умудрился посадить голос, пока рвал глотку этим проклятым именем… И теперь точно сляжет с лихорадкой. — Чонин… — песок шуршит под ботинками. Принц подходит ближе, оглядывая лежащее тело, и мелко вздрагивает, когда тот резко открывает глаза, чтобы посмотреть на него. Бледные губы кривятся в недоброй ухмылке. Кёнсу хлопает глазками, как ни в чём ни бывало. Он весь сухой, целый и невредимый. И он совершенно точно сделал это нарочно. Ещё и наблюдал поди где-нибудь из-за угла… Что за несносный характер… — Ты чего? — принц отступает немного назад, когда Чонин тяжело приподнимается. Его лицо непроницаемо безэмоционально, но в расширенных зрачках читается злоба. Кёнсу никогда не видел его таким раньше. — Чонин… перестань… Принц замечает как на мгновение юноша ведёт бровями, но вскрикивает от неожиданности, когда после Чонин хватает его за руку и с силой тащит за собой в воду. — Что ты делаешь?! — Кёнсу рыпается и упирается пятками в песок, пытаясь вырваться, но Чонин сильнее его. — Хватит! Даже вымокший и измождённый он всё ещё имеет достаточно сил, чтобы затолкать принца поглубже в реку. — Ты пугаешь меня! Прекрати! — кричит принц, когда вода уже достаёт ему до подбородка, и всё ещё пытается вырваться. — Отпусти меня! Чонин оборачивается к нему, окидывает безмысленными глазами и ослабляет хватку на руке, действительно отпуская. — Совсем уже… — Кёнсу озлоблено хмурит брови, трёт запястье и разворачивается к берегу, но внезапно на него нападают со спины, с силой давят на плечи, заставляя погрузиться в реку с головой. Вода попадает в горло и в нос, но всплыть ему не позволяют. Становится действительно страшно… В самом деле, мог ли Чонин разозлиться настолько, чтобы утопить Кёнсу? — Какого… чёрта… — кашляет, задыхаясь, принц, когда ему всё-таки удаётся вынырнуть, — что ты творишь? Убить меня задумал? Он весь мокрый, всклокоченный и гораздо больше похожий на того парня, которого Чонин весь день искал в этой проклятой реке. Они смотрят друг другу в глаза. Кёнсу старается вложить во взгляд всё своё негодование и злобу, но это — ничто в сравнении с холодными угрожающими глазами напротив. Чёрными змеиными. Ядовитыми… — Я искал тебя весь день… — севшим голосом еле слышно давит Чонин, и это в самом деле напоминает сейчас змеиное шипение. Кёнсу замирает в испуге. — Где ты был всё это время? — Ты, что, правда подумал, что я спрыгнул со скалы? — стараясь подавить в себе панику, — Я столкнул в воду камень, а сам ушёл. Разве я виноват, что ты такой мнительный на мой счет? Я не просил тебя искать меня. Это ты ушёл! Кёнсу видит его оскал и жмурится, когда парень заносит в воздухе ладонь в явном намерении отвесить принцу пощёчину. Когда удара не следует, мальчик осторожно приоткрывает глаза и в следующее мгновение задыхается, — Чонин хватает его за лицо и прижимается в порыве губами к его губам.

***

117 год — год Серебряного медведя конец осени

Чонин не спит две ночи. В первую он ложился в кровать шесть или семь раз, затем вставал, выпивал стакан воды и бесцельно бродил по комнате взад-вперёд, в порыве ярости разбив пару ваз, тот самый стакан и хрустальный поднос из-под графина. И совсем никак не выходило заставить себя расслабиться, ведь, закрывая глаза, он видел перед собой заплаканного Кёнсу. Он видел безобразные синяки и ссадины на нежной белой коже… Те, что были последствием его жестокости, казались самыми мерзкими и уродливыми. От этой картинки становилось тошно… На вторую ночь он вспоминает про травы Минсока. Мысль о снотворном приходит внезапно, вместе с очередной вспышкой неконтролируемой злости. Он решает спуститься на кухню и отыскать в ящике медика какую-нибудь гадость, которая помогла бы ему забыться крепким безмысленным сном. Но находит там кое-что другое, и Пак Чанёль обнаруживает его вечером следующего дня сидящим в каминном зале с бутылью крепкого германийского виски в руке. Уже пустой наполовину. — Боги… — Северный пёс морщит в неодобрении нос и проходит глубже в помещение, ужасаясь тому, насколько плохо выглядит сейчас его лучший друг. В воспалённых бессонницей глазах читается что-то невообразимо болезненное и тоскливое. Он кажется совсем измотанным и осунувшимся. Бледный, с впалыми глазами, сухими треснувшими губами и небритой щетиной на подбородке, которая совсем не была густой, но Ким всегда её вовремя подчищал, поэтому Пак вообще забыл, что у того, как и у любого нормального человека, на лице тоже растут волосы. Давненько он не видел Чонина в столь запущенном состоянии… Если видел вообще… И это вызывает в Чанёле несколько противоречивые чувства. Пак садится на небольшой пуфик напротив своего друга и поджимает губы. Взгляд скользит на что-то сверкнувшее на полу у стола. Чанёль округляет глаза и нервно усмехается. — Даже если алкоголь не повлияет на твоё состояние, как на обычных людей, это не значит, что не повлияет совсем. — Он красноречиво стреляет глазами в пустые бутылки на полу. Чонин бросает на него усталый нечитаемый взгляд и делает ещё один глоток крепкого напитка. Пить уже на самом деле неприятно, но он всё ещё недостаточно пьян, чтобы не думать о вчерашнем… Чанёль прослеживает момент, когда в сузившихся глазах мелькает капелька осмысленности, и пытается заговорить: — Чонин… — Тихо. — обрывает его Чонин, нахмурив брови и предостерегающе поднимая палец к чужому лицу. — Что там с телами? Пак отвлекается на потрескивающие дрова в камине, и выражение его лица мрачнеет при виде огня. — Отправили к Минсоку, а потом в крематорий на севере. Чонин щурится, его мутный взгляд на секунду проясняется. Он обдумывает услышанное, обкатывая мысли в чугунной голове и падает щекой в ладонь. На лице образовывается складочка, достаточно забавно подчёркивающая ещё более сейчас припухшие губы, но, если честно, атмосферу это совсем не разряжает. — Сообщишь, когда всё будет готово. — он морщится и передёргивает плечами. — Мне нужно будет поехать туда. — Разумеется. С минуту стоит тишина, перебиваемая лишь мерным треском дров в камине. Чанёль смотрит на Чонина, и ему не нужно много времени на то, чтобы понять… Он понимает всё-всё, и это холодное чувство безысходности передаётся и ему тоже, разрастаясь в груди чем-то щемящим и неприятным. А видел ли он вообще когда-либо прежде Чонина в настолько подавленном состоянии? Окружённый огненными бликами, с осунувшимся тенистым лицом, он выглядит в самом деле страшно… — Послушай… Чо… — Думаешь, я перегнул? — перебивает Ким, неприязненно зажмуриваясь и потирая ладонью лицо. — Я так разозлился, что в глазах всё почернело… Ты же знаешь, какой я. — он смотрит на Чанёля с пьяной надеждой в глазах. — Я же просто с катушек слетел… А он… Он… Я ведь сказал ему не сбегать. Я же сказал ему, что это опасно… Я просто сойду с ума! — Всё, что тебе нужно, — это дать ему немного времени, — очень просто отвечает Чанёль. — Ты же знал прекрасно, что он попробует сбежать. Если ему не к кому возвращаться, это не значит, что ему не хочется домой. Да и кем ты мог стать ему за это время, если он совсем ничего о тебе не помнит? Чонин фыркает и морщит нос в раздражении, совсем как обиженный ребёнок, крайне недовольный тем, что его отчитывают. Потому что тон Чанёля совсем ему не нравится. Пак улавливает это настроение и скользит взглядом по тёмному узорчатому ковру под ногами. Проходит ещё немного времени, прежде чем он подаёт голос снова: — Среди нападавших были не только щенки Саймона Ченнинга. — Знаю, — чуть запрокинув голову, Чонин подносит к губам не успевающее обсохнуть горлышко бутылки. Кадык крупно перекатывается на крепкой шее три раза, как подмечает Чанёль, а затем Ким опускает голову и ставит бутылку обратно на стол. — Были также люди напрямую от Чунмёна. — Вот я и подумал… — Чанёль складывает пальцы у подбородка и отводит взгляд к потолку. — Только предположил, что, может быть… Он слегка затягивает паузу, с опаской глядя на друга. — Говори уже. — нетерпеливо обрывает тот. — Я подумал, что, может быть, Кёнсу услышал что-нибудь про своего брата… На его месте, меня бы это тоже сподвигло к действию… — Считаешь? — переспрашивает Чонин, серьёзно задумавшись. — С Минсоком говорил? — Говорил, конечно, но он молчит, как рыба. — Плохо… Чанёль неловко качает головой, выдавливая согласное «а-ага», но, заметив, что на него больше не смотрят, старается подобраться к зверю поближе: — А ещё… знаешь… Кёнсу… он… Чонин заинтересованно дёргает бровью и снова обращает на парня внимание. — Мне действительно жаль его. — хмыкает Пак, вытягивая руки в разминке, чтобы немного смягчить то, что он хочет сказать. — У него, знаешь, совсем ничего не осталось. Родители мертвы, друзей у него нет, братец та ещё скотина. Кроме этого, у него даже прошлого нет, только его искажённая ложью тень. — Чанёль замечает, как Чонин поникает головой, но продолжает. — Чисто по наблюдениям: он хоть и кажется резковатым, но ведь на самом деле принц глубоко одинокий и несчастный человек… На его месте я бы, наверное, уже наложил на себя руки. К чему такое бесцельное существование? Лицо Чонина проясняется. Он кидает на Чанёля быстрый взгляд и в растерянности качает головой. — Что же я наделал… Чанёль очень хочет ответить ему, но Чонин уже вскакивает с кресла, запахивает мантию и стремительно скрывается за поворотом, ведущим к лестнице. Пак цокает языком и закатывает глаза, полоснув взглядом по почти уже пустой бутылке: — Идиот несчастный.

***

110 год — год Луноликого зверя начало осени

Его просторная комната пропитана светом в первой половине дня, а тёплыми летними вечерами из больших окон, выходящих на горный спуск, можно любоваться звёздами. Чонин очень любит свободу и воздух, в его спальне почти нет мебели, только кровать и шкаф у стенки. И очень много пустого пространства. Шёлковая обшивка на стенах цвета слоновой кости уходит плавным градиентом в начищенный пол из белого дерева. Здесь нет картин и прочей утвари. Есть длинное зеркало в пол у выхода и широкий выдвижной ящик под кроватью с раскладным столиком в нём, книгами и иными учебными принадлежностями. В воздухе висит сладковатый запах яблок и корицы, но ненавязчивый, почти неразличимый. Сбоку от застеленной белоснежной шкурой северного бизона двуспальной кровати небольшая дверь, ведущая в ванную комнату. Она слегка приоткрыта, из-за неё доносятся плеск воды и приглушенное эхо двух голосов. — Я, чёрт возьми, так испугался… — капризно давит Кёнсу, дуя губы и скрещивая руки на груди. Он облокачивается на спинку наполненной тёплой водой ванны, чуть запрокидывая голову, чтобы пена не попала в глаза, пока Чонин намыливает его волосы. — Я думал, что ты собираешься утопить меня или что-то в этом духе… У тебя было такое страшное лицо. Ким хмыкает, дёрнув уголком губ и пытаясь подбородком задрать рукава рубашки чуть выше, потому что они снова развернулись и начали намокать. — Нет, правда, — подначивает принц, оборачиваясь через плечо, чтобы посмотреть на каменное выражение лица Чонина, — Ты бы смог убить меня? Я почти поверил, что смог бы… Чонин ведёт мыльными пальцами вдоль мягкой линии челюсти, отворачивая от себя чужую голову и затем слегка наклоняя её на себя. Он ловит чужой взгляд и выглядит непривычно сердито. Даже недовольное лицо Кёнсу не вызывает в нём желания улыбнуться. — Будешь ворочаться — шампунь попадёт тебе в глаза. — Да-да… Принц прикрывает глаза от наслаждения, когда снова чувствует чужие пальцы в своих волосах. То, как ласково Чонин перебирает их — это потрясающе приятно. Кёнсу чувствует себя маленьким изнеженным котёнком каждый раз, когда эти пальцы зарываются в его волосах. Даже мамины руки не способны дарить ему подобных ощущений. Для такого, оказывается, тоже нужен талант… Принц совсем размякает, начиная сползать ниже, но тёплый шёпот у уха отрезвляет его, заставляя вздрогнуть и выпрямиться: — Я начинаю смывать, — чужой голос низкий и пронимающий. Кёнсу хотелось бы иметь такой же, когда он подрастёт. — Ты же вымылся уже в других местах? Лицо густо краснеет, и принц резко одёргивается от парня в сторону, прикрывая ладошкой ухо. — Д-да… Конечно. Он смотрит сердито на мрачного Чонина. О чём он думает? — Ох, как бы ему хотелось пролезть в эту голову и всё узнать. — Ой-ой! — вскрикивает принц, зажмуривая глаза и прижимая к векам пальцы. — Воды, Чонин, воды! Смывай скорее…

***

— И всё-таки, — внезапно подаёт голос Ким, приземляя полотенце на голову сидящему на кровати Кёнсу, чтобы промакнуть его волосы. Он чуть приседает, стоя прямо перед ним, совсем близко. Так, что их коленки вплотную соприкасаются друг с другом. — Зачем ты вообще это сделал? Принц вздрагивает и поднимает на парня свои большие щенячьи глаза. Его острый взгляд смягчается. Он выглядит почти виновато. Но Чонин при виде этого только больше хмурит брови. — Не смотри на меня так, — с налётом обиды в голосе произносит старший, — Так просто я тебя не прощу. Я потратил весь день на твои поиски. Ты даже представить себе не можешь, как сильно я испугался… — …но я же не думал, что ты… — пытается оправдаться принц, но тут же замолкает, когда на него смотрят с неодобрением. — Молчу-молчу. Чонин тяжело вздыхает, продолжая проминать пальцами полотенце на голове мальчика. Его лицо становится немного более суровым, но брови заламываются к переносице с какой-то выразительной печалью. Кёнсу понимает, что накосячил… Чонин так тяжело дышал, когда они пробирались через сад к его дому, что казалось, что он вот-вот рухнет где-нибудь без сознания… Он был ужасно вымотан, ведь пробыл в Кангане несколько часов. Потому что думал, что Кёнсу прыгнул в реку… Но Кёнсу не прыгал в реку. Это Чонин так подумал. А он не хотел, чтобы Чонин подумал так. Или хотел… Он выбирал валун помощнее, такой, падение которого Чонин точно услышал бы. Не сказать, чтобы принц действовал осмысленно, но в нём кипело желание обратить на себя внимание Чонина… Его сознание травила мысль о том, как бы отреагировал младший Ким, если бы Кёнсу вдруг не стало… Он бы наверняка пожалел, что предпочёл бросить его здесь и уйти к своей китайской невесте. А какое бы у него было при этом лицо? Плакал бы он? Кричал бы? Или бы ему было всё равно? Кёнсу прокрутил эту мысль в голове за какую-то долю секунды и с яростью выпихнул валун со скалы. Но злость ушла на дно реки вместе с камнем, и принц совсем уж не ожидал того, что, вернувшись, увидит в реке ищущего его Чонина. И это оказалось довольно… приятно. Оказывается, этот язвительный самовлюблённый красавчик так сильно волновался за него… — Кёнсу почувствовал себя окрылённым этим мимолётным, ублажающим его эго, счастьем, но, когда тот без сил рухнул у берега, принц уже сам начал за него волноваться. Кёнсу ведёт глазами в сторону, стараясь не смотреть на Чонина. Уголки его губ ползут вниз, брови страдальчески заламываются, и он тяжело вздыхает, опадая вперёд головой так, что его макушка упирается прямо парню в живот. Чонин опускает руки с полотенца, но не уходит. — Чонин… — ноет Кёнсу. — Мне так жаль… Прости меня. Я так ужасно поступил… Я не хотел, чтобы с тобой что-то случилось. Просто у меня в голове помутилось и… Чонин, пожалуйста, не злись на меня… — Кёнсу. — точно от усталости выдыхает Чонин, усаживаясь на корточки и мягко проскальзывая пальцами под свисающее до колен полотенце, чтобы огладить тёплые нежные щёчки. Он приподнимает чужое лицо, стараясь заглянуть в него, но Кёнсу старательно отводит в сторону свои покрасневшие глаза. — Я догадывался, что ты не стал бы делать этого, но малейшая вероятность того, что это могло оказаться правдой, испугала меня до безумия. Я вспылил, увидев тебя у берега, но, на самом деле, я сам виноват, что так измотал себя. Но я правда благодарен тебе за твои извинения. Это значит для меня очень много. Принц всё же смотрит на него. Лицо Чонина столь разительно смягчается, словно перед ним сейчас совсем другой человек. Не тот даже, что пару минут ранее. Он видит своё отражение в чужих глазах, и это заставляет его смутиться. — И ты не будешь больше злиться на меня из-за этого…? — Нет. Не буду. — Чонин мягко улыбается и качает головой, вызывая улыбку и у Кёнсу. — Однако… — он выпрямляется и делает небольшой шаг назад. Выражение его лица приобретает какой-то хитрый, но очень свойственный ему оттенок. Медовые глаза сужаются в прищуре. Ким скрещивает руки на груди и чуть склоняет набок голову, роняя чёлку на лоб. — Мне чертовски любопытно, что именно сподвигло тебя так натужиться и столкнуть в воду камень? Я бы не назвал это чем-то естественным… Кёнсу хмурит брови в раздражении и откидывает в сторону полотенце. — Вообще-то я разозлился! — нападает он таким тоном, словно это самая очевидная вещь на свете. — Правда? — Чонин строит удивление, приоткрывая рот и хлопая в непонимании глазками. — На меня? Но что же я сделал…? — Ни… ничего. — неловкость ползёт выше, окручивая шею, подобно змее. Он отчего-то краснеет и искренне удивляется тому, насколько сильно учащается сердцебиение. Точно бы он натворил что-то очень-очень стыдное и оказался сейчас пойман с поличным. — Кто сказал, что на тебя…? — Если не на меня, то на кого? — Чонин мог бы показаться искренним в своём незнании, если бы широкая улыбка не сочилась бы этим его ядовитым самодовольством. Потому что он всегда читал Кёнсу, как открытую книгу, и сейчас уже наверняка давно это сделал. — Не знаю… — бурчит принц, в смущении ероша влажные волосы на затылке. — Ни на кого. Чонин выглядит каким-то до неприличия счастливым, и Кёнсу почти тошнит от этого. — Если продолжишь так сильно улыбаться, клянусь, твоё лицо однажды треснет.

***

117 год — год Серебряного медведя конец осени

Чонин всё же отдал приказ о том, чтобы Кёнсу перенесли в его покои. Гнев остывал весьма быстро после содеянного и оставлять наследника в холодном страшном помещении темницы не хотелось совсем. Сам он отнести его наверх не осилил решиться. Дотрагиваться до принца после всего казалось невыносимым… Той же ночью он не выдержал и отправился в лес, к Багряному озеру. Оно уже успело покрыться тоненькой корочкой льда от наступающих холодов, но Чонин с разбегу нырнул туда с головой. Хотелось забыться. Выкинуть из головы чужой плачь и стоны, выкинуть этот рвущийся голос, молящий прекратить. Но ничего, совсем ничего не помогало. Алкоголь не помогал тоже. — Он застрял в этом дне, полностью увяз в нём, как в смоле. Чонин замирает у дверей в собственную спальню и чувствует, как сердце замирает вместе с ним. Хочется распахнуть её с размаху и влететь внутрь, но… очень страшно. И он просто ходит, закусив губу, взад-вперёд по коридору, пока до его ушей не доносится болезненный стон по ту сторону стены. Не выдержав, он всё-таки врывается и спешно приближается к кровати с искренне буйным беспокойством в лице. Он видит Кёнсу впервые за несколько дней, и эта картина поражает Чонина отравленной стрелой в самое сердце. Наркотик выводится из организма принца очень медленно и туго, ведь прошли почти сутки после того, как эта дрянь попала в его кровь. Он совсем отощал, выглядит очень болезненно и жалко. Заплаканный, с припухшими глазами Кёнсу ворочается по подушке и продолжает скулить. Ему больно… Ему смертельно больно… Противоядие очищает организм от эмульсии, но мешает ему регенерироваться должным образом. Но Кёнсу сейчас так плохо из-за Чонина. Только из-за него. Если бы он сдержал себя… Если бы не позволил закипающей крови ударить в голову, Кёнсу было бы сейчас намного, намного легче. — Ужас… — шепчет Чонин, осторожно присаживаясь на кровати. Сердце дрожит и ноет. Смотреть на Кёнсу невыносимо, но отвести от него взгляд не получается вовсе. Чонин оглядывает неестественно-белое лицо внимательными тёмными глазами, полными страдания и тоски, приподнимает руку, чтобы убрать с влажного лба прилипшую чёлку, но замирает в сантиметре от прикосновения. Если бы он только мог… Если бы он обладал такой силой, которая позволила бы забрать все его страдания и боль… Если бы он мог оборачивать время вспять… Если бы он просто не сходил от него с ума так сильно… Всё было бы иначе. С самого начала всё было бы по-другому. Кёнсу выглядит так, словно смерть уже протянула к нему свои когтистые чёрные лапы. Она нависла над его хрупкой фигурой грозной серой тенью, она морозит воздух вокруг своим ужасом и словно насмехается над Чонином, который в своё время отдал всё, что смог, чтобы уберечь от неё принца, а сейчас сам любезно подтолкнул его в её объятия… — Поди прочь… — рычит Чонин, сжимая кулаки и зажмурившись. — Убирайся… Он сидит так какое-то время, напряжённый, натянутый, точно струна. А затем расслабляется, ссутуливается и роняет лицо в ладони, шумно вбирая носом воздух, точно стараясь прийти в норму. Наконец выдохнув, Чонин откидывает с принца одеяло. Его звериный взгляд касается кровавых разводов на белой простыне. Сердце больно замирает, глаза чернеют, дичают. — Кёнсу… — тихо зовёт он, но принц совсем никак не реагирует на это. Чонин прикусывает нижнюю губу, всё его лицо пересекает выражение рвущейся наружу раздирающей внутренности тоски. Он бросается вперёд, но, спохватившись, сползает на колени и рывком прижимается лбом к чужой груди: — Ах, Кёнсу… Мой милый, хороший мой… Будь то смерть или что-либо ещё… Я никому не отдам тебя. Кёнсу ноет от чего-то, Чонин укладывается щекой на груди, оглядывая лицо. — Что мне сделать, чтобы помочь тебе? Ким замечает, как дрожат чужие ресницы. Принц разлепляет глаза очень медленно и лениво. Морщит брови и резко ведёт головой, как от внезапной боли, и Чонин, заметив, тут же поднимается, нависая сверху. Принц роняет на него сухой, абсолютно бесцветный взгляд. Как если бы ему было совершенно всё равно. Но, скорее всего, после анабиоза он просто не может понять, кто перед ним и что вообще происходит. Чонин торопливо достаёт из кармана пузырёк с лекарством, что дал ему на следующее утро после случившегося молчаливый Ким Минсок. — Кёнсу, послушай меня, ты должен выпить это. — старается объяснить чётко, как ребёнку, Чонин, но Кёнсу по-прежнему выглядит слишком отстранённо. Он лениво моргает, его глаза стеклянны и бездумны. — Ты… в твоём состоянии тебе это необходимо. Он замирает, когда лицо напротив пересекает узнаванием. — Чонин? — вдруг спрашивает юноша. Его голос слаб и еле слышен, но Чонин действительно различает в нём интонацию удивления. — По… почему ты здесь? В чужих глазах Ким замечает капельку осмысленности, но она мутная, как у пьяного. — Кёнсу, — более строго произносит Чонин, — Я прошу тебя, ты должен выпить это лекарство. Оно поможет твоему организму регенерироваться, пока противоядие борется с эмульсией. Оно также действует как болеутоляющее… Пожалуйста, выпей. — Да… — хмыкает принц точно в усмешке, и Ким обращает внимание на то, насколько бледные и сухие его губы. — Обезболивающее мне сейчас, пожалуй, совсем не помешает. Он протягивает вперёд дрожащую руку, силясь контролировать движения, но ничего не получается. Во влажных глазах Чонина отблескивает огонёк прикроватного светильника. Его брови дрожат, губы поджимаются в тонкую линию, и он перехватывает чужую ладонь своей. Ладошка Кёнсу такая маленькая и тонкая, Чонин полностью обхватывает её, точно обнимая. — Твои пальцы такие тёплые… — бубнит принц, вяло улыбаясь. — Как печка… Ким понимает, что юноша бредит, но эти слова отдаются острой болью в его сердце. Он порывисто прижимается губами к тонким пальцам, укладывает бледную ладонь на своей горячей щеке, придерживая и согревая. Его всего хочется обнять, укутать теплом, как котёнка, и спрятать где-нибудь так, чтобы никто не смог добраться до него. — Кёнсу… — тянет греющим голосом Чонин, — Я помогу. Он отстёгивает пальцем свободной руки кнопочный колпачок от пузырька и подносит склянку к губам принца. — Открой рот… Кёнсу послушно разлепляет губы, опускаясь ровнее на подушку. Чонин осторожно вливает ему лекарство под язык и нежно гладит руку, по-прежнему прижимая её к своей щеке. — Глотай. Принц тяжело сглатывает, приподнимая голову. — Надеюсь, оно вскоре подействует, — тут же бурчит он, облизнувшись и опустившись обратно в подушку. С совершенно непринуждённым видом. — Чувствую себя так, словно по мне стадо бизонов пробежало. С чего бы это… Чонин вздрагивает, как от разряда. Догадка бьёт в голову очень резко. Он хмурит брови и неторопливо поднимает глаза на Кёнсу… А что, если…? Это ведь невозможно, да? — Господи, — фырчит принц, покосившись на Чонина и закатив от увиденного глаза. — Почему ты такой слащавый? — его лицо кажется слегка раздражённым, но вполне спокойным. — А это что? — он ведёт ладошкой к подбородку, оглаживая кожу. — Щетина? И щёки впалые… Выглядишь ужасно. Тебе нужно лучше следить за собой, великий сердцеед. Но ведь Учитель сказал Чонину, что это невозможно… — Кёнсу, ты… — Чонин поднимается, усаживаясь на кровати, чтобы посмотреть ему в лицо. — Ты… — Да что с тобой? — Кёнсу отворачивается в сторону, словно смутившись. — Неужели стыдно стало? А я не прощу тебя… Чонин меняется в лице, мрачнея. Ему кажется, что он может понять, что происходит, но в то же время он совсем ничего не понимает… — Как ты мог? — бледные губы дрожат, глаза краснеют, наливаясь слезами, и Ким пугается этого, как ничего более. — Как ты мог поступить так со мной? — Кёнсу, — он снова утыкается лбом в его грудь, тяжело всхлипнув, — Я ничего тебе не сделаю больше… Я клянусь… Я позволю тебе убить меня, если я в самом деле когда-нибудь ещё попытаюсь… — Это что, смешно, по-твоему? — перехватывает принц, — Мама сказала, что ты сбежал. Мама сказала, что ты покинул Корё навсегда. Я думал, что больше никогда тебя не увижу… Ты ужасен, Чонин. И как у тебя только совести хватило вернуться после того, как оставил меня? Чонин чувствует, как замирает в груди сердце. Оно тяжёлое, точно каменное, прибивает его к земле этой нещадной болью. Это же невозможно… Он не мог… Не должен был… Но Кёнсу плачет сейчас как ребёнок, бьёт его по спине ещё слабой рукой, без намерения причинять боль. И в его надсадных «ненавижу» на самом деле ненависти нет…