Royal emblem

112 год — Священное тысячелетие середина зимы

У Чонина раскосые, продолговатые глаза, с лёгкой поволокой глубокой томной грусти. Они кажутся беспросветно чёрными в полумраке, но Кёнсу знает, что на самом деле они светлые, орехово-медовые, обрамлённые тонкими шоколадно-карими кольцами. Они блестят, и в зрачках он чётко видит отражение своего лица. Удивлённого, почти испуганного. Чонин смотрит прямо на него. Только на него. Его ресницы дрожат, его губы приоткрыты. Он похож на маленького ребёнка со столь несвойственной ему растерянностью в лице. У Кёнсу отчего-то очень больно ёкает в груди, застывая камнем. Хочется схватиться рукой за сердце и сдавить. Сжать со всей силы. Разве может быть Чонин виноват в этом… Вовсе нет. Конечно, нет. Кёнсу смотрит на парня перед собой, на парня, которого знает так много лет, — всю жизнь, но сейчас… в это мгновение видит его словно лишь впервые. Во всяком случае с этой его стороной принц едва ли был знаком. Он видел Чонина разбитым и раньше, но никогда, казалось, сам не становился этому причиной, оттого эти глаза — искрящие юношеским пламенем страстей, но так глубоко насквозь пропитанные совсем какой-то нечеловеческой преданностью -, никогда не задевали столь сильно струн его собственной души. Слепой, немного черствой, но живой. И сейчас Чонин стоит здесь из-за него… Его серьёзный пленительный взгляд направлен на него, он цепляется, сковывает движения. Мешает дышать. Не даёт сердцу биться… Кёнсу никогда прежде не ощущал, насколько сильно Чонин нуждался в нём… Он не замечал… И не слышал… В ушах дымчатая плёнка, укрывающая от посторонних звуков. Глаза сфокусированы на Чонине. Разве есть кто-либо, что-либо ещё в этом мире? Кёнсу кажется, что он действительно забывает обо всём, потому что он совсем не замечает, как его грубо дёргает за руку стоящий всё это время рядом Тангун. — Кёнсу, — строго обрывают над ухом, крепче сжимая пальцы на плече. Принц вздрагивает, как от холода. Тонкие края мутной сферы, объединившей его с Чонином в общую на двоих вселенную, начинают таять словно лёд под июльским солнцем. Черты лица старшего брата приобретают узнаваемые черты, но всё ещё размыты… Кёнсу смотрит на него очень растерянно, как если бы это был совершенно незнакомый ему человек. Тангун бросает ядовитый взгляд в сторону Чонина, а затем сильнее дёргает брата за плечо, силясь сдвинуть того с места: — Я сказал: пойдём! — Кёнсу… — тут же окликает его Чонин. Принц замирает, шаркнув ногой по уличному камню. Тангун цокает в раздражении, собираясь что-то сказать, но его опережают: — Кёнсу, послушай… — голос дрожит, он совсем другой, он пробирает до мурашек, от него пересыхает в горле… — Я не очень хороший человек, это верно… Чонин усмехается, его беспокойный бархатный и словно ласковый взгляд направлен прямо на младшего принца, а печально изломанные брови делают его образ совсем беспомощным. — Я могу быть упрямым, раздражающим, жестоким… Я могу говорить и делать ужасные вещи, но… Кёнсу чувствует, как больно ноет сердце в груди, как оно стонет и разрывается, стоит ему поднять глаза с земли и посмотреть на Чонина. На босого, в тонкой просвечивающей рубашке в этот жуткий холод… Он стоит, он смотрит на него так трепетно и печально, как смотрит лишь в редкие моменты глубокой тёплой нежности, до которой Кёнсу в силу возраста был до сего момента так слеп и глух… Но ему четырнадцать, он не видел Чонина полгода, и сейчас в самом деле начинает что-то понимать… — …Кёнсу, я так безумно… — он слегка подаётся вперёд, сжимая кулаки, и принц видит оголённые мышцы его загорелых рук. — Я столь безумно влюблён в тебя, я совсем не могу это контролировать… — Замолчи, Чонин! — злится Тангун, снова пытаясь заставить брата двинуться с места, но Кёнсу прирастает к земле столетним дубом и глаз ошарашенно распахнутых свести не может. Чужие слова врезаются в сознание очень остро, пронзая насквозь самурайским мечом. Замерев на мгновение, сердце бьётся в груди совсем озверевшее, глухо пульсирует в ушах, подгоняя краску к бледному лицу. — Я хочу, чтобы ты знал, — игнорируя, продолжает Чонин, цепко поймав глазами взгляд Кёнсу. — Что бы ни случилось… — он говорит размеренно, негромко, едва не шепотом, — куда бы ты ни пошёл… я всегда буду стремиться к тебе… Будь то край земли или ад, я последую за тобой… Я найду тебя. Я украду тебя и спрячу. Потому что, Кёнсу, ты знаешь, я нехороший человек… А эта одержимость будет со мной до самой смерти… И даже после моя душа всегда будет нуждаться в твоей душе… Кёнсу холодно… его берёт озноб… и жарко одновременно. Так жарко — в груди всё пылает. Отчего так неспокойно… Отчего так горько… Он смотрит, не двигаясь, на Чонина, и его дыхание дрожит, а в глазах замирают слёзы. Откуда? Почему слёзы… Он вдруг так ясно представляет, что Чонин… Этот обольстительный, коварный, хитрый, одинокий и несчастный Ким Чонин… Тот самый парень, изводивший его столько лет, спасавший его, так жарко обнимавший… Этот парень с невероятно тёплым телом, с неподдающейся описанию горячей душой… Неужели придёт тот день, когда он покинет его? Он ведь и в самом деле может умереть… Это случится сегодня или завтра… или, может быть, через месяц… так или иначе, это произойдёт… Чонин занимается опасными вещами. На его теле полно разнородных ран, и только пока они не имеют последствий… Отчего-то именно это пронимает Кёнсу сильнее всего прочего, но он не успевает ничего сказать, не успевает прийти в себя, как брат с силой и шипящим «пойдём» хватает его за предплечье и уводит прочь. Прочь от Чонина… который ещё долго простоит там на холодном камне у пустого фамильного дома, прежде чем уйдёт с неизвестным старцем, чтобы никогда сюда не возвращаться. А Кёнсу… А Кёнсу больше не вспомнит о нём…

117 год — год Серебряного медведя конец осени

Мерный стук часов. Время то ли бежит, то ли стоит на месте, но теряет границы и очертания, размывается, превращаясь во что-то невнятное. Настойка Минсока действует быстро, оттого Кёнсу обмякает в объятиях Чонина уже на десятом «ненавижу», а после спит очень крепко, не просыпаясь в течение нескольких дней. Хилер, явившийся вечером второго дня, объяснил это тем, что организм его ослабел от невозможности нормально регенерировать, от чего принц впал в столь длительный сон. А Чонин, напротив, едва ли сомкнул за всё это время глаза. Бессонница стала для него чем-то совершенно обыденным, перестала раздражать… Ведь из головы всё никак не выходило то состояние, в котором он застал Кёнсу после пробуждения. Отвратительные синяки, все эти незаживающие ссадины на мягкой белой коже — всего этого словно и не существовало для мужчины на фоне того выражения лица, которым принц встретил его, едва очнувшись… Той странной, замыленной осмысленности в чёрных глазах… Маленькая, затухающая искорка узнавания среди остывшего тёмного угля… Искорка, ради которой Чонин отдал бы многое…

***

— …При отравлении эмульсиями высокого разряда могут возникать подобные синдромы, — Минсок убирает ладонь со лба принца и прячет руки в карманы брюк, — Жара нет, уже хорошо… И он смотрит на Чонина, сидящего прижавшись спиной к кровати. Тот весь серый, осунувшийся и мрачный. Его острый орлиный взгляд направлен в пол, брови нахмурены. Хилер хмыкает, понимая, что его совсем не слушают. — Чонин, — он присаживается рядом на корточки, укладывая ладонь на чужое плечо, чтобы обратить на себя внимание. — Ты же знаешь, всё не так просто… У Чонина глаза чёрные, слегка безумные, он смотрит ими на Минсока и давит кислую, почти злобную ухмылку, а затем шепчет севшим голосом: — Он вспомнил меня. — Нет, не вспомнил. — холодно перехватывает лекарь. — Не вспомнил, Чонин. Это обрывок эмоций, всплывший вследствие воспалённой нервной системы. Когда он очнётся в следующий раз, он забудет об этом. И вряд ли когда-либо вспомнит вновь. Больные. Жестокие слова. Эта мерзкая действительность, что скребётся острым ногтем по не запёкшейся ране… — Но почему… — кривится, точно от боли. Временами Чонин так безумно сильно похож на ребёнка в своём искреннем печальном удивлении, что Минсоку даже становится его совсем немного жаль. И в столь редкие моменты так трудно поверить в то, что этот самый человек на самом деле способен на ужаснейшие поступки… В такие секунды видится лишь мальчик, несмышлёный подросток, неспособный справиться в одиночку в битве против жестокого мира, с которым ему пришлось столкнуться так несчастно лицом к лицу… Минсок чешет кончит носа и слегка морщится, — как и всякий раз, когда не совсем понимает, как нужно правильнее среагировать: — Я, однако, совсем не понимаю, что дадут тебе эти воспоминания. Даже без них он всё тот же… Чонин в ответ как-то горько усмехается и прикрывает ладонью лицо. — Вовсе нет… Ты не прав. — его губы изогнуты в странном подобии улыбки. — Он другой. Как он может быть тем же Кёнсу, когда в его прошлом нет меня… — Но смерть долгов не возвращает. Ты знал это. — Я знал, — Чонин слегка повышает голос, запрокидывая голову и прикрывая глаза. — Но и подумать не мог, что это станет для меня столь страшной мукой…

***

Минсок, конечно, как и в иной раз, был абсолютно прав. Искра потухла, не дав Чонину и шанса на то, чтобы раздуть её хоть немножко… Теперь ему виделось нечто невероятно жуткое, нечто по-настоящему страшное в том, что Кёнсу в самом деле никогда не вспомнит его. Однако, будь у него шанс вернуться в тот злосчастный день пять лет назад… будь у него даже тысяча возможностей… он поступил бы точно так же… Зная последствия, зная, насколько тяжело всё это ему дастся… Он всё равно сделает так же. Снова и снова. Это чёртова петля, из которой им ни за что не выбраться… Да, Кёнсу забыл его… но по крайней мере он жив… Чонин может слышать его голос, может видеть его лицо, чувствовать тепло его кожи и стучащее в груди сердце… такое горячее… Как бы он жил, не имея возможности когда-либо встретиться с ним вновь… Ну и что, что, очнувшись, принц забился в страхе в дальний угол кровати? Ну и что, что проклинает его… ну и что, что боится? Разве это имеет какое-либо значение? Разве это должно хоть как-то волновать… Не должно. Чонин едва ли волновался об этом, когда Кёнсу оказался здесь. Всё, о чём он думал, — лишь то, что принц наконец-то рядом. Что он наконец-то так близко… Но сейчас… Сейчас… Почему сейчас всё по-другому? Люди — жадные, ненасытные существа, и Чонин вполне ясно понимает, чувствует неутолимую тягость, потребность в том, чего ему никакими силами не вернуть. Сейчас всё это его действительно волнует. Боль, которой не должно быть, прожигает сердце изнутри, когда он видит эту яркую, яростную ненависть в чужих глазах. — Уходи… — дрожащим голосом давит принц, в очередной день застав Чонина рядом у кровати. — Прошу тебя, оставь меня в покое… Всё это не имеет значения. Пока он жив. Пока он здесь. Ничто не имеет значения… Возможно, он только успокаивает себя… Возможно… Так или иначе он совершил нечто непоправимое. И вряд ли Кёнсу когда-либо сможет ему это простить… — Убирайся! — кричит принц спустя ещё несколько дней, — Проваливай! Ненавижу тебя, выродок проклятый! Просто сдохни! Сдохни! У Чонина голова тяжёлая, чугунная, и каждое слово Кёнсу отдаётся в ней точно ударом била по колоколу. Звонко, грузно, больно… Расходится по жилам холодной водой, убивая пламя. … И одним утром внутри словно что-то щёлкает. Взгляд проясняется, глаза приобретают характерный ему металлический отлив. Он словно трезвеет, выпрямляется в спине, изгибает свойственно себе бровь, и смотрит куда-то поверх Кёнсу, избегая контакта. Удушливое чувство усталости сковывает ему грудь неподъёмными цепями. Он так ужасно замучился. Никаких сил не остаётся… Возможно, в будущем он пожалеет об этом, и, если не сейчас, то никогда больше… — Хорошо. — вкрадчиво, низким голосом. — Я уйду. Кёнсу замирает, всё так же прячась от мужчины за выставленной перед собой подушкой. Ха, в этом нет смысла. За всё время, что Чонин приходил, он ни разу даже пальцем к принцу не притронулся. А при желании никакая подушка не стала бы ему преградой… Однако это едва ли не единственное, чем Кёнсу может себя защитить. Глаза встречаются на долю секунды, а после Чонин уводит взгляд чуть выше, к растрёпанным чёрным волосам на самой макушке и холодно хмыкает. — Послезавтра я уезжаю на север. Меня не будет здесь недели две. Он стоит так ещё какое-то время в желании убедиться, что до воспалённого сознания принца дойдут его слова, а затем разворачивается тучной тенью, запахивает свою чёрную мантию, но прежде чем скрыться за дверью роняет сухо и безжизненно: — Даст Бог — больше не свидимся. Прощайте, ваше высочество. Кёнсу не сразу понимает значения этих слов, но Чонин и в самом деле больше не приходит к нему. Не приходит ни через день, ни через два, и только на третий день принц осознаёт, что мужчина действительно уехал, и это, возможно, его единственный шанс… — …Прошу тебя, — ноет Кёнсу, стоит Минсоку вновь явиться к нему на осмотр. — Умоляю, помоги мне. Я погибну здесь, он погубит меня… Это шанс… Хилер цокает в раздражении и швыряет в тазик с раствором только что снятый с чужого лба компресс. — Ты понимаешь вообще, о чём меня просишь? — не выдерживает лекарь. — Если Чонин узнает, он… Послушай, он ведь всё равно поймает тебя, слышишь? Он найдёт тебя. Побег от него это так бессмысленно… Это такая чушь… Кёнсу смотрит на сердитое лицо Минсока и чувствует, что сейчас разревётся. Неужели он в самом деле не поможет ему? Неужели, видя всё это, зная, что произошло, он всё равно откажется? — Но я не могу… Я не хочу… — не унимается принц. — Неужели я в самом деле сделал что-то настолько плохое, чтобы заслужить всё это? Даже если мой отец и в самом деле был монстром, я никогда не делал ничего подобного… Я обычный человек, я хочу жить… Минсок, прошу тебя… Умоляю… У Минсока жалость в глазах, совестливая беспомощность, но всё, что он может сказать — лишь удушливое: — Прости… У Кёнсу дрожат губы, он еле сдерживается, чтобы не разреветься, как маленький ребёнок. Ведь сейчас Минсок — единственный, кто может помочь ему. Он его единственная ниточка к спасению… — Прости, Кёнсу. — но он торопливо складывает в сумку все свои скляночки, чтобы скорее уйти. — Я, правда, не могу. — Н-нет… — стонет принц, когда хилер спешно удаляется в сторону двери. — П-постой, не уходи! Что-то внутри лопается, и он начинает плакать. — Не уходи-и-и… Минсок замирает на долю секунды, крепко сжав пальцами ручку двери, но, спохватившись, быстро скрывается в коридоре. Глухо хлопает дверь, звучит замочный щелчок, и Кёнсу садится на кровати, утыкаясь лицом в скомканное одеяло и начинает кричать. Он кричит, слоняется по комнате всю ночь, ревёт, психует, раскидывает вещи. В момент ему даже хочется спрыгнуть с башни и покончить уже наконец со всем этим дерьмом, но и дверь в комнату с балконом заперта. — Как предусмотрительно. Когда слёзы заканчиваются, и остаётся лишь какой-то странный осадок, невнятное смирение, приходит понимание, что вряд ли ему действительно удастся покинуть это место. Сейчас или когда-нибудь позже… Вряд ли. Ему никто не поможет. Его никто не спасёт. Эмоции сменяются апатией. Он ложится в кровать и не встаёт следующие несколько дней. Минсок регулярно навещает его, приносит еду, спрашивает о самочувствии. Кёнсу не смотрит на него, кидает только сухое «нормально» и отворачивается, до носа накрываясь одеялом. Ещё несколько дней хилер просто сидит рядом, ни о чём не спрашивая, но глубоко задумавшись о чём-то. И одним утром приходит совсем какой-то взволнованный, кидает принцу в ноги крупную набитую в натяг тканевую сумку и выдаёт суровым приказным тоном: — Вставай. Кёнсу совсем никак не реагирует на это, только морщится слегла и глубже утыкается носом в подушку. Хилер фыркает в раздражении, хватает принца за предплечье и с силой вытаскивает из-под одеяла. — Вставай, говорю! Пока не передумал… Кёнсу садится на кровати, потирая с недовольным видом кожу на руке, за которую его только что тянули, а затем смотрит с ленивым любопытством, как Минсок начинает рыться в этой самой сумке. — Вот. — выдаёт он, протягивая принцу стопку одежды. — Тёплые вещи. На улице холодно. Так что надень обязательно. Кёнсу хмурится в непонимании, с минуту молча наблюдает и всё-таки решает уточнить: — Что происходит? Минсок роняет на него секундный взгляд и сразу ныряет в сумку обратно. — Поверх наденешь одно из пальто Чонина, здесь в шкафу. Ещё я положил норковую шапку, варежки, немного еды и воду во фляге… На пару-тройку дней должно хватить… — Минсок…?! — несдержанно вскрикивает принц. Врачеватель снова поднимает на беспокойного юношу свой уставший, слегка раздраженный взгляд, но в целом выглядит намного более возбуждённым чем обычно. — Сейчас или никогда, Кёнсу. Я хочу тебе помочь. — Что…? — у принца в голове каша, простое с простым всё никак не хочет сложиться, поэтому чужие слова вгоняют его в ступор, заставляя шестерёнки в голове со скрипом зашевелиться. И когда картинка в голове срастается наконец во что-то более-менее ясное, Кёнсу выдаёт, спохватившись: — Минсок…! Но что будет с тобой? Хилер жмёт плечами с таким видом, будто для него это сущий пустяк. — Об этом, дорогой мой друг, тебе нужно было думать прежде чем слёзно умолять меня о помощи. Сейчас же в этом нет смысла и… — Минсок! — злобно обрывает Кёнсу. Удивительным образом, почти столь же сильно, насколько принцу хотелось отсюда сбежать, ему нужно было убедиться и в том, что с Минсоком в итоге всё будет в порядке… В конце концов, врачеватель даже пошёл на то, чтобы помочь ему… — Да не кричи ты. — рычит хилер, поморщившись. — За себя побеспокойся, а я не пропаду. — Так… — он внимательно оглядывается по сторонам и вдруг хлопает рукой по стопке одежды, заглядывая прямо в полное смятения лицо принца. — Переоденься в это. Если захочешь ещё что-то взять с собой, имей в виду, что идти придётся долго, так что не перегружай сумку. В принципе, я положил тебе всё необходимое. — Д-да… Хорошо. — невнятно давит юноша, всё ещё ясно не осознавая, спит ли он сейчас или на самом деле собирается сбежать. Минсок кидает короткий взгляд на напольные часы, вот-вот пробьющие одиннадцать, и снова оборачивается на принца. Он укладывает ладонь на худую ссутулившуюся спину Кёнсу в явном желании подбодрить и слегка улыбается, поймав чужой взгляд. — Я приду к тебе в час. Будь готов к этому времени. Затем он неспешно поднимается и задирает руки вверх, потягиваясь. Выглядит всё это так, будто происходящее кажется ему чем-то забавным. Либо он просто пытается создать такую видимость… — А как же… — уточняет принц, —…ребята Чонина? Мы так просто выйдем отсюда? Хилер Ким щурит свои смешливые глазки, и улыбка ползёт тонкой ниточкой по его губам. — О, об этом уж я позаботился. Кёнсу так и не успевает спросить, как именно Минсок «позаботился» об остальных «обитателях» замка, так как тот сразу скрывается за дверьми в коридор, напомнив лишний раз про время. И, долго не раздумывая, принц вскакивает с кровати, бежит в ванную, умываясь на скорую холодной водой, и торопливо один за другим натягивает на себя слои принесённой Минсоком одежды. Брать ему с собой отсюда по большому счёту нечего, поэтому собирается принц быстро, а после сидит на краешке кровати, трясёт ногой и каждые три секунды поглядывает на время. Когда Минсок наконец-то появляется, Кёнсу нетерпеливо подрывается с кровати, поправляя на плече узелок. Сердце бьётся в груди очень быстро, волнительно, и коленки дрожат. Неужели ему в самом деле удастся отсюда сбежать… Врачеватель оглядывает принца с ног до головы со свойственной себе вдумчивостью и, вопреки всем ожиданиям, защёлкивает изнутри дверной замок. На вопрос, отразившийся на чужом лице, Ким вздёргивает брови и чуть ведёт головой. — На всякий случай. — с этими словами он проходит к высокому шкафу в самом углу, чтобы выудить оттуда пару красивых расшитых серебристыми узорами унтов, — принадлежащих, несомненно, Чонину, — и бурую средней длины дублёнку. Кёнсу по-прежнему ничего не понимает, а то, что происходит далее, и вовсе не может себе объяснить: хилер отдаёт ему поживу, приказывая одеться; проскальзывает к кровати, с натугой упираясь ладонями в царгу и… по-видимому силится сдвинуть этот массивный предмет мебели с места… Выглядит это весьма занятно, поскольку огромное чониново ложе с резными колоннами в конструкции под балдахин, наверняка, весит непомерно много, и кому-то столь крохотному, вроде Минсока, нипочем эту дуру с места не сдвинуть. — Что… — всё-таки подаёт голос Кёнсу, подходя ближе, — что ты делаешь? Минсок не отвечает, бурчит что-то невнятное себе под нос, краснеет от натуги… и в следующее мгновение царга с треском отваливается, звонко ударяясь об пол. Принц наблюдает за происходящим со смесью шока и смятения. Хилер тяжело выдыхает, слегка отходит в сторону, и тут Кёнсу замечает что-то похожее на деревянную ручку инкрустированную в боковину кровати. Принц не успевает уцепиться за какую-либо догадку, поскольку Минсок почти сразу хватается за эту «ручку» и с усилием тянет её на себя до звучного щелчка. Судя по тому, что следует далее, это оказывается рычаг от какого-то довольно любопытно устроенного механизма: половицы начинают гудеть и вибрировать, из-под ног доносится тонкий высоко-частотный писк, и в следующую секунду, дёрнувшись, кровать с гулом медленно отодвигается в сторону стены влево. С невольно приоткрывшимся ртом Кёнсу прослеживает за ней взглядом вплоть до того, как та резко останавливается в считанных сантиметрах от зеркала, того самого, в которое некоторое время назад Чонин заметил прятавшегося под кроватью принца. Взгляд скользит вдоль гусеничных дорожек, по которым двигалась кровать, и останавливается на крупном металлическом кольце в полу. Минсок резво оказывается рядом, тянет за него, с усилием откидывая запрятавшуюся в половицах дверь, чуть не падает на ровном месте и тут же оборачивается на замершего в детском удивлении Кёнсу. Всё это время прямо под ним находился выход из башни. Тайный выход. Под кроватью Чонина. — Обалдеть… — восторженно охает принц, никогда прежде подобного не видевший. Да, дворец тоже был напичкан немыслимого количества тайниками, комнатами и проходами, скрытыми за шкафами или даже под обоями, но никаких рычагов с механизмами, двигающими кровати или что-либо ещё, у них не было. Или, по крайней мере, Кёнсу об этом не знал. — Запасная лестница на случай вторжения. Внизу тоннель, ведущий к северной части леса. — поясняет Минсок. Кёнсу осторожно проходит ближе, заглядывая во тьму стремящейся вниз лестницы. — Ни зги не видно… — Дальше пойдёшь один. — мирно заключает врачеватель, присев над полом. — Так что послушай внимательно. — убедившись, что принц слушает, парень продолжает говорить. — Спускаешься до самого конца, внизу будет дверь, ведущая в туннель. Туннель проходит практически до самой границы северной долины. Выходишь из него и идёшь прямо на север. Я положил тебе компас на всякий случай, он в заднем кармане, так что не заблудишься. Когда дойдёшь до опушки, останутся считанные пара километров до лесопилки. Там работает много южан из Корё, так что, если не будешь кричать направо и налево о том, что ты кронпринц, они обязательно помогут тебе. Будь бдителен, — граница пролегает по дикой территории, так что вполне можешь напороться на волков или гулов. На этот случай я положил тебе в сумку пистолет с кинжалом. Это, конечно, не сильно поможет тебе, но лучше, чем ничего. В целом до границы от тоннеля пешком добираться чуть меньше суток, но для сна, если приспичит, по возможности ищи места повыше. Кёнсу сглатывает, услышав про гулов. Ведь, в самом деле, он совсем позабыл о том, что ему придётся идти через дикую местность древних западных лесов. Если на восточной стороне Деления уже совсем не осталось мест обитания тварей, то в западных лесах, он слышал, водится множество видов плотоядных ещё времён Первого поколения. Вроде гулов… Гулы по большому счету это те же волки, только крупнее раза в три и охотятся поодиночке. Минсок замечает изменения в выражении чужого лица и хмыкает с долей насмешки. — Что, неужто передумал? Кёнсу серьёзно задумывается о том, что же всё-таки страшнее: Чонин или гул… — Ты смотри. Отступить не поздно. — С тобой точно всё будет в порядке? — резко сменяет мысль принц, понимая, что ни за что на свете не решится на то, чтобы здесь остаться. Минсок выглядит апатично, как если бы происходящее совсем его не волновало, хотя Кёнсу видит в этом жесте милосердия что-то очень жертвенное, сродни самоубийству. Страшно подумать, что может сделать с ним Чонин, когда узнает… — А не должно? Кёнсу смотрит на него очень жалобно, точно малыш. Не описать словами, насколько сильно его тронуло, что Минсок всё же решился помочь. Остаётся верить, что врачеватель знает, что делает, в ином случае принц всё же сомневается, что ему хотелось бы становиться причиной, по которой этого парня подвергнут каким-либо пыткам. — Не смотри на меня так. — фыркает Минсок, закатив глаза. — Нет у Чонина такой власти, чтобы что-либо сделать со мной. Я присяги не давал, ничего не подписывал, да и он в некотором роде, можно сказать, зависит от меня, так что, как бы сильно он ни злился… — Господи Минсок! — вспыхивает принц и порывисто загребает медика в свои крепкие объятия. — Не представляешь, как сильно я благодарен тебе. Как только вернусь домой, буду готов сделать для тебя всё, что угодно. — Будь осторожен.

***

Чонин прибывает в замок воскресным вечером. Осанистый, гладковыбритый, но заметно похудевший. Он ступает по каменной кладке тяжёлым глухим шагом, глубоко погружённый в свои мысли. Неслышной тенью за ним следует Ифань. Хмурое сероватое лицо становится более мрачным, а взгляд сердитым, когда на него нападают со всех сторон, стоит лишь пересечь порог каминного зала. — Босс… — Босс! Он раздражённо шипит, приподнимая ладонь в приказном жесте замолчать, а после проходится усталым взглядом по окружившим его остолопам. Звучно цокнув, мужчина разминает шею и неспешно движется по направлению резного деревянного кресла у камина. Парни хвостом пробегают за своим дражайшим боссом, выстраиваясь идеально ровным полукругом позади, когда Ифань снимает с Чонина пальто, и тот тяжеловесно валится в кресло. Чонин злой и уставший. Он перекидывает ногу на ногу, роняя набок голову, перегруженную мыслями. И никто бы в самом деле не решился сказать ему это сейчас, однако, кажется, если сделать это позже, будет гораздо хуже, поэтому, глубоко вдохнув, Мёнсу смело делает шаг вперёд и уже не так смело выдаёт своё дрожащее: — Босс, принц… он… сбежал… Чонин поводит головой в сторону звука, словно бы не разобрав, кому именно принадлежит этот голос, и, мелко передёрнув плечами, откидывается на спинку, прикрывая глаза. — И что? — произносит сиплым голосом спустя небольшую паузу, — Куда бежит — туда ему и дорога. — Но… — давится Мёнсу, совсем не ожидавший подобной реакции. Чонин бросает на бедолагу свой убийственный взгляд, и юноша понятливо кивает, отступая назад. Однако расходиться никто, как видно, не собирается, и мужчина уже смиряется с тем, что придётся просить Ифаня устроить разгон, но его мысль резко обрывается, когда на всё помещение раздаётся знакомый до боли низкий голос: — А ведь волчий сезон. — со скучающим видом уточняет Чанёль, усевшийся в ребячливой позе прямо на нижних ступеньках ведущей наверх лестницы. Все разом оборачиваются на него, ведь едва ли кто-то вообще был в курсе, что Северный пёс тоже здесь. Однако Чонин на это явление не реагирует совсем. Ни единый мускул на его лице не содрогается при звуке чужого голоса. — Полагаю, — в заискивающей манере продолжает свою балладу Чанёль, — даже в лучшем своем состоянии принц едва ли способен справиться с волком. А, если вдруг наткнётся на гула? Уууу… Его… — он перекатывает между пальцами подсолнечное семечко, случайно обнаруженное в кармане, а после сжимает его, звучно щёлкнув кожурой. — …думаю, его просто загрызут. — Думай столько, сколько тебе заблагорассудится, Чанёль, — нехотя реагирует Ким, — но делай это молча и по возможности не здесь. — Как скажешь. — хмыкнув. — Но неужели тебе совсем-совсем его не жаль? Тут Чонин не выдерживает, стреляя ядовитым: — Плевать… Чанёль прыскает в насмешке. — Ой ли? — Чанёль. — злобно роняет Чонин, поднимаясь с кресла, чтобы обернуться и посмотреть в глаза этому кретину, который своим присутствием, в общем, как оно обычно и бывает, совсем не способствует сглаживанию обстановки. — Какого чёрта тебе вечно надо от меня? Я сказал, что всё прекрасно. Просто скройся уже. Он похож на разозлённого быка с этими красными глазами и вздувающимися злостью ноздрями. Он смотрит на Чанёля острым ненавидящим взглядом, как если бы Пак являлся причиной всех его бед. Чанёль смотрит в ответ почти безразлично с играющей безмятежностью пару мгновений, но потом не выдерживает. Жмёт плечами, поднимается на ноги и достаёт из грудного кармана пачку сигарет с маленькой костяной зажигалкой. — Твоё дело… — и это в самом деле звучит так, будто ему плевать. Он поджигает сигарету прямо здесь, хотя прекрасно знает, что Чонин терпеть не может запах табака в закрытом помещении и бесконечное множество раз просил друга так не делать. Тем не менее он делает. Он затягивается и смотрит прямо на Кима, внимательно отслеживая реакцию чужого лица. А потом вдруг ухмыляется незатейливо и отворачивается. — Но кто знает, — выпустив облачко дыма сквозь уголок сжатых губ, парень заглядывает через большое окно напротив во тьму вечернего сада. Лицо его выглядит небывало серьёзным, взгляд холоден и сосредоточен. — Возможно, уже сейчас где-то на пути к северной границе голодная волчья стая потрошит его худосочную тушку. — Подумаешь, досада. — он давит неестественно милую, почти безумную ухмылку и снова смотрит на друга. — Ты прав. Он заслужил всё это. Чонин глядит в ответ красными, усталыми глазами. На губах — звериный оскал, а тяжёлые веки изогнуты под весом нахмуренных бровей. Чанёль только провоцирует, и он прекрасно это понимает, но внутри отчего-то всё кипит и вздымается адским пламенем… И он вряд ли сможет сдержать его выброс…