Чистое сердце

Не всегда все было так, как сейчас. Я, конечно, не застал то время, когда не было еще этих милдомов, да и то, когда закрывали не всех, а только самых трудных, давая им время перевоспитаться до совершеннолетия, не застал. Но так когда-то было, и оттого, что я это знаю, нередко меня начинает грызть тоска по тем временам, когда я еще не родился. Такая шизофреническая ностальгия. Домой мне, по правде говоря, никогда не хотелось. Ну, может быть, только поначалу, резкую смену обстановки я воспринял очень остро и болезненно, но любая боль со временем проходит, и, подобно если не всем, то многим, я привык. Положа руку на сердце, в Доме Милосердия было не так уж плохо. Я скучал по родителям, а больше, пожалуй, ни по чему не скучал. Вообразите на минуту жизнь человека, который каждый миг осознает, что может быть схвачен, и вы меня поймете. Когда самое страшное уже произошло, страх отступает, приходит спокойствие. В отличие от меня, взор моего друга Януша был прикован только к тем кускам мира по ту сторону забора, которые можно было увидеть через ограду. А разглядеть удавалось немногое: милдом традиционно находился за городом, он и прилегающая к нему территория, по сути, сами являлись небольшим городком. Вокруг было поле, за полем лес. Те, кто попал сюда в раннем детстве, наверное, и не могли представить, как снаружи все устроено. Нет, конечно, мы смотрели фильмы, читали книги, даже учили законы и правила дорожного движения, но все это даже мне, прожившему вне милдома девять лет, казалось какой-то... Сказкой, что ли. Фантастической повестью о мире, которого нет. Может, и правда нет, думалось мне иногда, и в эти моменты меня посещали одновременно тупая боль и невероятная легкость. Напридумывал глупостей от скуки, сам в них поверил и сам себя измучил своей выдумкой. А ведь такой взрослый мальчик, давно пора начать жить в реальном мире, где понятия "свобода", столь преданно любимого тобой, просто не существует. -Я мог бы быть вот таким примером того, как не надо жить, - сказал как-то Януш, поднимая вверх большой палец. Перемена между занятиями, раскрытая книга из библиотеки на коленях под партой, я не знаю, что он читает, но, видно, именно прочтенное наталкивает его на эти размышления. Я не удивился смыслу произнесенного, однако его очевидность заставила меня пожать плечами, потому что я не знал, что ответить. Мы все здесь могли бы быть вот такими примерами того, как не надо жить. И покажите мне того, кто возьмется с этим поспорить. -Ныть и маяться, значит, могу, а поменять что-то - так нет, на такое меня не хватит, - в голосе Януша было столько презрения, что до меня не доходило, как можно испытывать к самому себе такую ненависть. -Поменяй имя, - буркнул я, кладя руки на парту, а на руки ставя подбородок. Мне не хотелось об этом говорить. Не любил обкатывать в мозгу мысли, очевидные в своей безысходности, мазохистские наклонности у меня либо отсутствовали, либо до сих пор себя не проявляли. Януш нервно хохотнул и тут же болезненно скривился, будто не определился, что сильнее: желание закончить этот зря начатый разговор разряжающей обстановку неловкой шуткой, или невозможность снять этот камень со своей души. -Слушай. С этим местом надо прощаться, - быстро сказал он, обрывая повисшую в неохотно поддерживаемом мной разговоре паузу, и я скосил на него удивленные глаза. Снова меня не шокировала сама мысль о побеге, но не было понятно, к чему она появилась, и к чему была высказана, и что на Януша вообще нашло. -Я не пойму: я один в курсе того, что это бесполезно? - мне не нравилось раздражение, звучащее в моих словах, но оно полностью отражало против воли возникшее чувство. На деле, никто со мной о побеге больше не разговаривал, хотя по сказанному мной можно было решить, что меня осаждают толпы жаждущих свободы, каждый день по десять раз в сутки. И всем им нужен я, потому что куда без меня, Гай должен дать добро. Гая уже тошнит от собственной важности. -Да, ты же пробовал, - кивнул Януш, и меня аж замутило от концентрации едкого сарказма. Впервые за очень долгое время мы были отчаянно близки к тому, чтобы поссориться. Он ненавидел мое и свое бездействие. Я тоже. -Нет, я же совсем баран, бьюсь в те же ворота, об которые сто баранов до меня бошки расшибли, - в тон ему ответил я, отворачиваясь. Я отчаянно хотел поставить точку в разговоре прямо сейчас. А еще хотел, чтобы Януш рассмеялся - пусть горько, это наша общая горечь, от которой никуда не деться, пусть это больше будет похоже на плач или задыхающийся хрип - и больше никогда к этой теме не возвращался. -Нет. Это я баран. Сто первый, - как-то бесцветно обронил Януш, и вдруг, подхватив свою сумку, рывком поднялся на ноги, пересек класс за пять быстрых широких шагов и скрылся за дверью под звук прозвеневшего звонка. Упавшая с его колен книга осталась лежать под партой обложкой вверх, и я толкнул ее ногой подальше от себя. Знать не хотел, что он читает. Януш так никогда и не предпринял попытку побега, оставаясь с нами до самой своей прощальной ночи.