Подарочки для своих

Кристина Вендалл — странная девочка с неприятно топорщащейся копной темных волос. У Романа ее волосы вызывают чувства, сродни отвращению. Даже когда ее волосы (черт побери, их так МНОГО и они такие длинные) собраны в хвост, то они не лежат гладко-гладко. Вокруг ее головы постоянный ореол из магнитящихся волосков — так и тянет взять и пригладить, устранить этот эффект неряшливости… Может, у него навязчивая идея. Это все из-за матери — все в его гребанной жизни из-за матери, стоит признать и смириться с этим. Оливия дала ему жизнь, и она же его жизнь загубит — она сама так говорит иногда, когда он в очередной раз противится ее маниакальному контролю. И Роман верит ей — Оливия Годфри слов на ветер не бросает. А еще у Оливии волосы, словно черный шелк — гладкие, блестящие, всегда безупречно уложенные. Даже когда она завивает волосы в локоны, они выглядят точно так же, как волосы моделей из гламурных журналов. Оливия не читает журналы, нет — их читает Кристина Вендалл. Интересно, завидует ли она волосам моделей, которых она разглядывает во время ланча в школе, сидя на скамейке во дворе с яблоком в руках?.. Роман, наверное, хотел бы знать это. Может, однажды он даже спросит ее — когда перестанет испытывать к ней такую невыносимую брезгливость. — Она милая, — говорит о Кристине Руманчек, и Роману хочется ударить цыгана по лицу. Вендалл не милая, он ни черта не понимает, и вообще не стоит ему смотреть на Кристину. Это очень похоже на ревность — удушающее чувство собственности стискивает Роману грудь, и он закуривает новую сигарету. едва успев выбросить окурок предыдущей. — Не надо, Питер, — говорит он, и ни он сам, ни Руманчек, не понимают, что это значит. Волосы Кристины — самая мерзкая вещь на свете. Она смотрит на Руманчека глазами, полными обожания, и однажды посреди ночи Роман просыпается в холодном поту и с удушьем. Ему едва удается выровнять дыхание, как рыдания вновь перекрывают доступ воздуха. Он разбит, несчастен и беспомощен — увидь его таким мать, она бы злорадно рассмеялась. Но плевать ему на мать — ему на всех плевать, вот так-то. Ну, или почти на всех. Кажется, Роман не может пережить, что эта образина влюблена в Питера. Кажется, он хотел бы, чтобы Вендалл была влюблена в него самого. * * * Он следил за Кристиной с безумным упорством — и с упоением искал в ней изъяны, но каждый ее некрасивый (типа ковыряния в носу) поступок вызывал в нем лишь больший прилив извращенного обожания. Кажется, холодная красота и безупречность матери сыграли с ним злую шутку — и он смирился с тем, что его тянет к абсолютной противоположности. Кристина Вендалл была серой мышкой — серее некуда, но именно это и будоражило его кровь. Он следил за Кристиной, а Кристина следила за Питером — чертов Руманчек, он походя влюбил в себя и Литу, и Шелли, и Кристину, даже сам Роман испытывал к цыгану непонятную привязанность и не мог ненавидеть его, как соперника. Роман видел, как Кристина поцеловала спящего в гамаке Питера — Руманчек переборщил с пивом и его разморило на солнышке, а девчонка подкралась к нему и прильнула к его губам своими. Всего на миг, но для нее этот миг был упоителен — Роман и ненавидел ее, и был счастлив за нее, когда увидел, как исполнено блаженства ее бледное лицо. Он последовал за нею через лес, когда она умчалась прочь с места преступления, и видел, как пьет она из волчьего следа, воровато оглядываясь и загадочно усмехаясь сама себе. Он едва удержался, чтоб не показаться ей — но все же не сделал этого. Боялся, что сорвется и обидит ее, мучимый ревностью. Но она и сама подошла к нему несколькими днями позже, в школе. — Я знаю, ты следишь за мной, Годфри, — проговорила она, блеклая девочка с блеклым голосом, но удивительно живыми глазами. — И я знаю, что ты видел мои тайны. Что ты хочешь получить взамен за свое молчание? — Тебя, — нервно исследуя взглядом ее лицо, ответил Роман. — Но ты ведь не пойдешь на это, верно?.. Кристина Вендалл удивила его своим согласием. А волосы ее на ощупь оказались гораздо приятнее искусственного шелка, которым обладала его мать.