Не положительные

Она не переехала. Она даже не сменила номера телефона, с которого когда-то посылала ему фотографии. Она была так уверена, что он мертв...

***

Телефон Джессика отключила по дороге в Нью-Йорк. Но теперь она нигде не будет чувствовать себя в безопасности. Открывая входную дверь, она не была уверена, что он уже не ждет ее внутри. «Дура!» – думала она. – «Даже если он придет – чего тебе бояться? Он по-прежнему не может тебя контролировать, ты сама видела. Это ему должно быть страшно. Это он должен прятаться, а не ты...» И Джессика включила свет. И тут же вздрогнула, прижалась к двери и схватилась за ручку. Первым порывом было выскочить из квартиры и бежать, бежать, бежать, не останавливаясь. Как в детстве, когда она залезла в папин гараж и увидела у самого лица огромного жирного паука-крестоносца. Она тогда не помнила, как оказалась за несколько улиц от дома... – Бёрч-стрит... Кобальт-лейн... Хиггинс-драйв... Он сидел за ее столом. В точности, как тогда — сидел, спокойно развалясь на стуле, и мерзко улыбался. Перед ним стоял ее стакан с виски. – Ну, здравствуй, Джессика, – он поднес стакан к губам и, отхлебнув, поморщился. Она дрожала. Ее мир, с таким трудом приведенный за это время в жалкое подобие равновесия, разбивался, и в ушах стоял оглушительный звон осколков. Джессика не слышала, что он говорит. Она не могла даже пошевелиться. – Эй? Ну, что ты? Джесси? – видимо, заметив ее оцепенение, он встал из-за стола и направился к ней. – Не подходи ко мне! – выпалила она, выставив вперед руку. Вторая по-прежнему сжимала дверную ручку. – Иначе что? Свернешь мне шею? – хмыкнул он, и она вдруг заметила, что его руки были сложены на груди, но одна, будто непроизвольно, обхватила горло. – Да ладно тебе, Джессика, перестань. Из нас двоих у меня куда больше прав на страх. – Как ты выжил? – прерывающимся голосом спросила она. – О, ты правда хочешь поговорить? Чудно! Я тебе расскажу! – он коротко рассмеялся. – Проходи, располагайся. Хочешь выпить? Я принес тебе твой любимый гостинец, – он достал бутылку, и плеснул виски в тот же стакан, из которого только что пил сам. – Что? Не хочешь? Тогда я один. Знаешь, о чем я думаю? О том, что краешка этого стакана касались твои губы. Это как бы отложенный поцелуй. Я целую тебя, Джессика Джонс, – он поднес стакан к губам, не отрывая от нее взгляда. – Я пью из горла, – сказала она, постепенно приходя в себя. – Стакан для гостей. Последний раз из него пил Люк. Стакан со звоном разлетелся на куски. Хмыкнув, Джессика наконец отпустила дверь, и, стараясь, держаться от него как можно дальше, прошла в комнату и присела на диван. – Я тебе расскажу, – повторил Килгрейв, каким-то другим тоном и, все так же скрестив на груди руки, прислонился плечом к стене. – Только сначала ты скажи: как ты убила меня? – Очевидно, не качественно. – О, нет! Ты хорошо постаралась, можешь себя не винить. Я был мертв, совершенно. Просто, как оказалось, у папиной вакцины были побочные эффекты. – Ты... ты бессмертен? – слова застряли в горле. – Какое разочарование, да? – мерзко усмехнулся он. – Впрочем, не думаю, что это можно назвать бессмертием. Просто хорошими регенеративными способностями. Патологоанатом в морге поставил позвонки на место, и кости постепенно срослись, представляешь? Оставь он меня лежать так, как было, и тебе пришлось бы вечно смотреть на меня в профиль. – Вряд ли что-то могло бы сделать твою рожу еще омерзительней. Он улыбнулся с таким умилением, будто она только что похвалила его костюм. – Я скучал по тебе, Джессика, правда скучал! – однако почти моментально, радость снова сменилась хищной ухмылкой. – А ты? Каково было тебе после моей смерти, а? – Спокойно, – ответила она. Под ложечкой засосало от чувства потерянной безмятежности. – В самом деле? И что же, не почувствовала ни одного укола совести оттого, что убила человека? – Смотрите, кто говорит о совести! – буркнула Джессика. Ей не хотелось признавать, что она сама тысячу раз задавала себе этот вопрос: не должна ли она мучиться чувством вины за его смерть? Пусть он был чудовищем, подонком, убийцей... Но ведь она, убив его, пошла по тому же пути. Разве она не должна чувствовать свою вину? Но нет, стыда не было. Только облегчение. Бесконечное облегчение, в которое она никак не могла поверить. И вот, только начав привыкать к покою, — она его потеряла. Снова взглянув на Килгрейва, она заметила, что он как-то странно на нее смотрит. Глаза стали еще чернее и огромнее, как будто не помещались на похудевшем лице. Неужели пьян? Джессике стало жутко, и она покосилась на бутылку на столе. Не так уж много, ей бы с такой дозы ничего не сделалось, но кто его знает? – О, да, конечно, – заговорил он мрачно. – Ты ведь оправдываешь себя тем, что это была защита невинных. Тем, что ты уничтожила убийцу. Да. Да, я убивал людей. Не своими руками, но... косвенно... я виновен в их смерти. Но, Джессика. В отличие от тебя, я никогда не причинял вред тем, кто меня любит. – Потому что таких нет и никогда не было, – хмыкнула она, и увидела, как потемнело его лицо. От ярости? – Я бы никогда. Не смог. Причинить боль человеку, зная, что он меня любит. У тебя же – все наоборот. Допустим, родители погибли не по твоей вине... Тихо, тихо! – он поднял руки в примирительном жесте, когда она вскочила с дивана. – Прости, не должен был. Все, забудем их... забыли… Но то, как ты игнорировала бедную сестричку Пэтси, зная, что та с ума сходит из-за тебя... А то, что ты сделала с этим дубиной, Кейджем! Он, конечно, идиот, но даже у него есть чувства, знаешь ли… Я уже не говорю о себе... Джессика, а? Кем надо быть, чтобы человека, любящего тебя до помешательства, больного тобой, как какой-то чертовой язвой, заставить поверить тебе — и после этого хладнокровно его прикончить? А? Просто скажи, каково это – знать, что человек полностью, абсолютно беззащитен перед тобой, что он протягивает к тебе руки за помощью, за сочувствием — а ты в ответ убиваешь его? Я часто калечил тела людей, возможно, даже их мозги. Но я никогда не ранил их сердце. Для такого надо быть героем. Надо быть уверенным в собственной непогрешимости. – Ты убил своих собственных родителей, – напомнила она, и тут же выругала себя: какого черта она ввязывается в эту глупую демагогию? – Что? – спросил он с почти горькой насмешкой. – Уж не хочешь ли ты сказать, что эти двое меня любили? И когда я должен был в этом убедиться? Когда мамочка ударила меня ножницами? Или когда папочка признался мне, что хочет, чтобы я сдох от его химического эксперимента? Глаза Килгрейва блеснули. – Ну уж нет. Ты права, Джессика. Никто не любил меня так, как я любил тебя. А если бы такой человек был, я никогда бы не позволил себе поступить с ним так, как ты поступила со мной. – Опять эта глупая сказка про «любовь»? Ты не слышишь, что все это звучит до ужаса фальшиво! Ты же использовал меня, как только мог – пока мог. Использовал как свою куклу, как проститутку. Использовал мою силу для своих чертовых целей. А после… – После ты сама все испортила, – нахмурился он. – Ни Хоуп, ни прочие не пострадали бы, если бы ты меня не бросила. Если бы не оставила истекать кровью под колесами автобуса. Если бы не предала меня. До этого, пока мы были вместе, вспомни — я никого не убивал. – А Рива? Замолчи, Джессика, зачем ты вообще с ним споришь? – Мне пришлось, – он пожал плечами. – Это была безвыходная ситуация. Или ее жизнь – или моя. Но тебе ведь этого не понять: тебе же не знаком такой страх, когда ты готова убить человека, чтобы больше не бояться. А? Или знаком? Джессику передернуло. – Что? Бояться? Кого? Невинной женщины-ученого? – Эта невинная женщина была готова сдать меня, и прочих таких же, как я, при первой же угрозе ее ненаглядному муженьку. Поверь, у меня были хорошие причины убить кого угодно, только чтобы те документы не попали в чужие руки. Я догадывался, что сделают со мной, если обо мне станет известно. И если я когда-нибудь и сожалел о том случае, то не должен был... Потому что теперь я не догадываюсь. Теперь я знаю. – В смысле? Он отвернулся от нее и снова сел за стол. Взял бутылку и после секундного колебания отпил из горла. – Гадость какая, – он словно сделал попытку сменить тему. – Как ты это пьешь вообще? Эта дрянь загонит тебя в гроб, Джесс. – Есть вещи похуже, чем смерть, – отозвалась она. Она не ожидала эффекта, который произвел этот привычный ответ на привычные слова. Килгрейв вскочил, в ярости опрокинув стул, шагнул к ней. – Ты! – закричал он, ткнув пальцев в ее сторону. Глаза блестели от гнева и алкоголя, вена на лбу вздулась от напряжения. Джессика могла бы запросто сломать не только палец, но и всю руку, тянущуюся к ней. Но вместо этого, она почему-то вжалась в спинку дивана, как маленький перепуганный ребенок. – Ты понятия не имеешь, о чем говоришь! – он тяжело дышал, с трудом сдерживая ярость. – Почему вы все так уверенно говорите о том, о чем не имеете ни малейшего представления? А? Скажи, Джессика, ты хоть раз умирала? Не метафорически, не «морально» – не вся эта твоя любимая чушь... А в прямом смысле, физически, на самом деле? А? Ты знаешь этот страх, который заставляет слепнуть, который не прекращается никогда, потому что ты не помнишь момента, когда он прекращается. Ты когда-нибудь испытывала боль, от которой нет избавления, после которой нет ни отдыха, ни утешения, потому что она сразу переходит в смерть? А смерть — это не отдых, как пишут в книгах. Смерть — это страх... Каждый раз. Сколько бы раз твой мозг ни оживал после, страх перед новой смертью никогда не притупляется. Ты знаешь это? А знаешь, сколько дней ты можешь прожить без воды? Знаешь, сколько вот таких вот бутылок можно наполнить твоей кровью? Знаешь, чем чума отличается по ощущениям от малярии? Я знаю. Но все равно, из всего на свете ничего нет хуже, чем смерть... Разве что несколько смертей... Он замолчал и, снова приложился к бутылке. – О чем ты говоришь? – спросила Джессика. Ее трясло. Она ничего не понимала. Зачем он пришел. Чего он хочет теперь. Она боялась. Как же только она боялась... – IGH, – ответил он, снова успокоившись. – Знакомое название? Они забрали меня из морга. Или откуда там. У них повсюду есть свои люди. Я был у них год. Интересный объект для исследований, которого никто не хватится. – Исследований?.. – О, да. Они занимаются такими, как мы. Изучение, контроль, уничтожение... разведение. Возможности использования в собственных целях. Мной очень интересовались! И ты, Джессика Джонс, предоставила им ценнейший материал. – Я не знала... – Верю. Даже ты на такое неспособна. Ты не трясись так, я пришел не мстить тебе. – Зачем же тогда? – У тебя есть кое-что, что мне нужно. Вернее, кое-кто. – Зачем тебе мальчишка? – Мне – не за чем. Но он очень нужен одному моему знакомому. В нем, видишь ли, зов крови проснулся. Мальчишка – его родственник. Однако я подозреваю, что там что-то куда темнее, чем мне известно. Скажи, тебя ведь просто наняли его похитить, ты не можешь быть заинтересована в нем лично? – С чего ты решил, что я тебе скажу? – И при этом, – продолжал он, не обращая на нее внимания, будто она не сказала ни слова. – Заказчиком должен быть кто-то, кто, по-твоему, имеет право просить тебя совершить такое. Совершить преступление. Кто это? Ты уверена, что им можно доверять? Потому что я, к примеру, не могу сказать, что Голду можно доверять так уж безусловно. Вокруг этого мальчишки что-то нечисто. – Какое дело тебе? – Любопытство. И шанс снова поработать с тобой. Помнишь, Джессика? Мы ведь один раз уже проделывали такое. И из нас вышла неплохая команда. У нас много общего — мы третья сторона, нам не все равно, и нам скучно. – Ты правда думаешь, что я соглашусь иметь какие-то дела с тобой? Ты рехнулся. – Серьезно? Ты что, до сих пор злишься на меня? После того, что ты со мной сделала, ты все еще полагаешь, у нас есть какие-то счеты? Джессика, даже я готов простить тебя. А ты ведь меня убила! Как ты можешь злиться на покойника, которого сама отправила в могилу? – Если бы ты оставался покойником, я бы не злилась. – Ах да. Чуть не забыл. Вот. Зная, как ты хочешь видеть меня мертвым, я приготовил для тебя небольшой подарок. Залог нашего продуктивного сотрудничества. Килгрейв достал из внутреннего кармана пиджака маленький пластиковый пакет в котором лежала флэшка. Джессика не протянула руку, и он, вздохнув, положил пакет радом с ней на диван. – Что это? – Четыре моих смерти, – ответил он. – Голд, перед тем как вытащить меня из этой дыры, собирался заключить с IGH сделку. И они прислали ему кое-какие файлы обо мне. Историю, результаты экспериментов. Видеозаписи... Тут четыре. Я смог посмотреть только две, но, как я помню, тебе такой жанр больше по вкусу, чем мне. Когда захочешь увидеть меня мертвым – на здоровье, в любое время, ни в чем себе не отказывай. Может быть, когда-нибудь мы с тобой вместе доберемся до IGH и стребуем с них остальное... Кстати, о тебе там тоже шел разговор. Ты в курсе, что они за тобой следят? На твоем месте, я бы был осторожнее. – Зачем ты отдаешь их мне? Если ты так боялся за сохранность прошлой записи... – Совершенно не учусь на своих ошибках, да? Знаю. Учитывая, что я трижды доверился тебе и ты трижды предала меня. Ты спрашиваешь, зачем? Я же сказал – чтобы сделать тебе приятно. – Что?! – А что делать, если мои платья ты не носишь, и даже дом тебе не угодил? Он снова потянулся к бутылке. Выпив и поморщившись, он уставился на Джессику, не мигая и очень, очень серьезно. Она не помнила, чтобы он когда-нибудь так смотрел. – Помнишь, ты сказала мне, что спасенные мной жизни не могут искупить отнятых. Что это так не работает. Так вот... Все время, пока я был там, я думал: если убийство не искупается жизнями, может быть, оно искупается смертью? Моей. А? Ты так отчаянно хотела отомстить мне за Хоуп, ты убила меня. Может быть, чтобы уравновесить те весы, мне нужно умереть за каждого, кто умер из-за меня? Беда только в том, что я не помню, сколько их было. Но я считал каждый раз. И каждый раз, просыпаясь после боли, ужаса и темноты, я не мог не спрашивать: Еще не все? Еще не все, Джессика? Я знал, я быстро догадался, что ты не при чем. Но я почему-то все равно ждал, когда ты меня простишь. После которой смерти? После десятой? После пятнадцатой? После двадцать второй? Я ждал, что ты придешь и скажешь: «Достаточно». Точно так же, как в детстве я ждал, что моя мама наконец простит меня и прекратит свои чертовы опыты... – Если бы я знала, я бы пришла... – хрипло проговорила она. Это была правда. Она ненавидела его, хотела, чтобы он умер, чтобы его не было, не было тех страданий, которые он приносил людям. Но она никогда не думала об этом как о мести. Она не желала ему всего этого, она просто хотела избавиться от него, избавить от него других... Она не такая, как он. И не такая как те... Но он снова неправильно ее понял. Серьезность с его лица слетела так же быстро, как появилась, сменившись детским, каким-то глуповатым восторгом. – Правда? Я знал это, Джессика! Я так и думал! Ведь ты героиня, Джессика Джонс, ты великодушна, тебе плевать на то, что думают другие. Ты бы не бросила меня там. Ты – моя Джессика… – Заткнись, пожалуйста. Я не твоя Джессика. И я не это имела в виду. Я хотела сказать, что, если IGH таковы, как ты рассказываешь, ими необходимо заняться. – Так и я о том же! – все с тем же идиотским энтузиазмом воскликнул Килгрейв. – И ты можешь рассчитывать на мое всецелое участие. – Попридержи коней. Не в этот раз. Пока что у меня есть более срочные дела. – Ты о Генри? Подумай о том, что я говорил. Если ты хочешь узнать, что на самом деле происходит, тебе придется добраться до его деда. А если ты хочешь добраться до его деда, тебе понадобится моя помощь. М-м? – Я подумаю, – недовольно сказала она. Сейчас ей хотелось только, чтобы он ушел. – Подумай, – кивнул он, достал ручку и написал на этикетке бутылки номер. – Позвони, как что-нибудь решишь. Или я позвоню тебе.

***

Впервые в жизни он подарил ей книгу. Не розы, не конфеты и даже не украшения... Книгу. Это говорило о многом. О том, что он наконец понял, что она за человек, что она ценит больше всего. О том, что он хочет, чтобы у нее было что-то от него, что-то, что не вянет, не съедается и не сдается при крайней нужде в ломбард. И кроме того (она не могла не признаться себе, что это радует ее больше всего), это говорило о том, что он и сам наконец-то начал хоть что-то читать — он хотел приблизиться к ней, к ее миру, ее интересам. Белль нежно провела ладонью по обложке – всего лишь очередной сборник новелл о любви и обыкновенных чудесах – но это было не важно. Она улыбнулась и заглянула в полные испуганного ожидания карие глаза. – Знаю, это не бог весть что... Особенно, учитывая, что твой бывший как-то раз подарил тебе целую библиотеку. – Два раза вообще-то, – мягко поправила его Белль. Было жестоко сравнивать его с Румпелем, но ведь он первый напомнил ей о нем, а у нее до сих пор все сжималось внутри от этих воспоминаний. – Спасибо, Уилл, – сказала она серьезно. – Это замечательный подарок. – Я прочитал ее, кстати, – сказал он деловито, чтобы скрыть свое смущение и удовольствие от ее похвалы. – Ну, знаешь, на всякий случай, вдруг там что-то такое, что тебе не понравится?.. – А ты хорошо знаешь, что мне нравится? – кокетливо спросила она, и, закинув руки ему на плечи, обняла за шею. Он нерешительно улыбнулся. Глаза у него были, как у молоденького дикого жеребенка. И почти в точности такого же цвета, как у... Наверное, из-за этих глаз она его и полюбила. Наверное, ей казалось, что он похож на молодого Румпеля – такого, каким она его никогда не знала. Одновременно хитрым и наивным, застенчивым и нежным, непутевым и заботливым... Тоже так часто ошибавшимся... Это было нечестно. Нечестно по отношению к ним обоим. Но что еще ей оставалось? Только сейчас, в последнее время она стала чуть привыкать к мысли, что Румпеля нет. И вместе с этим постепенно стала влюбляться в самого Уилла, а не в свое представление о нем. Брови у него были все-таки совсем другие... Он нерешительно потянулся к ее губам, но на полпути замер и выругался. На пороге послышались шаги: слух у Уилла, как у бывшего вора, был отменный. В следующую секунду в дверь позвонили. – Кого ждешь? – недовольно спросил он. – Вроде бы никого, – обеспокоено отозвалась она на ходу. Она открыла дверь, по привычке не спросив, кто там. А там был он. Почти в тот самый момент, когда она подумала о нем. Впрочем, если бы он даже специально выбирал такой момент, он мог бы выбрать почти любой... – Румпель! – выдохнула она. Он стоял на пороге. Он. Он почти не изменился. Нет, изменился. Так принято говорить, что человек не изменился, хотя ты год его не видела. Но Белль в ту же секунду заметила каждую мельчайшую перемену в нем. Волосы на пару дюймов длиннее, на пару прядей серебристее. Новая морщинка над правой бровью. Новая трость с фиолетовым набалдашником, в левой руке — какой-то бумажный пакет... – Здравствуй, Белль. – Это ты! Ты здесь… – Я здесь. И ты здесь. А кто это еще у нас здесь? – его взгляд недовольно скользнул куда-то через ее плечо. Белль оглянулась и увидела Уилла. Зачем было оглядываться? Как будто она имела право удивляться, что он там! Как будто там мог быть кто-то еще... – А, Уилл, – натянуто улыбнулась она. – Вы вроде бы знакомы? Уилл… – …«уже уходит», да? – мрачно сказал Уилл, подхватив со стула свою кожаную куртку. Вся его фигура говорила о глубокой обиде, и все же он не сказал ни слова Румпелю, как будто это он, Уилл, был здесь лишним, временным гостем, а теперь пришел хозяин и хозяйка должна всецело принадлежать ему. Белль это задело. Ей стало жаль Уилла. Как бы ей ни хотелось тотчас же обнять Румпеля, от него веяло чем-то чужим, далеким, опасным. А Уилл… Он был здесь, с ней, когда ей было плохо… Шутил, когда ей было одиноко. Был серьезен, когда ей хотелось поговорить. А теперь он уходил, потому что почувствовал себя ненужным. Ей стало стыдно. И горько за него. – Уилл, подожди! – она мягко удержала его за руку, и краем глаза увидела, что Румпель заметил этот жест – слишком нежный, чтобы быть дружеским. И все же, она не отдернула руку: в глазах Уилла было столько надежды... – Спасибо за книгу, – сказала она, приподнялась на цыпочки и поцеловала его в щеку. – Я потом позвоню, мы о ней поговорим, хорошо? Уилл ничего не сказал. Даже не улыбнулся. Только кивнул и вышел. Он не дурак, конечно, может отличить жалость от любви... Пусть даже Белль сама иногда не видит между ними границы. – Ты здесь, – неловко повторила она, когда они остались вдвоем с Румпелем. Что же ей теперь делать? Обнять его? Поцеловать? Это казалось как-то неправильно после того, как она на его глазах поцеловала Уилла... – Проходи, – наконец сказала она. – Я скучал по тебе, Белль, – сказал он хрипло, таким голосом, каким говорил только с ней – голосом признающего свою слабость. Только с ней. Снова стало стыдно. Он увидел ее замешательство, попытался растопить лед: – Ты наконец-то увидела мир. Как путешествие? Лицо Белль помимо ее воли просияло от удовольствия – воспоминания о пережитом счастье. – Да! Это было прекрасно, Румпель! Я видела другие страны, такие необычные города, такие удивительные люди... А природа! Ты знаешь острова Шотландии? Даже у нас, в Зачарованном лесу, я не видела подобного... Сначала я просто не могла наглядеться на все. А потом... Я неожиданно встретила Уилла, представляешь? – она тут же мысленно выругала себя за радость в голосе, потому что увидела, как Румпель поморщился от этих слов. – Мы ходили смотреть автогонки в Германии, и там был он. После финиша, снимает шлем, и я вижу — наш Уилл! – она старалась говорить спокойно, сдерживая радость, но спокойствие превращалось в напряжение. – И после этого я поняла: я здесь не одна, кто-то еще из наших прежних друзей тоже может быть в этом мире. Мы просто раскиданы по свету. И я решила, что это может стать целью моих путешествий: можно странствовать, чтобы искать людей. И знаешь, я уже... – Не обязательно было ездить так далеко... – тихо оборвал он ее. Она задержала дыхание. – Где ты был все это время? – Здесь. – Здесь?! В Нью-Йорке? – Неужели ты не чувствовала? Я тебя почувствовал сразу. – Так почему же ты не пришел? Румпель? Как ты мог не прийти?.. – обида и удивление захлестнули ее, но тут она вдруг увидела его лицо. Он не смотрел на нее, он смотрел в сторону. Смотрел глазами пса, который знает, что слишком стар, чтобы охранять дом. Он ждал, когда перед ним закроют дверь. – Я снова Темный, Белль, – сказал он и поднял на нее глаза. В них была боль. Та, которую Белль так часто в них видела – боль привычного презрения к себе. От нее сердце сжималось, хотелось обхватить его лицо руками, прижаться лбом к горячей голове и передать ему свои мысли о нем... Но в то же время в его глазах читался вызов. Он признавался ей. Но он не каялся. Он не собирался ни обманывать, ни обнадеживать ее. – У тебя сохранилась сила? – Да. Не полностью, но сохранилась. Я подвел тебя, Белль. Там, в Сторибруке. Я не смог сдержать обещание. Снова. И, наверное, пора признать, что я не хочу его сдерживать. Здесь, в этом мире, где столько людей не знают, кто они, не могут ничего и не отличаются абсолютно ничем друг от друга, я хочу оставаться собой. Я хочу играть по своим правилам и не отказываться от себя. – Поэтому ты не приходил? Ты решил вместо этого отказаться от меня? Он снова опустил голову. Она знала, что это жестоко. Но ничего не могла с собой поделать: мысль о том, что он снова, с такой легкостью отказался от нее ради магии, была невыносима. Почему она до сих пор не привыкла? Казалось бы – научись с этим жить, прими то, что он может тебе дать, не требуя от него большего. Но дело было не только в ней. Дело было и в нем. Она не могла смириться с тем, что он губит то хорошее, что есть в нем. Она каждый раз верила, что он может измениться. И каждый раз обманывалась. – Я хотел сначала найти какой-то путь, который мог бы оправдать меня перед тобой. Делать что-то такое, что сделала бы ты, будь у тебя моя сила... Но, кажется, пока что у меня получается плохо. – Почему же ты пришел сегодня? – Не справился, – он опустил голову еще ниже, и его взгляд упал на пакет, который он все так же держал в руках. – Я очень хотел тебя увидеть. Мне тебя не хватает, Белль. И мне не хватает себя – такого, каким только ты меня видишь... Вот. Я принес тебе тут... Не знал, что подарить. Он достал из пакета довольно большую коробку. Белль неловко протянула обе руки, с трудом обхватила ее. – Что это? – Сервиз, – он смущенно улыбнулся одним уголком губ. – Обычно их дарят на свадьбу. Я подумал, тебе понадобится что-то, что можно будет бить, если мы попробуем снова начать нашу совместную жизнь. Он ждал, что она улыбнется. Белль в который раз подумала, что он смотрит на нее снизу вверх. Он выше ее, и на ней нет каблуков, но каким-то странным образом его взгляд — все равно был взглядом снизу вверх. – Спасибо... Румпель, я... – Не решай ничего сейчас, – поспешно оборвал он. – Я не хочу тебя торопить. Я просто хочу, чтобы ты знала, что я здесь. Я всегда был здесь, рядом с тобой. И я очень хочу, чтобы ты вернулась, – он на мгновение замолчал, но потом договорил. – …Если, конечно, захочешь. До свидания, Белль. Если я понадоблюсь тебе, я здесь. Не глядя больше на нее, он достал из кармана визитку, положил на стол, и пошел к дверям. Белль показалось, что он хромает сильнее, чем год назад в Сторибруке... Еще одно изменение. Но это все-таки был он, ее Румпель... Снаружи послышался шум двигателя. Белль, наконец-то выйдя из оцепенения, взяла со стола карточку. Это навело ее на мысль… В трубке послышались длинные гудки, и сразу за ними — знакомый голос. – Алло, Эмма? Здравствуй. Ты не поверишь… Я нашла Румпеля.