Диего и Кевин лажают

      Громко отчетливо тикают большие часы на стене. Надсадно гудят и потрескивают лампы. Мягко шуршит карандаш, оставляя рваные, неаккуратные линии на бумаге. В углу булькает контейнер с образцами, из-за захлопнутых ставень слабо доносится городской гул… Во всем этом шуме Дебора, невольно прислушавшись, отчетливо слышит дыхание Карен. Такое, каким она его запомнила в последний раз: размеренное, неглубокое, механически четкое. Вот так, наверное, с ума и сходят, она же в десяти футах от стола, Дебора нервно ухмыляется, на секунду перестав писать. Руки трясутся как после хорошей дозы.       — До окончания рабочего дня еще один час и сорок четыре минуты, — раздается голос откуда-то из-за спины, в нем сливаются казенное почитание Стрекс, казенный укор и эта гребаная улыбка Глазго. — Прекращение работы досрочно запрещено СтрексКорп.       «Да что ты, блядь, говоришь», — мысленно огрызается Дебора, получается горько и как-то жалко. С мазохистским удовольствием откладывает чертеж в стопку для утверждения. Ясно как день, в Стрекс эту недоработанную чушь и смотреть не станут, но, вообще-то, плевать. Взыскания — последнее, что сейчас имеет значение.       Оставшиеся полтора часа («Один час и сорок четыре минуты», — беззвучно и бессильно передразнивает Дебора) она тратит, честно создавая видимость работы. На деле — расписывает черновики структурными формулами всех наркотических веществ, что приходят на ум. «Блестки», лично ею изобретенный синтетический наркотик, в порыве ностальгии пишет трижды — отличная вещь, крайне сложна в изготовлении, зато потрясающе бьет по мозгам, достойный повод для гордости. Дебора прикидывает, под видом какого корпоративно полезного эксперимента можно приготовить себе пакетик — исключительно в теории, конечно, подобные логические задачки помогают немного отвлечься. Дыхание за спиной в какой-то момент становится неразличимым. Впрочем, поправляет себя Дебора, вряд ли это было чем-то, кроме жестоких шуток подсознания. Она сжимает кулак и последние две минуты старается максимально успокоиться, бездумно выводя на бумаге зигзаги.       С ударом гонга, знаменующим конец рабочего дня, Дебора поворачивается к своей кураторке, сохранив внешнее спокойствие, и мысленно поздравляет себя с этим.       — Не хочешь остаться на кофе? — почти бесстрастно спрашивает она, изображая самую формальную улыбку, на которую способна. Усилия проходят даром — Карен, уже направившаяся к выходу, даже не останавливается.       — Это не входит в мои должностные обязанности. Хорошего отдыха.       Хлопают тяжелые двери. В дрожащих пальцах Деборы с треском ломается ручка, с таким же треском рушится что-то внутри, обдавая одновременно жаром и пустотой. Пластиковые обломки летят в приспособленный под урну ящик, жаль, с душевным мусором подобного не провернуть.       — Попытаться стоило, — и ей самой смешно от того, как фальшиво звучит фраза.       — У тебя совершенно не получается лгать самой себе.       Круто обернувшись, Дебора дважды палит на звук прежде, чем осознает, что что-то услышала. Момент, когда был выхвачен пистолет, и вовсе в памяти не откладывается, профессионализм и паранойя, отличное сочетание. Недоуменно смотря перед собой, Дебора видит лишь пустоту да два неаккуратных отверстия от разрывных пуль в стене. Пустота громко и очень насмешливо фыркает. Переменные в логической задачке меняются, наркотик на что-нибудь от галлюцинаций, ведь не может же это быть…       — Все еще неубедительно, девочка.       Все-таки может. И это еще веселее, просто, черт возьми, удивительная ирония, Дебора хмыкает и заходится резким смехом с отчетливыми нотками истерики. Не каждый день в лабораторию приходит гребаное корпоративное божество, называющее сорокалетнюю женщину «девочкой».       — Что же понадобилось самой Улыбающейся Богине от скромной ученой? — хрипло, издевательски-вежливо спрашивает Дебора, просмеявшись, и кожей ощущает, что незримая Богиня веселится, взяв театральную паузу. Боль, прожигающая грудь, мешается с ледяной ненавистью. Каждое мгновение заставляет напрягаться все сильнее, потому что Дебора знает — то, что она услышит, наверняка будет провокацией. Нельзя поддаваться.       — Можешь считать это визитом вежливости, — наконец, поет в ответ Богиня, приближаясь с каждым словом. Дебора видит неясные нечеловеческие очертания в воздухе, мучительно желая отшатнуться. — На этой неделе твоя производительность заметно упала. Мне хотелось бы узнать причину.       Дебора не дает вырваться вздоху, не дает эмоциям исказить лицо, напоминая себе, что посылать ко всем чертям могущественное божество чревато большими проблемами. Ненависть плавно становится бешенством, ощущается бурным потоком, путь которому преградила плотина.       — Расскажи. Я помогу все уладить, — отвратительно мягким тоном предлагает Богиня. — СтрексКорп заботится о всех своих сотрудниках.       Дебора все же кривится и до боли сжимает челюсти. Не поддаваться, не поддаваться, не поддаваться, не…       В ответ на это в воздухе проступает хорошо различимая хищная улыбка, дробящаяся на сотню таких же, и Дебора на секунду отводит взгляд, не сдержавшись. Богиня вкрадчиво продолжает:       — Хотя, думаю, я и так понимаю, — голос, кажется, звучит в самой голове, минуя уши, в нем — в равных пропорциях яд и жалость, и, кажется, еще немного торжества. — Все дело в Карен, не так ли? В свете последних событий она стала хуже работать? Я полагала…       — Заткнись, — это уже чересчур, и Дебора шипит, вздрагивая с каждым ударом сердца. — Не смей. Говорить. О Карен, — на имени голос ожидаемо срывается, но к черту, когда эта сволочь так просто втаптывает в дерьмо то, что тебе очень дорого, любая выдержка даст сбой. Дебора никогда не отличалась терпением, и она физически ощущает, как кипящие эмоции давят на ребра изнутри.       Богиня в ответ едва слышно довольно хмыкает. И легко, словно походя, уточняет:       — Неужели больно?       Плотина самообладания с грохотом рушится.       — Тварь! — выплевывает Дебора, инстинктивно вскидывая руку с Глоком. — Ты отлично знаешь ответ, иначе не пришла бы глумиться! Мало было сделать из нее бездушную марионетку? Мало было наблюдать за тем, как я на стены лезу все это время, блядь?! Ты отняла у нее жизнь и личность, ты у меня жизнь отняла! Хотела убедиться, что я здесь подыхаю от тоски? Так катись ко всем чертям, убедилась!       Дебора прерывается, чтобы глотнуть воздуха, и чувствует, как по щекам катятся слезы — странно, она и не заметила… А секундой позже на горле сжимается ледяная ладонь, заставляющая вскинуть голову. Перед лицом буквально в нескольких дюймах вспыхивают пугающие черные глаза в ярко-желтом светящемся ореоле.       — Ты забываешься, девочка, — мягко напоминает Богиня и разжимает руку, легким движением отталкивая Дебору к столу.       Дебора прижимает ладонь к горлу, сдавленно дыша, ненавидит себя за то, что не смогла сдержаться. Но сильнее ненавидит чертово Божество, так просто забравшее у нее все — и явно не удовлетворенное этим. Ненависть так сильна, что заглушает и боль, и страх.       — Но ты права. Я убедилась, что тебе больно, — как ни в чем не бывало продолжает Богиня и касается все такими же ледяными пальцами щеки. — И я могу помочь.       Дебора криво усмехается.       — Как же? Вернуть настоящую Карен? Я знаю, что это невозможно, — горько отзывается она. Щека начинает ныть от холода, Дебора пытается отстраниться — и не может. Срыв забрал у нее последние силы. Даже ненависть не спасает.       — Невозможно, — ласково соглашается Богиня, проводя второй рукой по встрепанным волосам. — Но в моих силах забрать боль. Ты не из Дезерт Блаффс, так что все, что мне нужно, — это твое согласие.       Дебора лишь качает головой, усмехаясь. Прикосновения Богини несут холод, апатию и слабость, на все становится как-то плевать.       — Ты сотрешь меня, — утверждение, не вопрос.       Богиня снова улыбается сотнями бесплотных улыбок.       — Твою боль, твои страхи, твои сомнения… твою теперь безнадежную любовь. Мучения бессмысленны, страдания ни к чему не приведут. Соглашайся, девочка. Соглашайся.       Дебора отводит взгляд, опираясь поясницей на стол, — ноги больше ее не держат. Богиня услужливо поддерживает ее за плечи еще одной парой рук. Дебора вспоминает Карен такой, какая она была — ее теплый взгляд, негромкий смех, узкие плечи и бледные мягкие губы. Дебора вспоминает, какой она стала — машинная четкость и ничего человеческого.       — Сволочь, — едва слышно говорит она. — Какая же ты сволочь. Я согласна.       — Умница, — отвечает Богиня и ее довольный смех испуганным эхом отдается от стен.       Деборе плевать. Она закрывает глаза, опускает плечи.       Она проиграла.