Диего и Кевин лажают

      Диего никогда не считал себя особенно хорошим человеком — если ты гей, живущий в семье католиков-ортодоксов, быстро усваиваешь, где ты, а где пресловутое «хорошо». Когда Диего впервые убил человека — сколько ему было тогда, пятнадцать? шестнадцать? — он окончательно в этом убедился. А потом были изнуряющая работа на медной фабрике, Хосефа с ее авантюрами и почти десять лет в наркокартеле. Там Диего понял, что хорошими вообще многих людей назвать сложно. После предательства Бена он убедился в том, что хороших людей не существует вовсе.       Тюрьма, месяцы бессмысленного петляния от копов по стране, баснословная взятка и побег в Америку — то ли от прошлого в лице полиции и воспоминаний, то ли в надежде, что что-то изменится, Диего не помнит. Зато отлично помнит, как, засветившись, пересекая границу, гнал глубже в пустыню. Как машину занесло и перед глазами возникло — откуда? как? — глубокое ущелье. Диего помнит, что дернул руль, но не успел.       А затем он открыл глаза, слезящиеся от песка и яркого солнечного света, и встретил самое страшное существо в своей жизни. оно было похоже на квинтэссенцию света и боли оно было незримо и неосязаемо, но улыбалось десятками ртов и стучало сотнями пальцев по столу в немом удовольствии оно сидело в окровавленном кресле так словно оно было пьедесталом оно назвалось богом и предложило диего сделку с дьяволом это было похоже… на смерть сразу после перерождения.       Диего подписал бы контракт сам, если бы там уже не стояла его подпись. Он знал, что, возможно, ему придется стать кем-то даже худшим, чем сейчас. Хотя, куда уж хуже?       Место, куда он попал, было воплощением ада на земле. Такое же жаркое, абсурдное и жестокое, каким его в детстве рисовала мать. Диего приступил к работе с первого же дня, создавая немыслимые и иногда ужасные вещи, по просьбе (приказу) корпорации испытывая на людях то первые, то вторые. Но что бы он ни делал (на благо города и корпорации, конечно), он чувствовал себя непричастным. Словно все происходило не с ним и ад вокруг отказывался впускать его в свое сердце. Не то, чтобы Диего это как-то задевало. Он мог относительно спокойно жить, изучая вещи, о которых когда-то не имел даже представления. По сравнению со всем, что происходило раньше, все было удивительно неплохо.       А потом пришел Кевин. Долго рассказывал о своем кураторском назначении и важности работы в команде, отпустил пару неприязненных комментариев и «случайно» опрокинул пробирку с, благо, неопасным реактивом. Диего обругал его на трех языках, сожалея, что не может просто выставить новоиспеченного куратора из лаборатории, но по-настоящему не злился. В глубине антрацитово черных глаз он видел то самое отторжение, непринятие чужака, и не мог его за это винить.       Дни текли равномерно и медленно, наполненные работой и бесконечными ссорами с Кевином. И чем больше времени проходило, тем чаще Диего с удивлением замечал, что отношение к нему неуловимо меняется. Временные лаборанты и подопытные вместо неприязненной отчужденности смотрели с все большим уважением и, подчас, восхищением, а в городе, если у Диего были дела вне лаборатории или просто время и настроение на прогулку, его называли не иначе, как «господин ученый». Работа с неизвестными нормальной науке вещами ради создания не менее странных вещей получалась все лучше, так что даже Кевин с каждым днем становился словно терпимее, теплее, предпочитая теперь скандалам почти дружеские переругивания. Диего иногда задавался вопросом, ломается ли он под влиянием мира вокруг — или мир искажается из-за него.       Все поменялось окончательно, когда в один из редких выходных, в нерабочее время, к Диего пришел непривычно тихий Кевин, почти неловко протянувший листок, оказавшийся бланком «на начало романтических отношений». Диего вчитывался в бланк с минуту, потребовал объяснений и еще минуту слушал, как Кевин сбивчиво поясняет, что это и для чего нужно. Рассмеявшись, стоило Кевину закончить, Диего проговорил:       — Почему у нас в Дезерт Блаффс все так сложно.       И притянул Кевина к себе, чтобы поцеловать. На то, что он впервые назвал Дезерт Блаффс «своим», никто из них не обратил внимания.       Жизнь сделала полный оборот.       Диего был тем, кем никогда даже не думал стать, и имел то, о чем мечтать не мог. Уважение общества и коллег, любимая работа… любимый человек. Если бы Диего вспомнил о том, как когда-то примерял на себя слово «хороший», он бы понял, что далек от него, как никогда раньше, но это давно перестало быть важным.       Ад распахнул свое сердце и поглотил его, обернувшись для Диего раем.       Эксперименты днем и объятия Кевина ночью.       Диего никогда не был «хорошим». Но он был на своем месте. И был счастлив.