Чудо из простой обложки.

      Прошло две недели. Я познакомился с книгами, которые были дома у Эрика. Они рассказали мне, что Магда, его бывшая жена, которая ушла от него к психиатру Себастьяну Шоу, сейчас пытается отсудить детей, пользуясь связями мужа, а Эмма Фрост — очень известный адвокат, которая когда-то оказалась должна Шоу и теперь обещала ему выиграть дело.       Эрик в последнее время нервничал все сильнее и сильнее. Я часто чувствовал, что, когда детей не было дома, он курил в широко распахнутое окно, а потом устраивал в квартире сквозняк, уничтожая все доказательства своей маленькой слабости.       Мужчина почти не контактировал с людьми. Работал он на дому, а из школы детей не встречал, ведь она находилась в нескольких минутах ходьбы от дома. Только изредка Эрика выходил в магазин и возвращался оттуда сильно раздражённый. Это, как ни странно, радовало меня; да, я всего лишь книга, но не хочу ни с кем делить его... Моего человека.       Не понимаю — неужели Магда делает все только для того, чтобы насолить бывшему мужу? Ведь, если верить прошлогоднему учебнику Ванды, лежащему неподалёку от меня, женщина никогда не уделяла своим семейным обязанностям много времени. Она не интересовалась успехами в учебе, не знала о детях — о собственных детях! — почти ничего, а после развода ни разу не приехала к ним, несмотря на множество приглашений. Эрик же любил двойняшек больше жизни. Эта любовь была во всех его поступках, она тёплыми волнами исходила от тёплых рук, голоса мужчины, когда вечером он брал меня и, садясь на скрипучий диван, читал маленьким непоседам, к которым я успел привязаться, несмотря на столь краткий срок.       Я все сильнее сближался с Эриком. Каждое слово из меня, произнесенное им вслух, словно создавало внутри горящую искру. Искры эти чувствовали все, даже самые незначительные, перепады в настроении мужчины, причиняя мне почти физическую боль, когда ему было плохо. Последние дня три Эрик был очень напряжен, но только сегодня я разобрался, почему. Насколько я понял, в субботу состоится суд, который решит, останутся ли двойняшки с отцом или переедут жить к женщине, которая стала для них чужой. По-моему, мнения Ванды и Пьетро никто выслушивать не собирается, иначе вопрос был бы решён. Я не раз замечал, как эти двое обсуждали мать и её поступки. Слушая их разговоры, которые с трудом мог назвать детскими, я жалел, что из-за проблем с родительницей двойняшкам пришлось слишком рано повзрослеть. Пьетро часами мог говорить о, как он её называл, "этой женщине" самые неприятные вещи. Эрик как-то раз пытался пресечь эти разговоры, но, думаю, мысленно подписывался под каждым словом.       И ещё эта Фрост. Если верить "Основам юриспруденции", книге, которая с первых минут знакомства поразила меня своей наглостью и эгоизмом, одной лишь её репутации достаточно, чтобы сказать наверняка, кто выиграет дело. Но все равно я надеялся на лучшее. Не потому, что без двойняшек Эрик обо мне, скорее всего, забудет, а потому, что я не мог спокойно думать о страданиях моего человека. Никто из наших не смог бы.

***

      — Папочка, а нам обязательно туда ехать? Мы же наверняка останемся с тобой, так почему бы не подождать тебя дома?       — Ванда, солнышко, неужели ты не рада, что сможешь пожить с мамой? — голос Эрика был грустен и тих. Я чувствую, что у него уже не осталось надежды оставить детей у себя.       — Настоящая мама никогда бы не бросила своих детей, — услышал я от Пьетро перед тем, как Эрик закрыл дверь. — Она бы заботилась и любила их!       Минуты сменяли одна другую. Я ждал. Ожидание моё было мучительным; я прислушивался к звукам на улице и лестничной клетке, думал о своём прошлом в магазине, пытаясь отвлечься... Куда там. Казалось, суд затянулся навеки.       И вдруг что-то изменилось. Я почувствовал раздражение и злость, но они принадлежали не мне. Но все равно я продолжал надеяться на то, что эти эмоции Эрика вызваны лишь встречей с бывшей женой, что скоро все снова будет хорошо и что по вечерам Эрик будет брать меня в руки и читать Ванде и Пьетро, затем укладывать их спать, а потом возвращаться ко мне и читать, уже для себя, не вслух.       Когда Эрик пришёл домой, я понял, что надеялся зря. Он был один.       Оглушительно хлопнула дверь.       — Сука, — что-то полетело на пол и разбилось. Думаю, это был стеклянный журнальный столик. — Чертова сука! — удар. Кажется, Эрик пнул ногой диван.       Ему было плохо. Мне было ещё хуже, ведь к моим собственным переживаниям добавлялись чужие злость и отчаяние. Меня словно сжигали изнутри золотые искры, поселившиеся во мне благодаря Эрику.       Распахнулось окно.       Он снова курил. Эрик, если бы я только мог тебе помочь, я сделал бы это, не раздумывая.       Но я всего лишь книга, друг мой.       Всего лишь книга.       Эрик стряхнул пепел с сигареты. Я чувствовал это, ведь он упал совсем недалеко от меня. Словно вспомнив о чем-то важном, мужчина взял меня в руки и открыл на странице с загнутым уголком, разглаживая его. На разворот капнула тёплая слеза. Ещё, ещё одна...       И тут меня накрыла такая волна нечеловеческой, невозможной боли, что я забыл обо всем. Искры внутри меня начали взрываться, раскалывая сознание на тысячи несвязанных друг с другом кусков, разлетающихся в разные стороны. Меня словно засасывала в себя какая-то тёмная холодная громада. Автор мой, что происходит?       Но через миг, когда я почувствовал ещё одну слезу, густая вязкая тьма отступила. Откуда столько яркого света?       Не чувствую переплёта. Что... Что случилось?       Меня сжал Эрик. В его прикосновение добавилось что-то новое, а ещё я почувствовал его удивление, почти перекрывающее отчаяние и злость. Нет, это не могло случиться, это всего лишь легенды... Легенды?       Неуверенно сжав руку Эрика, шепчу:       — Успокой свой мозг. Успокой, успокой свой мозг! — уже кричу, срываясь на хрип.       На секунду до меня доходит, что я теперь и в самом деле человек. Что книжные легенды, кажется, не врут, что я сижу на полу, обнаженный, Эрик же трясущейся рукой судорожно сжимает моё плечо, широко распахнутыми глазами глядя на меня.       А ещё через секунду я отключаюсь.