Ты издержка моей профессии

Сталь внутри нас имеет свойство плавиться. Как поживает твоя сталь, мой русский друг? Дождь, дождь, дождь… Один сплошной нескончаемый поток, ледяной и сильный, агрессивно барабанящий по козырькам подъездов, крышам автобусов и рекламным щитам. Стихия словно бы хотела затопить этот городишко вместе с хмурыми жителями, сейчас прячущимися от нее кто куда. Люди, застигнутые врасплох, забегали в магазины и торговые центры, в кафе и метро, переживая, вдруг они растают под крупными каплями. Троллейбусная остановка располагалась далеко от дома, в котором жил Наполеон, и, когда Илья наконец добрался до кодового замка домофона, он вымок насквозь, до самой рубашки. Илья на всякий случай дернул ручку двери. Заперто. Кода он не знал, почему-то его не внесли в личное дело Наполеона, поэтому пришлось прятать продрогшие руки в мокрые карманы и читать рекламный хаос, расклеенный по доске объявлений и металлическом боку двери. На заметке про найденного той-терьера дверь вдруг открылась, выпуская из недр подъезда аккуратную маленькую старушку с зонтиком. Зачем бабуленции понадобилось покидать квартиру и топать по лужам города, осталось за кадром. Но именно благодаря ей Илья неуверенно топтал коврик возле квартиры Наполеона. Что ему сказать? «Привет, как дела?». Как назло, речь он не приготовил, а душа продолжала сваливаться куда-то в живот, вызывая волнение. Вечно стоять перед квартирой было не самым лучшим вариантом, и он нажал пальцем на пипку звонка. Внутри квартиры пролетела звонкая птичья трель. Створка почти сразу открылась, и из-за нее выглянула… Габи. Габи? - Ты?! – она удивилась не меньше, быстро обернулась в квартиру, а потом вышла на площадку, закрыв за собой дверь и прижавшись к ней спиной. Стриптизерша была одета в пушистый халатик с кошачьими ушками на капюшоне и теплые гольфы до колен. – Что ты… Что ты здесь забыл? - Я взял адрес у Александра, как ты и советовала, - о том, каким образом взял адрес и почему он здесь, распространяться пока не стоило. – Я к Наполеону. - Послушай, - она опустила глаза и сильнее придавила спиной дверцу. – Лучше уходи отсюда. Я не думаю, что ты должен его трогать. - Что случилось? – все больше пахло тем, что Наполеон навряд ли банально простыл. - Как тебя зовут-то? - Илья. - Илья, уходи. Если ты действительно хочешь помочь – лучше просто уйди. - Габи, кто там? – раздался за стенкой звучный голос Наполеона. Габи инстинктивно обернулась на дверь, Илья воспользовался моментом и легко отодвинул ее в сторону, освобождая себе путь и проходя в квартиру. Они сразу встретились друг с другом взглядами. Наполеон, внешне такой же красивый и вроде здоровый, как и в последнюю встречу, недоуменно смотрел на своего внезапного посетителя. - Илья? – после минуты напряженного молчания выдал американец. – Э-э... - Я взял адрес у Александра, - повторил он ту же строчку, что и минутой раньше. - Нет, ты слышал? Он взял адрес у сутенера! – встряла Габи, со злостью закрывая дверь. – Просто так пришел, поклонился ему в ноги и взял? - Я менеджер журнала, договариваться – моя работа, - Илья снисходительно посмотрел на девушку сверху вниз. Почему она с храбростью тигрицы защищает коллегу, бросаясь на каждого, кто посмеет зайти на их территорию? – Только я не понял, что ты здесь делаешь. - Я снимаю комнату в этом скворечнике. Все, уматывай отсюда. - Габи, подожди, - Наполеон вместо того, чтобы успокаивающе взять за руку разбушевавшуюся соседку по квартире, взял за запястье Илью. – Пойдем на кухню, я тебе все объясню. Он повел гостя через коридор, прикрывая стеклянную дверцу кухни и оставляя Габи растерянно стоять в коридоре. Стриптизерша хмыкнула и устало села на пуфик возле шкафа с верхней одеждой, подпирая ладонью щеку. Все это было странно. К ним никогда не приходили клиенты. Тем более утверждающие, что добыли адрес у держателя публичного дома. - Зачем ты пришел? – первый вопрос от Наполеона, когда Илья приземлился на табуретку. - Я позвонил в агентство и мне сказали, что ты… что тебя нет. А это так важно? Знать, зачем я здесь? - Конечно. Никто из моих клиентов не был настолько обеспокоен, если я куда-нибудь исчезал, – Наполеон ходил по кухне, заложив руки за спину. Он слегка прихрамывал на правую ногу, будто бы ему мешала боль. – И все же ты рискнул обратиться к сутенеру и каким-то образом достать адрес. Зачем? Американец подошел к столу и остановился рядом с Ильей. - Чтобы убедиться, что у тебя все хорошо, - он не поднимал головы, смотря прямо перед собой. Габи наверняка шпионила под дверью, ему казалось, что он даже слышит ее любопытное сопение. Наполеон ногой придвинул свободную табуретку поближе к Илье и сел. Русский поднял на него глаза и только сейчас увидел крошечную ссадину над левой бровью. - Я бы хотел сказать, что у меня все хорошо. - Тебя били? Наполеон вместо ответа снова поднялся с табуретки и стянул с себя футболку, поворачиваясь к Илье спиной. - Ты же пришел сюда за ответами. Давай я лучше покажу. Его спина была почти полностью покрыта длинными бордовыми полосами, в некоторых местах следы переходили в широкие овальные кровоподтеки фиолетового и лилового оттенков. Будто бы его избивали ремнем с пряжкой. С особой жестокостью. - Это что такое? – пробормотал Илья, не заметив, что привстал со своей табуретки. - Клиент. Он уже заплатил штраф и полностью оплачивает мой больничный. - И все? - А что ты хотел? Судебных разбирательств уровня Интерпола? – Наполеон медленно повернулся к нему и попытался надеть футболку. Каждое движение мышц под искалеченной кожей причиняло сильную боль, но он терпел, стараясь не морщиться. - Нет, подожди, - Илья подошел и наклонился ближе, внимательно рассматривая спину. Ребра вроде не сломаны, широкие бока мерно поднимались и опускались от дыхательных движений. - Ты был в больнице? - Нет. Хозяину борделя далеко не на руку афишировать случившееся. - Наполеон, это неправильно. - Кто будет открывать дело про хастлера, которого избил клиент? – Наполеон вздохнул, когда прохладные пальцы Ильи коснулись длинной косой борозды от плеча до поясницы. Это точно был ремень, причем из хорошей сыромятной кожи. Такие же следы оставлял армейским ремнем на его заднице отец, когда в детском возрасте Илья превышал допустимый лимит драк. Правда, пряжкой его не били. - Никто. Потому что все до банального очевидно. Заупрямился, не захотел сосать или раздвигать ноги, вот и огреб за непослушание. Илья, мне очень приятно, что сейчас ты здесь. Спасибо. Илья не успел ничего ответить. На кухню зашла Габи и остановилась в дверном проеме, созерцая картинку. Ее сожитель стоял в одних шортах, а мужик с суровым лицом дотрагивался кончиками пальцев до страшных отметин на его спине. - Голубятня дяди Сэма, - констатировала Габриэль и взяла с плиты чайник. Илья выпрямился и неловко кашлянул. Наполеон с трудом натянул на себя футболку, пару раз шикнув от боли. - Теперь понятно, почему ты не хотела меня впускать. Она налила воды из-под крана в чайник и поставила его обратно на плиту, только потом оборачиваясь к ребятам. - Потому что и ты, и он требуете от меня невозможного. Какого-то полного доверия. Три дня назад ко мне приполз избитый в кровь Наполеон, которого я отпаивала бульоном с ложечки, а сегодня появляется какой-то... э-э… - Илья. - … и разыскивает Наполеона. Что я должна была подумать? Откуда могла знать, что ты… - она долгим взглядом посмотрела на Илью. – Не опасен? - Потому что он мой друг, - подал голос американец и тоже на него глянул. «Поговорим потом». - Заведи привычку рассказывать о своих новых друзьях. Вы спите друг с другом? Похоже, в этом была вся Габи. Суметь задать самый неожиданный вопрос в самом неожиданном месте разговора. - Нет, наш нежный цветочек натурал, - Наполеон заглянул в пустую кружку. - Не такой уж и нежный. У него точно не лицо утонченного поэта. - С каких пор ты судишь о людях по обложке? - С тех самых, как ушла из автомастерской. Потому что душа людей отражается в их внешности. Как выглядел тот мудак, который тебя бил? - Габи... Они разговаривали слишком эмоционально, как престарелая пожилая пара, а Илья ощущал себя соседом, неудачно заглянувшим к чете за сахаром. Но очень скоро девушка потеряла всякий интерес к разговору, налила чай и ушла с кружкой в свою комнату, крикнув, чтобы ей не мешали. - Не обращай внимания, - быстро ответил Наполеон, увидев, как на абсолютно непроницаемом русском лице дернулась и изогнулась бровь. – У нее была очень тяжелая ночь, и я ее понимаю. - Что случилось на вызове? Душевные раны всегда заживают медленнее физических и бередить их сейчас означало абсолютную жестокость. Но разве он, Илья Курякин, мог делать вид, что ему все равно? Дрожь в пальцах, которая перестала о себе напоминать, снова отозвалась покалыванием и непроизвольным сжиманием кулаков. Каким животным надо быть, чтобы бить человека пряжкой? И почему Наполеон не смог защититься от напавшего? Эта история, как оказалось, корнями уходила глубже, чем он предполагал. Куртизанец представить себе не мог, какие чувства будил в давно угаснувшем Илье. Курякин даже немного устал испытывать столько эмоций сразу. - Пойдем в комнату, это не кухонный разговор. *** Наполеон подошел к окну и зачем-то задернул шторы, оставляя полумрак от тусклой лампочки в настенном светильнике бра. Его комната была маленькой, если не сказать крошечной, но, несмотря на ограниченное пространство, хозяин как-то умудрился расставить по углам и полкам свой скарб. Он сел на диван и поднял глаза на оставшегося стоять Илью. Если расскажет обо всем, что случилось в тот вечер, он рискует изменить теплое отношение к себе и потерять его. С другой стороны, умом он понимал, что больших отношений в их тандеме все равно не получится, и, может быть, отпустить его сейчас неплохая идея. - Ты уверен, что мы хотим говорить о блеске и нищете проституции? - Сначала реши сам для себя, хочешь ли ты рассказать. - Это случилось не на вызове, а в люксе «Мэйсона», - Наполеон нервно облизал губы. Илья сложил руки под грудью и прислонился плечом к двери. – Пришел мой постоянный клиент, который обожает отдыхать в апартаментах «Мэйсона», потягивая дорогое шампанское и купая свое вонючее старое тело в джакузи. Он всегда хотел одного и того же, раз за разом, так что я немного удивился, когда с самого начала все пошло не так, не по заготовленному шаблону. Илья, мой мир немного омерзителен, и я пойму, если ты попросишь меня опустить подробности. - Нет, продолжай. - Он не пошел в джакузи, а повел меня сразу в постель. Раздел… Илья положил ладонь на столешницу письменного стола, и пальцы мягко начали выстукивать дробь по лакированному дереву. - … и вытащил из петель ремень. Я не успел осознать, что добрый неуклюжий дядька, которого я знаю очень давно, повалил меня на чертову кровать и схватил за волосы. Он шептал мне на ухо, какой я грязный подонок, и оттягивал голову назад так сильно, что кадык врезался под кожу, я почти не мог дышать. Он говорил о том, как любил меня все это время и хотел, чтобы я принадлежал только ему. Он раньше рассказывал о своих чувствах, а я слушал его вздохи и улыбался, думая, что все это несерьезно. Клиент не знал о моих долгах, что я работаю не на себя, а полностью на сутенера… Я кричал от боли, а он хлестал меня ремнем. За то, что я не сказал ему раньше. Я кричал почти так же громко, как в свою самую первую ночь в «Мэйсоне». А он хотел этих воплей и выбивал из меня душу, пока я не выпачкал кровью почти все одеяло. - И никто тебя не услышал? - «Мэйсон» глух к крикам. Потому что далеко не все они от боли. - И что теперь? - Ну, как я уже говорил, мужик выплатил штраф и оплачивает мой больничный. - Могут остаться шрамы. - Значит, придется искать другой способ отдать деньги хозяину. Короткий экскурс в индустрию продажной любви был не таким ужасным. Наполеон все же опустил пикантные подробности, а Илья испытал очередной приступ эмоций. Да что ж такое… Наполеон смотрел на него, устало наклонив голову вбок. И… улыбался? Черт возьми, он улыбался, не сводя глаз с его лица. Илья только сейчас вспомнил, что не побрился, торопясь удостовериться, что Наполеон жив. - Ты тот человек, которого я меньше всего ожидал увидеть в своей комнате. - Почему ты занавесил окно? – Илья присел на подлокотник дивана и потер колючую от трехдневной щетины щеку. - Я часто живу по ночам, дневные смены в последнее время выпадали редко. Ночью – жизнь, утром – сон. У Габи совсем сбились биологические часы, она работает исключительно по ночам и уже не может адекватно воспринимать светлое время суток. - Она прекрасна. - Волнуется, а я не могу объяснить ей, что она мне не мамка. - Как далеко зашла ее болезнь? – Илья почувствовал, что тоже начал улыбаться. Эта улыбка напротив была заразительна. - На определенных уровнях до кормления с ложечки и вытирания подбородка полотенцем. Курякин сполз с подлокотника на диванную подушку, поближе к собеседнику. Представить, как миниатюрная Габи в фартуке стоит над Наполеоном и держит перед ним ложку с бульоном, оказалось не так уж трудно. - Думаю, она хочет детей. - Да, она хочет семью, Илья. Нормальную работу и нормальную жизнь, которую получили все ее подруги и одноклассницы. Ты бы присмотрелся, она замечательная. Хоть и с характером. Бывший автомеханик, ходила в балетную школу, умеет вязать и убирается в доме лучше трех горничных. - А готовить? - Не знал, что ты любитель пожрать. Я учу ее готовке, пока у нее с этим делом не очень. - Ты сватаешь мне Габи? - Ты хочешь детей, большевик? – вместо ответа вдруг заинтересовался собеседник. - Это провокационный вопрос. - А ты попробуй ответить. Илья с легкой ухмылкой посмотрел на него. Он сидел совсем близко, можно было разглядеть едва заметную родинку возле правого уха, даже в полумраке комнаты. Зачем ему нужны такие ответы? - Я пытался удочерить девочку четыре года назад, но мне отказали. После этого я сначала переживал, потом мне надоело играть в страдальца, и… нет, я не хочу детей. Я привык к одиночеству. - Может быть, но я слышал по утрам, как ты разговариваешь с Матросом. Так, будто бы он тебе отвечает. Не пора ли лечить свою одинокость? - Наполеон, - Илья быстро вернул утекающую серьезность. – Что ты предлагаешь и к чему весь разговор? Хочешь выйти замуж и родить от меня ребенка? - Я предлагаю тебе партнерство, - он сделал вид, что не заметил русской потуги на юмор. – Мы стали слишком близки, знаешь ли, показывать свои побои дело очень интимное. Это почти что член показать. Я серьезно, уж поверь, знаю, о чем говорю. Показывать такое – значит демонстрировать свою слабость. Я жаловался тебе. Как самая дешевая проститутка, только пока не размазываю по щекам потекшую тушь. - Какие-то транссексуальные у нас темы. Значит, дружить надумал? - Ты против? – он сел на диване по-турецки, подгибая под себя ноги и выпрямляя спину, от этого начиная казаться еще горделивей и царственней, чем обычно. Ему бы украшать собой званые обеды, а не сидеть в тесной коробчонке на дряхлом диване. - А сутенер? - Пф-ф-ф, - фыркнул Наполеон, - Если ты перестанешь вызывать меня и палить в конторе свой адрес, Александр очень скоро о тебе забудет. Ему есть чем еще забить голову. - Значит, спасение от одиночества. - Да. - Только обещай, что не будешь рекламировать меня Габи и… Габи мне. Сваха из тебя никакая. Илья ограничился скромной улыбкой, а вот Наполеон засмеялся в голос. Его очень веселил весь разговор, такой неловкий и в то же время приятный. С Габи бы так поговорить не получилось. Курякин же думал немного о другом. Наполеон выглядел очень помято и периодически сладко зевал. - Что ты делал ночью? - Как что? Был в «Мэйсоне», помогал Александру разгребать бумажки. Что ты так на меня смотришь? Больничный дает право не выезжать на вызова, но вот начальнику ты помочь обязан. Тем более, кто еще, как не я? У меня такой опыт, что можно другим отсыпать. Я на финансовых делах притона уже собак пять съел, если не больше. - Я предлагаю тебе лечь спать. - А ты? - Что я? Посижу на кухне, телевизор посмотрю. Может, Габи проснется раньше тебя, пообщаемся, хоть узнаю, что за товар ты пытался мне втюхать. Наполеон скептически глянул на него. - Блеск и нищета проституции… - сказал он и встал с дивана одновременно с Ильей. Стоять друг напротив друга и молчать становилось все привычнее. Просто стоять, разглядывать человека напротив и думать какие-то свои мысли. - А если бы я поцеловал тебя? – очередной вопрос в лоб, но Курякин как будто бы его ждал и был готов к ответу. Он знал, что нравится Наполеону больше уровня дружбы, это было видно во взглядах, случайных касаниях и интонациях в голосе. А еще он знал то, что Лео, вот этот самый Лео, сейчас стоящий перед ним в напряженном ожидании, вызывал… ревность. Почему-то Илье очень не хотелось отпускать его на работу по истечении больничного листа. Его же снова будут трогать и гладить по едва зажившим следам на коже, раздевать, целовать, держать за волосы, иметь в любых позах и добиваться пошлых стонов… Надо потерпеть еще пару лет по долгу, за это время выучить его на финансиста или менеджера (если согласится), и дать достойную работу в журнале. Чтобы никто его больше не трогал. Никогда. - Поцелуй, - сдался Илья, оставаясь все таким же солидным и большим дядькой, стоящим под люстрой. И не понять, пошутил он или нет. Наполеон воспользовался своим шансом и положил руки на грудь Ильи, легко сжимая ткань рубашки. Теплая, и пахнет не отвратным фальшивым одеколоном, а настоящим Ильей Курякиным. Разница в росте была не такой принципиальной, но менеджеру пришлось наклонить голову, чтобы его поцеловать. Сдержанно и медленно, словно бы пробовал на вкус горячие приоткрытые губы Наполеона, который охотно и с жадностью отвечал на поцелуй, тесно прижимаясь к нему. Первый физический контакт и нежность чужого тела за долгие месяцы одиночества и самоудовлетворения в ванной давали о себе знать хорошим возбуждением между ног. Как же легко порушить отношение к женщинам. Да и что хорошего было во всех его девушках? Которые боялись приступов и бросали его, думая, что он их обязательно изобьет. Они целовались долго и с чувством, сталкиваясь языками, жарко дыша и испытывая необъяснимое животное влечение. Илья терял разум от слишком долгого воздержания, Наполеон – от собственной любви, в которой сейчас тонул и захлебывался. Русский был приятно колючим, вкусным и сильным, крепко держащим его на уровне боков, ближе к бедрам. Словно бы хотел потрогать за задницу, но не решался и скромничал. Пришлось немного помочь и спустить его ладони чуть ниже, улыбнувшись сквозь поцелуй. Илья пожалел о том, что Наполеон одет в шорты, без одежды было бы куда приятнее гладить и мять округлые ягодицы. Эстафета начинала выходить за рамки Олимпиады, возбуждение грозило вылиться в абсолютное, американец и так с довольной мордой терся об его ширинку, точно зная все, что сейчас испытывает Курякин. - Наполеон… - М-м? Выпускать его из объятий не хотелось, но все-таки пришлось. Уступать минутному желанию, наломать дров и пожалеть о случившемся они всегда успеют, пока стоит притормозить. - Мы договаривались только на поцелуй. - Ты не такой уж непробиваемый. Да, Илья? – Наполеон улыбался, выдвигая из-под дивана ящик с постельным бельем и начиная вить себе гнездышко. - У тебя зад, как у женщины, так что не считается. - Где ты видел женщин с такими попками? Моя лучше, - авторитетно заявило кудрявое чудо, взбивая подушку. – Можешь потрогать Габи и сравнить. Хотя нет, она начнет вопить, что не шлюха, а исполнительница экзотических танцев. Лучше не трогай. Пощупай взглядом. - Почему Джанджи? – Илья тоже был мастер в вопросах не к месту. - Я не знаю. Мы не выбираем себе имена. Мне дали имя почти сразу, как я вошел в «Мэйсон». И сразу же отвели к клиенту. Поэтому Джа ассоциируется только с болью, страхом и унижением. Давай… давай мы будем забывать о нем? О Джанджи. Он живет только в «Мэйсоне». - Хорошо. - Все-таки решил остаться до конца моей сиесты? Не поедешь домой? - Да, посижу на кухне, потому что нам есть, о чем поговорить. - О поцелуе? - Не только. Наполеон вздохнул и расправил по дивану одеяло. - Через час уже проснется Габи. Помни про ощупывание взглядом! - Сладких снов, Лео. Илья вышел из комнаты прежде, чем американец успел разразиться приступом ворчания по поводу имен. Человеку, привыкшему к ночной жизни, очень сложно сохранять бодрость, Наполеон с каждым часом все больше бы никуда не годился и в конце концов случайно уснул бы по дороге на кухню, например. Пусть спит, убаюканный поцелуем и ласками сердитого натурала. «Сладких снов, Лео»