Ты издержка моей профессии

Я ненавидел просыпаться, но еще больше ненавидел спать — нельзя слишком много времени проводить наедине с подсознанием (с) Время тикало неожиданно быстро, сопровождаемое разными сюжетами из кухонного телевизора. В век таких высоких технологий, как интернет, только избранные продолжали смотреть телевизор и листать страницы газет. Зачем, если о самых громких новостях и фильмах ты можешь узнать (и посмотреть) в популярных социальных сетях и поисковых системах? Но оказывается, телевизор еще мог «вывозить», сейчас, например, погружая Илью в мир боевого оружия. Русский всегда неровно дышал к разного вида маузерам, поэтому поглощал передачу про пушки с большим интересом. Спустя два часа и четыре кружки чая на кухонное пространство выползла Габи. Одетая в серую теплую пижамку, сонная и встрепанная, она молча пощупала чайник, зевнула и налила кипятка в кружку. - Ты все еще здесь? – пробормотала Габи, кинув в кипяток чайный пакетик и поворачиваясь лицом к Илье. - Ну и как тебе Джанджи? Странно, что я не проснулась от твоих стонов. Или… вы так и не переспали? Вопрос прозвучал настолько удивленно, будто бы Илья не сделал чего-то крайне важного. - Как-то не представилось возможности. - Какие вы скучные, - она кинула в кружку ложку сахара и села за стол. – Неужели ты не хочешь его? Илья мрачно посмотрел на собеседницу. Это был не случайный вопрос. Она сначала думала, а потом говорила вслух. - А что, если действительно не хочу? Представь, такое возможно. - Слушай, давай поспорим? Я попрошу Наполеона продемонстрировать тебе свои штучки, которых он нахватался за годы работы в «Мэйсоне», и, если у тебя на него встанет, значит ты мне будешь должен… м-м… одно желание. Если не встанет – буду должна я. По рукам? И она протянула Илье изящную маленькую ручку с ярким браслетом на запястье. Он аккуратно пожал тонкие пальчики. По рукам. - Желание, надеюсь, будет приличное? – на всякий случай спросил Илья, а стриптизерша хитро улыбнулась. - Заранее готовишься к проигрышу? - Габи, у меня никогда не вставал на мужчин. Вот если бы ты мне станцевала, с использованием стула, например – другое дело. Илья не собирался пускаться во все развратные, но любопытство было сильнее него. Разговоры с уклоном в интим его не смущали, но требовали определенного внимания, чтобы не поддаться на провокацию малютки Габи. Они немного помолчали, и Курякин перевел взгляд обратно в телевизор. Цикл передач про оружие подходил к концу, но обещал вернуться. Рассказывать Габи, что во время поцелуя с Наполеоном у него и правда встал, он не хотел. - Если у тебя к Наполеону не самые серьезные намерения, то лучше уйди сейчас, - вдруг сказала Габи, брякнув ложкой об стенки кружки. Илья бесшумно вздохнул, выключил телевизор и положил пульт рядом с блюдцем, после долгой тишины поднимая глаза на девушку. - Разве не похоже, что я по жизни серьезен? - Я не хочу снова вытаскивать его из петли, - она опустила взгляд, размышляя, стоит ли рассказывать Илье обо всем. Но приняла решение довольно быстро. – Я расскажу тебе это только затем, чтобы ты понял. И принял правильное решение. В прошлое Рождество мы сидели дома, готовили ужин, смеялись, у Наполеона было прекрасное настроение. Потом ему позвонил клиент, и он ушел с телефоном в комнату. Они долго ругались, так громко, что я слышала его голос из кухни. Наполеон закончил разговор, попросил дорезать салат и отправился в ванную. Его не было очень долго… Илья с трудом сглотнул. -… я вспомнила какую-то глупую историю и ждала его, чтобы рассказать, но он все не включал воду. А потом я услышала такой странный звук…словно бы что-то тяжелое упало в ванну. Это было похоже на… на… - Габи, я понял. - … я бросилась к двери, но она была закрыта. Каждая секунда проносилась у меня в голове, я никуда не успела бы позвонить, ни в службу спасения, ни в «скорую». Я на каком-то адреналине взяла с кухни мясной нож и пошла рубить дверь. Я никогда не чувствовала в себе столько силы. Щепки сыпались во все стороны. Я доковыряла до дыры в дереве, открыла с обратной стороны шпингалет и вбежала в ванную. В ванне сидел побелевший Наполеон с петлей на шее. С порванной петлей, веревка порвалась на потолочном крюке. Я часа два просидела с ним в гребанной ванне и обнимала за голову, а он убийственно молчал, своим молчанием еще больше разрывая мне сердце. Позже я узнала, что клиент был уже не клиент, он переквалифицировался в друга. Они встречались какое-то время в пабах, смотрели футбол, гуляли по каким-то выставкам, а потом… потом он продал нашего Джанджи серьезным ребятам. На неделю. Этот человек оказался влиятельным совладельцем «Мэйсона» и стоял у руля вместе с Александром. Он провернул целую аферу с деньгами и обвел вокруг пальца даже Уэверли. Александр в общем-то не пострадал, к нему в карман ушел процент от заказа, поэтому шумиху он не поднимал. Быстро уволил своего «помощника», выкинув его из борделя и оставшись заправлять всем в гордом одиночестве. А тот человек бесследно исчез, и мы не найдем его, даже если очень захотим. Предательство в самом его прозрачном виде. Когда он позвонил Наполеону, чтобы предупредить о сделке, он смеялся. Говорил и смеялся, подонок. - Стой, стой. Как это – заказ на неделю? Такое возможно? - Включи воображение. Его продали пятерым мужикам-скинхедам, которые любят пожестче и мечтают хорошенько вытрахать по очереди какого-нибудь гея и размять ему косточки дубинками. Смертельное развлечение. Естественно, Наполеон знал, что живым оттуда ему не уйти, и решил выбрать менее болезненную и унизительную смерть. И знаешь, это не слабость характера. У него не было выбора. Он даже не мог сбежать, это было бы… еще хуже. Да и некуда. - А дальше? Габи, дальше? - Уэверли рано утром пришел прямо сюда. Со скандалом заплатил парням неустойку и приписал в долг Наполеону проценты с сорванного заказа. Соло заслужил эту подачку, он уже в возрасте для таких приключений, и вообще-то по-хорошему давно должен уйти на пенсию. Александр, конечно, сволочь, но не собирался отдавать на живодерню свою лучшую лошадку, как он сам постоянно говорит. У Наполеона на этой почве совсем поехала крыша, он иногда просит называть себя ковбоем. Илья, если ты с ним потому, что тебе одиноко, пожалуйста, сваливай сейчас. Он устал и сильно измучен сменами в «Мэйсоне». Оставь его. - Я же не злодей. - А вдруг ты еще хуже? Как я могу верить? Он мне стал, как родной. Думаешь, его в первый раз так побили? Да я уже сбилась со счету, сколько флаконов с перекисью водорода я истратила на его мужественные плечи и спину. Он приносит на себе следы от ремней, хлыстов, розог, горячего воска, зубов, щипцов… Клиенты платят штрафы за свою чрезмерную любвеобильность и страсть, но товарный вид – главное в нашей работе. И ведь все это надо обработать так, чтобы не осталось даже намека на шрам или рубец, чтобы он мог работать дальше. И, как видишь, пока мне это удавалось. Иногда приходилось тратиться на лазерные процедуры, но оно того стоило. Джанджи очень красив и моими стараниями тоже. Она гордо выпрямилась на стуле, а Илья попытался утопиться в кружке с чаем. Жизнь Наполеона обретала настолько мрачные краски, что хотелось уже просто вцепиться в него и не отпускать. Никогда. Он потер виски, пытаясь привести мысли в порядок. На кухню зашел Наполеон, зевая и прикрывая ладонью рот, наклонив чуть вбок голову со взъерошенными кудрями. Без укладки он сразу скидывал лет пять-семь, превращаясь в этакого озорного студента с филологического факультета. - Поспал? – мурлыкнула Габи. Наполеон хмыкнул и сел на свободную табуретку между Габи и Ильей. - Чуть-чуть. Проснулся как раз на моменте с ванной. Габи, эта история, она… не очень. Хотя, я даже рад, что ты узнал. «Прятать его ото всех. Не выпускать. Будут искать – спрятать еще дальше. Никому не отдавать» - Илья? - Что? – собственный голос разлетелся эхом в голове и улетел куда-то дальше. Нет, только не сейчас… - Илья, с тобой все хорошо? – Габи взволнованно посмотрела на остекленевшего менеджера, который медленно закрыл глаза. Что говорил психотерапевт? А что говорил психотерапевт… Что… - Выйди из кухни, - одними губами сказал Наполеон, поворачиваясь к девушке. Он хорошо запоминал информацию от людей, которые ему нравились. И четко помнил про пограничное расстройство личности, сейчас пребывая в уверенности, что это оно. Курякин, сжатый, как пружина, сидел на самом краю пропасти, балансируя где-то между своим сознанием и действительностью. Он видел, как ушла Габи, что-то ворча себе под нос, и как Наполеон вытянул руку, чтобы ободряюще коснуться его плеча. - Илья? – мягкий голос, изредка убаюкивающий его по ночам бессвязными рассказами, действовал лучше любой таблетки. - Еще... – пробормотал Илья и опасно качнулся в сторону сознания. Хоть бы он понял... Наполеон понял, беря табуретку и садясь напротив остолбеневшего Курякина. Почти вплотную, совершенно не боясь получить в бубен. - Илья, все хорошо, - он не решался коснуться начавшего дрожать русского. – Илюша, ты слышишь? - Д-а. Илюша. Господи, Илюша. В последний раз его так называла мама, любимая, ласковая, самая лучшая мамочка… - Посмотри на меня. Курякин посмотрел. На голубые глаза с едва заметными тенями под веками от недосыпа, на немного курносый нос, плавные линии губ, ямочку на подбородке… Гудение в голове проходило, он в кои-то веки переживал приступ (который так и не смог начаться) не один. И в этот раз никто его не боялся и не подливал бесполезным страхом в пламя керосин. «- Зачем ты полез в петлю? - А что я должен был сделать? Ведь тогда у меня не было тебя. - Наполеон, ты же мужчина. - И что? - Любить мужчин – неправильно. - Люби меня не за тело, а за душу. Душа бесполая, правда?..» Илья открыл глаза, в последний раз вздрогнув и с удивлением обнаружив, что с табуретки он благополучно сполз. Рядом с ним на полу сидел Наполеон, прикладывая холодное, мокрое полотенце к его лбу. - Ты как? – поинтересовался он, заглядывая в лицо. - Что случилось? – Илье было важно знать, последний диалог существовал в действительности, или остался приятным послевкусием в сознании. - Ты застыл и сильно дрожал. Я попросил посмотреть на меня. Потом ты уполз на пол и, похоже, очнулся. - И все? - И все. Видимо, разум во время угасания синдрома выдал скрытые желания, вывернув их шкуркой наружу. Габи права, у Ильи были все шансы продуть их эротический спор. Он поднялся на ноги и снова перебазировался на табуретку, массируя пальцами лоб, пытаясь выгнать тупую боль после недоприступа. - Все в порядке? – на кухню зашла Габи, таращась то на Наполеона, то на Илью. - Ты думала, у нас может быть по-другому? В этой квартирке даже если захочешь сдохнуть – все равно не получится, - Соло со вкусом чихнул, прикрывшись ладонью. - Будь здоров, - отреагировал Илья. - Расти большой, - отозвалась Габи. - Куда еще больше-то? – не согласился Наполеон, поведя плечами. В туго обтягивающей белой футболке, подчеркивающей изгибы мышц, он действительно выглядел внушительно. Но однозначно проигрывал грозному Курякину, все еще находящемуся в состоянии мутного аффекта. Если б дошло до полноценного припадка, Илья разнес бы всю кухню, и никакие стальные мускулы Наполеона не смогли бы его остановить. Теоретически. Проверять это на практике не стоило. *** - Так это и был приступ? - Нет. Не совсем… Они стояли на светофоре в стареньком, поддержанном «Форде». Как только Курякин ни упирался, уверяя, что это не в первый раз и он в порядке, Наполеон настоял на своем решении отвезти его домой. - Что спровоцировало? - Давай мы просто забудем об этом, хорошо? Наполеон приподнял и опустил одно плечо. Радио в машине умершим женским голосом передавало последнюю сводку новостей. Илья пригрелся на сидении и чувствовал себя человеком, а не сломанным роботом, видящим мир во вспыхивающих красных огоньках ярости. Головная боль прошла, осталось место только легкому беспокойству. Приступ-то ушел, а вот проблемы Наполеона – нет. Почему они его так волновали? Может, и потому, что Наполеон перестал быть чем-то средним между знакомым и товарищем. - Если это как-то связанно с тем, что тебе рассказала Габи, то не волнуйся, я больше никогда не думал повторить. Это была последняя из трех моих попыток закончиться. - С чего ты взял, что последняя? Наполеон не снизил скорости и проехался по «лежачему полицейскому», заставив обоих подскочить. - Потому что это уже не будет иметь смысла. Мне осталось четыре года, это мало по сравнению со всем сроком моей работы. - Самоубийство… - …не слабость. В моем мире иногда карьеру можно закончить только так. Будем продолжать размазывать сопли или поговорим о чем-нибудь другом? - Оставь мне свой номер. - Хочешь позвать на свидание? - Да. Наполеон слишком сильно нажал на тормоз, машина с резким скрипом затормозила на очередном светофоре. - Ну, не свидание, а так… Встреча. Американец так и не успел причесать волосы с гелем для укладки, и теперь с удивленно поднятыми подвижными бровями еще больше напоминал вечно голодного и в зачетах студента. Потом, когда удивляться ему надоело, достал из бардачка блокнот и ручку и быстро нацарапал цифры на бумажке, свернул бумажный огрызок и положил Илье в карман. Спустя еще два перекрестка они заехали во двор дома. Машинка перестала уютно урчать, только щелкала остывающим мотором. - Не теряйся, хорошо? Позвони, - попросил Наполеон, убирая руки с руля и чуть поворачиваясь набок, поближе к Илье. – В любое время. Кроме рабочего. Они смотрели друг на друга слишком долго, и кто-то из них должен был что-то сказать, чтобы сломать возникшее напряжение. Или сделать. Наполеон приподнялся, упершись локтем в спинку сидения, и попытался поцеловать Илью. Медленно, неуверенно тянулся к нему губами, словно бы не был самым опытным хастлером «Мэйсона». Сейчас он вернулся на десять лет назад, когда еще можно было любить, мечтать, отдавать кусочки души и сердца. Но в последний момент Курякин передумал, малодушно поворачивая голову и избегая мягкого поцелуя. Каких трудов стоило ему это сделать, но уверенность, что так будет лучше, оказалась сильнее. Сколько демонов поднялось в тот момент в Наполеоне, пожалуй, не мог знать никто. Он-то думал, что правильно разгадал все взгляды и жесты в свою сторону, а теперь этот человек, для которого его жизнь только сегодня перестала быть тайной, отвернулся от него. Во всех смыслах. - Наполеон, я не… я не хочу делать тебе больно. - Я понимаю. Успешно сделал вид, что все в порядке, но сам уже знал, что сегодня вечером будет забываться в спортзале, до изнеможения поднимая чертову штангу и избивая боксерскую грушу, рыча от боли в плохо заживающих ранах после ударов ремня. Все, чтобы забыть об этом провале. - Я пойду? - Да, конечно. - Спасибо, что подвез. Илья вылез из машины и закрыл дверь, поднимая руку и прощально махая водителю. Водитель улыбнулся и отсалютовал ему в ответ, заводя мотор. Маленький «Фордик» выехал со двора, а Илья оказался в своих четырех стенах. Как в клетке. Он только сейчас понял, что наделал, отказавшись от поцелуя. Ну ведь хотел же! Хотел этого дыхания, теплых прикосновений, приятных даже через ткань рубашки, хотел зарыться пальцами в шелковистые, вьющиеся волосы. А почему отказался? Идиот? Идиот. Матрос тихо мяукнул, складывая полосатый хвост вопросительным знаком. «Пожрать-то принес?» - Прости, Трося, придется тебе трапезничать по-английски, овсянкой… *** Вечер – пора откровений, но так как откровенничать было не с кем (кот не в счет, тем более, он опять спрятался под диван), пришлось выливать переживания за чтением книги. Печатный текст не шел, и в конце концов Илья поддался искушению закрыть глаза и подремать. Сегодняшний день нуждался в анализе и раскладывании всего по полочкам. Пока что в голове был полный бардак, в котором царствовал Наполеон. - Хочешь посмотреть? Илья стоял посреди незнакомой спальни, интерьер которой отправлял в роскошную жизнь, переливаясь в желтом свете лампочек на натяжном потолке. Широкая кровать с шелковым покрывалом, картины девятнадцатого века, изысканная лепнина и стены, выкрашенные в приятный салатовый оттенок. Возле оббитого парчой кресла стоял на коленях Наполеон, почти раздетый, на нем были только трусы-боксеры. Напротив него в этом самом кресле сидел обнаженный рыжеволосый мужчина, красивый, как Аполлон Бельведерский работы Леохара. Высокий, мускулистый, с правильными, но тяжелыми чертами на самоуверенном лице. Илья успел подумать, что Наполеон все равно был красивее. - Хочешь посмотреть? – повторил незнакомец и провел длинными пальцами по подбородку Наполеона, этим легким жестом заставив его подползти ближе к себе. – Сучке нравится, когда на нее смотрят. Давай, поработай немного язычком, сделай мне хорошо. Грудной бас разлетелся по комнате, а Илья даже не мог отвернуться или хотя бы закрыть глаза, наблюдая, как незнакомец цепко хватает Наполеона за волосы и подтаскивает к себе, раздвигая ноги. А вот член у него был крошечный. Почти как у вышеупомянутой статуи. - НЕТ! Наполеон, ты не должен этого делать! – Илья попытался сдвинуться с места, но не мог, как будто бы его приклеили к полу. - Почему не должен? Еще как должен. Ты будешь сосать или нет? – это уже относилось к побледневшему Наполеону. Рука чужака все сильнее тянула его за волосы, подчиняла себе, в конце концов заставив взять в рот твердую плоть. – А ты смотри. Наслаждайся. Рыжий повернул к нему лицо и сладко облизнулся, протяжно промычав и пошло закинув одну ногу на плечо Наполеону. - Хочешь попробовать? У него такие упругие и влажные губки. Илья открывал и закрывал рот, но сознание лишило его слов и приказало беспомощно наблюдать, как бледные пальцы незнакомца ласково поглаживают черные волосы Наполеона, и как Наполеон старательно обхватывает губами короткий, тонкий ствол. - Почему ты жалеешь его? – продолжал рыжий. Теперь к его голосу примешивались тихие вздохи удовольствия. – Это же самая обыкновенная продажная тварь. Почему бы тебе не пожалеть весь «Мэйсон», например? Они тоже хотят твоей любви… вот так… да, продолжай. Наполеон резко отстранился и успел посмотреть на Илью, прежде чем разозленный перерывом клиент заставил его наклониться снова. Илья подскочил, и Матрос, задремавший на его груди, слетел на пол. Спальня, рыжий и Наполеон исчезли, Курякин сидел на собственном застеленном диване в собственной квартире. Уже успело стемнеть, рядом на подушке лежала так и не осиленная книга. Просто сон? Зато теперь он точно знал, что надо делать. Спустя минуты после сна он чувствовал лишь одну эмоцию, врезавшуюся в память. Ревность. Дикую, ни с чем не сравнимую, обжигающую ревность. Будь его воля – сломал бы шею противному рыжему и выкинул в окно. Он хотел спасти Наполеона. Этого шумного, болтливого, слишком живого американца с угасающей надеждой на добро, дать ему свободу и вылечить его тело и душу. Сколько боли испытал один человек. Неудивительно, что его понесло в петлю, Илья не выдержал бы еще раньше. Осталось придумать план спасения. Настолько идеальный, чтобы в буквальном смысле «стереть» страдальца из истории «Мэйсона». Чтобы о нем больше никто не вспомнил. Никогда. И вернуть должок по поцелую, который он проебал в машине.