Ты издержка моей профессии

… под управлением любви. (с) Стрелки настенных часов ритмично отсчитывали время, предупреждая, что уже давно перевалило за полночь. Илья даже не пытался лечь; он то возбужденно ходил по комнате, то подолгу сидел на диване и смотрел в одну точку. Мысли сплошным потоком приходили в голову, так что о сне не могло быть и речи. Наполеон много лет не видел ничего, кроме «Мэйсона» и съемной квартиры. Он тратил свою молодость на чужих мужчин и их прихоти, живя циклом работа-дом-работа. Илья был уверен, что он брал больше смен, чем мог бы выдержать, надеясь, что так сможет выплатить свой долг быстрее. И с каждым следующим годом терял не только здоровье, но и ту самую надежду, угасая, не веря уже ни во что. Добрый, веселый американец успел забыть, что такое мир. Сейчас Курякин лелеял затягивающее желание дать ему что-то большее, чем обычная свобода, которую можно считать мнимой и вздрагивать до конца дней от каждого случайного шороха. Он мечтал поселить в Наполеона железную уверенность, что за ним никогда не придут. Чтобы он жил, не оглядываясь, и со временем даже забыл, что в его жизни когда-то существовали Александр и «Мэйсон». Это было возможно только в одном варианте – если весь долг будет погашен. Илья со вздохом поднялся с дивана, подошел к книжному шкафу и неуверенным, каким-то скованным, движением вытащил с полки старинную деревянную шкатулку. Мама поймет, она же мама… Он не представлял, как называются камни в ее колье и сколько лет украшению. Он знал только то, что за него в ломбардах могли выложить немалые деньги. Это не покроет долг, но ведь есть еще машина дяди, которая стоит в гараже у приятеля отца. Должна стоять. Не факт, что он не продал раритетную русскую машину или хотя бы не пустил ее на запчасти. Но стоит попробовать с чего-то начать, это пойдет Наполеону только на пользу. Илья вспомнил долгий, тоскливый взгляд голубых глаз, смотрящих на него в «Фордике». И, больше ни секунды не сомневаясь, вынул колье из шкатулки, с громким хлопком закрывая крышку. Он был уверен – мама бы одобрила размах его благородства. Курякин слабо улыбнулся, рассматривая переливающиеся камни, слегка помутневшие от долгой темноты шкатулки. Наказ матери о том, что это колье должна надеть его невеста, уже не казался обязательным к исполнению. У него не было «той самой девушки», которая прошла бы с ним и огонь, и воду, и медные трубы. Зато у него есть мужчина, не побоявшийся помочь, пока он проваливался в вязкую бездну своего пограничного синдрома. Наполеон бесстрашно сидел перед ним, совсем близко, демонстрируя полное безоговорочное доверие к Илье, внезапно начавшему терять самоконтроль. Курякин тщательно завернул колье в газету и пошел в коридор, по дороге останавливаясь, поворачивая голову в сторону зеркала, смотря на свое отражение. За все время напряженных переживаний он осунулся, похудел и еще больше зарос щетиной, но едва ли не в первый раз в его глазах горел звериный огонь от сладкого осознания того, что он может кого-то спасти. Он положил сверток в портфель заранее, чтобы случайно не забыть во время рассеянных утренних сборов. Завтра по дороге на работу он забежит в антикварную лавку дяди Джонатана и попросит старого любителя разного хлама оценить украшение. Илья вспомнил об еще одной важной вещи и вытащил из кармана куртки сложенный листок с номером Наполеона. Развернул клочок бумажки, с теплотой подумав, что американец уже наверняка спит в своей маленькой комнатушке, ткнувшись смешным, чуть курносым носом в подушку, набираясь сил на этой короткой отсрочке от ада под названием «услуги продажной любви». Но Наполеон не спал, оставшись наедине с самим собой. Он недавно проводил на работу Габи, тайком положив в ее рюкзачок яблоко и пластиковый контейнер с парой бутербродов. Теперь пойти в кровать и заснуть ему мешала боль в мышцах, натруженных безжалостной тренировкой в спортзале, которая перехлестывалась с болью от побоев. Цитрамон уже не помогал, как, впрочем, и другие обезболивающие. Но зато ему стало лучше в моральном плане, хотя бы на несколько часов он смог забыть о фатальном провале в «Фордике». После тяжелой штанги все душевные переживания отодвинулись далеко назад и не причиняли такой боли, как любое, самое легкое сокращение мускулов. Он вдруг почувствовал отвращение к себе и встал из-за стола, направляясь в ванную. Наполеон не видел своего будущего. У него надолго останется только множество мужчин разных возрастов и рангов, готовых с удовольствием шептать ему на ухо грязные словечки и называть самым прекрасным созданием в мире. Пороть до изнеможения и ласкать нежные места. Целовать до мурашек и кусать до крови. С каждым из этих мужчин надо было сыграть, как в последний раз. Красиво и роскошно, до стонов, до криков, которые шли из головы, потому что надо. И которые никогда не выходили из сердца, потому что хотелось. Наполеон включил воду и начал раздеваться, кидая одежду на холодный кафельный пол и ежась от пробежавшей под кожей боли. Боль хороша еще и тем, что помогала чувствовать себя живым. Это было важно. Упругие струи теплой воды душа помогли смыть сюрреалистичное омерзение, успокаивая и согревая. Соло надеялся, что Илья сегодня позвонит и позволит услышать на том конце провода свой тихий, изредка немного рычащий, голос. Но телефон молчал. Может, и не было того Ильи, которого он себе придумал. Серьезного, но доброго, строгого, но справедливого. Наполеон закрыл глаза и поднял голову, подставляя лицо под длинные струи. *** Курякин и раннее утро в общем-то понятия совместимые, но русский каждый раз выходил на полчаса раньше, боясь опоздать на работу. Сегодня он выскочил из дома заранее аж на полтора часа, когда все нормальные люди или только просыпались, или чистили зубы и завтракали. Не было видно ни собачников, ни ответственных школьников с ранцами, ни старушек, спешащих в поликлинику. Зато менеджер спортивного журнала благоухал свежестью. Гладко выбритый, вкусно пахнущий одеколоном и в выглаженных брюках, он перепрыгивал через лужи, по привычке торопясь сесть в общественный транспорт, пропитанный тяжелыми ароматами бензина и пыльных кресел. Первые троллейбусы лениво ездили от остановки к остановке, в холодной утренней мгле рассыпая из-под рогов белые электрические искры. Лавка Джонатана, известного на весь город своим соколиным взглядом на антиквариат, открывалась ни свет, ни заря, и закрывалась… в общем-то, не закрывалась, чудаковатый старик жил прямо в своем магазинчике на втором этаже. Илья имел честь познакомиться с ним, когда приводил своего коллегу, желавшего оценить подсвечники. И в этот раз лавка не была закрыта, в окошке горел свет. Илья приоткрыл дверь. Маленький дверной колокольчик коротко звякнул и тут же замолк, оповещая хозяина лавчонки о госте. - Доброе утро, юноша, - из подсобки выполз Джонатан, ветхий старикан, каким-то чудом еще не рассыпавшийся в песок. Он подошел к прилавку и нацепил на крючковатый нос очки. - Доброе, - буркнул Илья и вытащил газетный сверток. – Вы можете оценить эту вещь? Он развернул газету и положил ее на стекло прилавка. Старик погладил длинную белую бороду и достал из кармана синего рабочего халата лупу. Он разглядывал украшение очень долго, задумчиво пожевывая вставную челюсть. И чем дольше он молчал, тем больше нервничал Илья. - Двести тысяч, - наконец проскрипел Джон и отложил лупу. – Могу купить сейчас. - Двести? - Учитывая прекрасный товарный вид, двести пятьдесят. Но не больше. - Да этому колье несколько веков! - Три, если быть точным, - старик поскреб лысину и вздохнул. – Сейчас люди не интересуются украшениями. Им подавай мебель, музыкальные инструменты, картины и вазы… Но я знаю человека, который может заплатить за эту вещь больше. Интересует? - Насколько больше? - Спроси у него. Антиквар достал блокнот, начертал цифры и подписал край листа. Мистер Барри Стрит. Что ж, мистер Стрит, вся надежда пока только на вас… *** - Я не понимаю, в чем проблема. Габи сидела на кухне в одних трусах и макала в кружку с чаем овсяное печенье. Она любила после тяжелой ночи снять с себя все лишнее, принять ванну с душистой пеной, а потом выползти на кухоньку, ради приличия нацепив какие-нибудь кружевные короткие шортики. Конечно, она смутно надеялась поднять в Наполеоне хоть что-то «натуральное», но ему каждый раз было абсолютно все равно. Его не прельщал никакой секс, он был им сыт по горло. А раздетая Габи вызывала в нем лишь одно желание – завернуть ее в теплый плед, потому что его самого сильно морозило. - Какая проблема? - Твой Илья. - Он не мой. - Послушай меня, как женщину, - она закинула ногу на ногу и сделала большой глоток чая. – Он так на тебя смотрел, словно был готов брать на этом столе, - и она постучала костяшками пальцев по столешнице. - Может, не будем разговаривать о моих клиентах и поговорим о чем-нибудь более приятном? - Наполеон, - Габи строго посмотрела на него. – О чем приятном ты можешь разговаривать? Где ты бывал в последние месяца два, кроме «Мэйсона»? Наш поход в кинотеатр на рандомный фильм не считается. Расскажи мне о чем-то более приятном, чем Илья. Наполеон задумался. Габриэль, эта девочка-беда с кучей тараканов в голове, была права. - Он позвонит. - С чего бы? - Потому что на обычных людей не смотрят ТАК, - она встала, поставила кружку в раковину и удалилась с кухни, хлопая дверью в своей комнате. Наполеон улыбнулся, обводя пальцем круглые края кружки. Сегодня понедельник, наверняка, самый завальный день у менеджеров, но маленькая надежда после слов соседки по квартире все же вспыхнула теплым огоньком. Он услышал, как в комнате запел мобильный. Ему все еще было больно двигаться, но он на целую минуту забыл о боли, пока шел в комнату. Но при взгляде на светящийся дисплей все его ожидания развалились в пух и прах. - Наполеон, надеюсь, ты уже в состоянии передвигаться, - прошелестел в трубке ласковый голос Уэверли. - Угу, - ответил тот. У них как-то не было принято здороваться. - Здесь нарисовался клиент. Очень сильно хочет тебя. - Я на больничном. - Он знает, что ты немного… э-э… с дефектами, но заверил, что его это ни капли не смущает. Сегодня к десяти вечера подъезжай в апартаменты. - Нет, - вздохнул Наполеон и закрыл глаза. - Не понял. Что значит «нет»? - У меня больничный. - Клиента это не волнует. Я предлагал ему весь список наших анкет, он смотрел их больше часа, и выбрал тебя. Обещал заплатить двойную сумму. Отпускал такие комплименты в твой адрес, даже я уверовал, что ты ангел небесный. - Мне-то какая разница? В мой долг все равно пойдут жалкие крохи. Вы думаете, что я полный идиот и ни черта не соображаю в вашей черной бухгалтерии. Но нет. В отличие от наивного молодняка я пожил в мире достаточно, чтобы элементарно посчитать – мой долг год как должен был быть погашен. Но откуда-то мне все еще светят полмиллиона. Откуда, Александр? Хочешь, чтобы я работал на тебя до пятидесяти лет? Прости, но у меня морщин уже больше, чем у тебя жадных до денег студентов-первокурсников. Такая витиеватая речь могла стать проблемой. Александр был терпелив, но даже его терпение иногда заканчивалось. - Тебе что, все остатки разума вытрахали? – неожиданно спокойно поинтересовался сутенер. – Собирайся, наводи марафет, замазывай синяки и чтобы к вечеру был здесь. Я проведу с тобой воспитательную беседу. Наполеон швырнул телефон на кровать и подошел к платяному шкафу, открывая приветливо скрипнувшие дверцы. Из шкафчика повеяло тонким ароматом свежевыстиранной одежды. Выбирать рубашку и штаны, может быть, даже галстук для какого-то сомнительного мужика дело привычки, но сегодня идти в чужие объятия не хотелось больше, чем когда-либо. Илья. Илья Курякин. *** Наполеон. Наполеон Соло. После скудного офисного обеда Илья разгреб основные обязанности и занялся своей колонкой о самбо, быстро набирая текст. В тексте появлялись повторы, лишние запятые и смысл всей колонки вообще держался лишь на честном слове, он постоянно терял нить повествования. Как тут можно сохранять спокойствие, если после работы тебе надо бежать за шансом для Наполеона? Он звонил коллекционеру старых украшений мистеру Стриту и умудрился описать, как выглядит мамино колье. Мужчина, судя по голосу, очень заинтересовался предложением и назначил встречу у себя дома. Жил мистер Стрит у черта на рогах, на самой окраине севера. Но такая мелочь не могла остановить поезд под именем Илья Курякин. Если уж ему что-то залетало в голову, то до победного конца. Планы были не совсем далеко идущие, навряд ли мужик предложит за колье больше миллиона. Если после встречи останется время до полуночи, стоит увидеть американца. Сесть за укрытый зеленой скатертью стол и поговорить. Наполеон умел разговаривать телом, прикосновениями и взглядами, но твердолобому и прямолинейному Курякину нужны слова. Он печатал свой текст с тем же непроницаемым лицом, а сам думал о том, чтобы дотронуться до мягких черных волос Наполеона, погладить, приласкать, дать понять, что он рядом. Во время работы над колонкой менеджер никогда не вспоминал о своих девушках и погружался в самбо по макушку, не отвлекаясь ни на что. Сейчас же его железное, закаленное Россией и синдромом пограничного расстройства сердце стучало чуть громче, когда он вспоминал большие голубые глаза. - Курякин, ты уже минуты три пялишься в монитор, - над ним стоял неведомо как появившийся директор журнала, деловито заложив руки за спину. – Отчеты готовы? - Да. Верстальщикам позвонил, отправил факс в бухгалтерию, там все сошлось, в отделе пиара бумаги на месте. - Молодец, - хмыкнул Олег и пошел дальше по коридору, зорким взглядом выискивая халтурящих холопов. Илья посидел еще пару минут и выключил компьютер. Он был готов встретиться с коллекционером уже сейчас. Навряд ли директор хватится своего тихого подопечного, а остатки работы можно доделать завтрашним ранним утром. *** Наполеон стоял посреди сутенерского кабинета, гордо подняв голову и смотря в окно за спиной сидящего за столом Александра. - Может быть, объяснишь? – вкрадчиво спросил Александр, вертя в руках сувенирную ручку, привезенную деловым партнером «Мэйсона» откуда-то из Африки. В кресле у шкафа с документами сидел пожилой мужчина лет пятидесяти пяти, в классическом костюме и с «дипломатом» в руках. Мужчина выглядел солидно и роскошно, почти полностью седые волосы он зачесал к затылку, ухоженные ногти мягко постукивали по застежке «дипломата», а в отполированные до блеска ботинки можно было смотреться, как в зеркало. - Я не понимаю, Александр, - клиент взял в руки стакан виски. – Почему твоя шлюха не хочет работать? - Самому интересно, - Уэверли поднял брови домиком, не отрывая начавшего тяжелеть взгляда от Наполеона. – Что за выходки? Объяснись. - У меня больничный. И я имею полное право… - Ты никаких прав здесь не имеешь. Или ты забыл, как попал сюда? Как я спас тебя от смерти? - Уж лучше смерть, чем такая жизнь, - огрызнулся Наполеон, поправляя воротник белой рубашки и пытаясь успокоиться. Выходить из себя не имело смысла, он же профессионал. - Сколько смелости в твоих мальчиках, Уэверли, - причмокнул тонкими губами клиент. – А этот уж больно хорош. Слушай, продай его мне. - Он тебе не нужен, Вильгельм. Зачем тебе мальчик с хвостом из долгов? - А-а, так он здесь по долгу? Нет, тогда, пожалуй, откажусь… - Джанджи, я жду объяснений, - Александр со стуком положил ручку на стол. – Что с тобой случилось? Почему ты перестал работать? Наполеон промолчал, сохраняя каменное выражение на лице, только побелевшие ноздри нервно раздувались. Он отказался ложиться под клиента впервые за пять лет, так что растерянность сутенера можно понять. - Если я узнаю, что это влюбленность... Джанджи, клянусь, ты никогда отсюда не выйдешь. Ты будешь работать, пока не помрешь, как… - … последняя скотина, - помог Наполеон. - Мне надоел этот цирк, - Александр пододвинул к себе телефон и поднял трубку, стуча кнопками. – Виктория, зайди ко мне. Наполеон с плохо скрываемой ненавистью посмотрел на ухмыляющегося несостоявшегося клиента, со всеми удобствами развалившегося в кресле и покачивающего стаканчик с янтарной жидкостью. Виктория Винчигуэрра приходила в самых крайних случаях. Эта женщина была красива, как греческая богиня, и безжалостна, как палач Средневековья. Она - «мамка» борделя, но ее характер позволил ей заходить дальше опеки. Виктория умела наказывать, она правила бал боли и страха в «Мэйсоне» и лечила отбившихся от рук. Так, чтобы больше не возникало желания отбиваться. «Животные не должны кусать руку, которая их кормит. Не правда ли?» - Почему ты не хочешь делиться своей красотой, Джанджи? – она остановилась на пороге кабинета, положив изящно вытянутую вверх руку на дверной косяк и нежно касаясь косяка бедром. Наполеон повернулся к ней лицом. - Виктория, я в шоке, - пожаловался Уэверли. – Не хочет работать. Поговори с ним о вреде непослушания и напомни, где его место в иерархии нашей дружной семьи. Но не слишком жестоко, ему недавно уже досталось, не попорти шкурку. Виктория по-змеиному улыбнулась, наконец проходя в кабинет. Только сейчас Наполеон заметил, что в правой руке она держала за рукоять плеть-трость. Упругий черный стержень, заканчивающийся на конце плоским, кожаным наконечником. Она подошла вплотную к Наполеону, посмотрела на него сверху вниз и легко провела ладонью по руке, от плеча до запястья. - Какие у тебя мышцы… можно я потрогаю? – она не спрашивала разрешения, вдруг зажала трость в белоснежных зубах и двумя руками расстегнула пуговицы на рубашке американца. Одну за одной, заползая холодными пальцами под белую ткань и проводя по рельефному горячему животу. Наполеон вздохнул, ощущая себя загнанной в угол мышью. Оказывать сопротивление? Без вариантов, он точно знал, что сейчас за дверью стоит пара амбалов, ждущих сигнала от своей хозяйки. Унижения добавляло еще и то, что старый хрыч-клиент наблюдал за всем действом из вип-ложи. Соло посмотрел на Уэверли, но тот отвел взгляд и вытащил из ящика стола бумаги, начиная что-то подсчитывать на калькуляторе. Понятно, от папаши подачки не дождешься. Виктория сняла рубашку с сильных, напрягшихся плеч, уронила на пол и только потом разжала зубы, снова беря стек за рукоять. - Я напомню, где твое место, - вполголоса промурчала Виктория и положила руку на его макушку, надавливая и приказывая опуститься перед ней на колени. Она делала с ним то, что он не любил больше всего. Подчиняла своей воле, своим желаниям, отбирала волю к жизни. – Я наслышана о твоей гордости, Джанджи. Я знаю, что ты кричишь только от невыносимой боли. И я с удовольствием тебе ее принесу. Ты будешь кричать так громко, что тебя услышит твоя подружка-стриптизерша. Она сейчас танцует в вестибюле, не так ли? Длинные пальцы встрепали уложенные волосы, перебирая черные короткие полукольца прядок. - Послушай, я не думаю, что это хорошая идея, потому то… - начал Уэверли, но Виктория оборвала его, прижимая палец к своим губам, подкрашенным алой помадой. Александр сам попросил воспитать бунтаря, а Винчигуэрра не приветствовала полумер. Мокрая плетка не оставляет глубоких следов, но причиняет гораздо больше боли… *** Илья выходил от своего покупателя и нервно оглядывался по сторонам. Ему казалось, что весь мир знает о хорошенькой сумме, сейчас лежавшей во внутреннем кармане пальто. Сделка состоялась, коллекционер долго не торговался и сразу назвал цену. Триста пятьдесят. Этого не хватало на оплату долга, но ведь и Москва не сразу построилась. Оставались еще планы. Заехать на днях в гараж отцовского приятеля и узнать о машине дяди, попросить босса о сверхурочных, взять подработку где-то еще… Наполеону будет легче, если кто-то станет помогать ему с долгом. Время пребывания в «Мэйсоне» закончится для него быстрее. Курякин не был альтруистом, но и не мог перестать думать о добродушном брюнете, так внезапно появившимся в его судьбе и тронувшим сердце историей жизни. По дороге домой Илья заскочил в магазинчик, решив вознаградить себя бутылочкой пенного. Завтра опять вставать раньше петухов, вечер накануне можно провести нежась на диване, попивая пиво и читая последние новости в интернете. Он в который раз потрогал внутренний карман пальто, как последний параноик обернулся назад, никого не увидел, кроме парочки топчущихся голубей, и пошел к своему подъезду, бряцая ключами. Пешком поднялся до своего этажа и вдруг замер. На лестничной ступеньке возле квартиры сидел Наполеон. Самый настоящий. - Наполеон? Американец поднял на него глаза. В лице ни кровинки, губы такого же белого цвета и он весь словно бы пытался свернуться в клубок, боком прижимаясь к холодной стенке подъезда. - Что случилось? - Илья, мы не можем больше видеться. - Почему? Илья стоял над ним в этом темном, заплеванном подъезде, чувствуя, что чертово сердце сейчас пробьет горло. Стоял над своим Лео, взъерошенным, скрючившимся, выглядевшим окончательно сломленным. - Почему ты здесь, а не дома? Наполеон? Он молчал, отрешенно смотря куда-то мимо Ильи. Часа два назад он с трудом сел на ступеньку и уже не мог не то, что подняться - поглубже вдохнуть, спина и грудь отзывались такой болью, что слезились глаза. - Илья, мы не должны встречаться. Я не хочу втягивать тебя в свои проблемы. Александр мог что-то заподозрить, ты последний, кто к нему обращался по поводу меня… - Подожди. Пойдем в комнату, ты мне все расскажешь, - Илья поставил пакет с пивом возле двери и взял Наполеона под руки, рывком потянув его вверх. Наполеон застонал от боли и поспешил оттолкнуть слишком резкого русского, заставив отпустить себя, с глухим рыком усаживаясь обратно на ступеньку. - Это снова случилось? Тебя били? Наполеон, отвечай! - Сейчас, подожди, я сам встану. Дай мне минуту. Пока Наполеон собирался с силами, Илья открыл дверь, поймав за шкирку выбежавшего на лестничную клетку Матроса. Наполеон выдохнул и с усилием поднялся на ноги, морщась и хромая в коридор курякинской квартирки. Наполеон был сильным и выносливым, выживая там, где другие давно бы потеряли честь и разум. Но ему нужна поддержка. Такая же сильная, как и он сам. Достойная, немного грубая, но уверенная поддержка. В лице Ильи Курякина. Именно поэтому он пришел сюда, а не домой. Пришел в минуту наибольшей слабости, не боясь показаться таковым человеку, которого искренне любил. Илья обязательно выслушает и поймет. Он же Илья…