Ты издержка моей профессии

Держаться подальше от начальства и поближе к кухне. (с)

Осторожно! Александр Уэверли/Наполеон Соло

С тех пор, как Илья обнаружил возле двери своей квартиры Наполеона, прошла неделя. Вернее, пролетела, как один день. Курякин был занят и едва не дошел «до ручки» в стремлении заработать чуть больше и получить прибавку к окладу. Он брал на себя невероятный груз и напоминал вечный двигатель, бегая от одного отдела к другому. Начальник и сотрудники журнала с удивлением наблюдали, как хмурый, нелюдимый русский летал по всем этажам, нося ворох бумаг и папок верстки, печати, финансов и связи. С Наполеоном, все еще скучающим после «воспитания» Уэверли и Винчигуэрры на повторном больничном, он не встречался, но писал сообщения и каждый вечер звонил, пока проходил отрезок маршрута между остановкой и домом. Никогда не мог подумать, что в его жизни появится парень, ради которого можно заваливать себя работой. - Зачем ты берешь сверхурочные? – спрашивал Наполеон, пока Илья шагал до троллейбуса мимо ларьков со всякой снедью и бытовыми мелочами. – У тебя неприятности? Нужны деньги? - Не у меня, у моего давнего приятеля. - Не знал, что у тебя есть такие близкие друзья. - Наполеон, давай встретимся? Завтра в пять. - В пять на Музейной Миле, возле Метрополитен-музея. - Почему музей? Потянуло на прекрасное? На заднем фоне зазвенел голос Габи: - Илья, пожалуйста, не слушай его и своди в ресторан! В ресторан, Илья-а-а! - Габи, отвали! Илья, я очень люблю искусство во всех его видах, поэтому… В трубке послышался какой-то странный звук, затем снова отчетливый голос Габи: - Поэтому он тебя достанет. Если не хочешь весь вечер слушать нудную лекцию про художников золотого века Голландии, о Франческо Бриччи и клязонизме, тогда веди Наполеона в ресторан. Это просто дружеский совет. - Клуазонизме, - Наполеон, похоже, отобрал телефон у Габи. – Давай встретимся на Музейной Миле, потом сами решим, куда пойдем. Без помощниц. Это свидание? - Да. Это свидание, - подтвердил Курякин, с улыбкой услышав, что Наполеон довольно вздохнул. Неделя – достаточный срок для того, чтобы осознать и принять мысль о любви. Поговорив с Ильей и положив мобильный на кухонный стол, Наполеон потянулся к кружке с остывшим кофе. Габи сидела возле окна, закинув ногу на ногу и болтая ступней в воздухе. - И что теперь ты будешь делать? – немка посмотрела на него поверх газетного заголовка. - Не знаю. Я не хочу думать о будущем, хочу жить сейчас. Неужели я этого не заслужил, Габриэль? - Фу, не произноси это имечко. Ты думай не о себе, а об Илье. Рано или поздно в нем, как и в любом мужчине с яйцами, проснется собственник. У Илюши есть яйца? Наполеон не ответил, задумчиво вращая перстень на мизинце. - Неужели ты никогда не любила? - Я – это другое. Я стриптизерша, раздеваюсь перед мужчинами, но не сплю с ними. Ему будет очень больно отпускать тебя на каждую смену. Это как маленькая смерть, если он действительно тебя любит. - Я же живой, Теллер, у меня есть сердце. - Как «Мэйсон» не выбил из тебя эту дурь? За столько лет. Телефон вдруг заползал по скатерти, вибрируя и высвечивая номер Александра. - А вот и «Мэйсон». Слушаю тебя, Александр. - Занят? - Чем я могу быть занят на больничном? - Правильный ответ. Поэтому я и люблю тебя больше всех, - Александр звучно прокашлялся и продолжил. – Сможешь заехать ко мне? Поработаешь с бумагами, а то я зашиваюсь. «После твоих воспитательных мер, когда я чуть не умер от болевого шока?» - Другого мальчика на побегушках не нашел? - Все еще дуешься из-за Виктории? Перестань, тебе же не пять лет. Тем более, ты сам выпросил. Давай, косаточка, соглашайся. Я дам сладкую конфетку, процент с долга сниму. - Неслыханная щедрость. Я больше не куплюсь на это дерьмо. - Подумай, стоит ли твоя гордость того, чтобы со мной ссориться. - Стоит ли моя гордость того, чтобы ссориться с Александром? – спросил Наполеон у Габи, выключая телефон. - Ссориться с сутенером вообще не вариант. Особенно в такой… интересный период твоей жизни. Зовет заниматься бухгалтерией? - Да. - Езжай. Тебе надо усыпить бдительность Александра и его Всевидящее Око. Наполеон сделал последний глоток кофе и отправился к себе в комнату. Когда он только попал под крыло Уэверли, тот сразу понял – с гордым, непокорным мальчишкой придется работать. Он не любил новеньких, особенно тех, кто попадал по долгу. В большинстве своем это были парни избалованные, с амбициями и уверенностью, что какой-то дядька, с виду очень добродушный, не сможет подчинить их. Наполеон же с первого взгляда знал, кто перед ним. Держатель публичного дома, выше его поста в агентстве не было. Он мог давать деньги, а мог забирать, мог наказывать и хвалить, и делал это так изящно, как умел только он. Ему подчинялись даже мамули, что говорить о рядовых проститутках и стриптизерах? Время тикало на уровне полуночи. Приспичило же Уэверли гнать его через половину города. Наполеон открыл дверцу шкафа и посмотрел в висящее на створке зеркало. Он выглядел лучше, чем несколько дней назад, уже потому, что начал нормально высыпаться, но можно добавить еще каплю шарма. Габи зашла к нему на моменте, когда американец втирал в волосы гель, держа в зубах расческу. Уже одетый, в свежей рубашке и брюках, словно бы собирался на бал, а не в бордель. - Ты как баба, - констатировала она, беря с дивана подушку. – У тебя даже мужчина есть, да, Полли? - Отстань от моего мужчины и принеси свою расческу, - отреагировал Наполеон, пытаясь распрямить завивающиеся прядки и зачесать волосы к затылку. Он любил себя и при возможности всячески холил и лелеял свое тело, не обращая внимания на язвительные девчачьи шуточки. Бабам не свойственно быстро, но качественно собираться. А уж гнать по городу и помогать начальнику на ночь глядя точно согласится далеко не каждая особа слабой половины человечества. В «Мэйсоне» сегодня был аншлаг. Пятничный вечер привлек охотников поразвлечься со всего города и окрестностей. Холл первого этажа заливался лучами разноцветных прожекторов, огромная толпа людей веселилась на танцплощадке, поднимая вверх коктейли. Здесь кипела жизнь, мешаясь с музыкой, блестящими топиками стриптизерш, алкоголем и пластинками ди-джеев. - Джанджи, Джанджи! – сквозь бьющую по ушам музыку он едва расслышал, как его кто-то зовет, обернулся и встретился лицом к лицу с Кристофером. Кристофер работал хастлером в агентстве три года, в отличие от Наполеона он пришел в агентство по своей воле, за деньгами и красивой жизнью. - Что случилось? – прокричал ему в ухо Наполеон. Вместо ответа Крис вдруг хватил его за руку и повел из холла, втаскивая на лестницу и ведя на второй этаж. Музыка отдалялась и становилась тише, пока совсем не смолкла за толстыми стенами пролета. Здесь была комната-студия, предназначенная для отдыха персонала, в которую его и толкнул Кристофер, тут же закрывая дверь. В комнате сидело еще двое парней с какими-то отрешенными, будто нарисованными, лицами. В кресле возле окна лежало бесформенное тряпье, которое вдруг громко всхлипнуло. - Что все это значит? – строго спросил Наполеон, обводя взглядом лица. Он был взрослее присутствовавших в комнате мальчиков, самому старшему едва исполнилось двадцать. Три виноватых лица и шевелящийся плед на кресле. Интригует. - У нас новенький. Его зовут Персиваль, сегодня был его первый день, - набрался храбрости Акира, высокий, симпатичный студент-второкурсник, вынужденный заниматься проституцией, чтобы оплатить лечение матери в клинике онкологии. - Он здесь по долгу? - Да. - Хорошо, что я встретил Джанджи, - гордился собой Крис. – Джа, поговори с ним. Ты ведь такой же. Наполеон подошел к креслу и сел на подлокотник. - Оставьте нас наедине. - Зачем? Я устал, я хочу отдыхать, - отозвался еще один паренек, Гоц, развалившийся в соседнем кресле. Ему можно дарить медаль за звание самого дурного характера «Мэйсона». Он был отвратительным не только внутри, но и снаружи; сильно оттопыренные бледные уши напоминали вареники, вздернутый нос придавал лукавства, и весь парень был каким-то приземистым, плотно сбитым и нескладным. Александр терпел его только потому, что Гоц трахался, как кролик, не зная чувства меры. - Напомнить тебе, как ты здесь оказался? – Наполеон посмотрел на собеседника. - Как будто ты знаешь, - напрягся тот, собираясь в кресле и меняясь в лице, поджимая губы. - Знаю. А ребятам будет интересно послушать эту печальную историю. - Ты блефуешь. - Я читал твое дело. Все довольно прозаично. Четыре года назад подросток обворовывал магазины и супермаркеты и приносил своему отцу-алкоголику бутылки вермута, чтобы алкаш быстрее спился. Мечты подростка сбылись – папаша отъехал на тот свет, оставив любимого сыночка на попечение матери. Мать после смерти мужа быстро опустилась до социальных низов, убегала из дома, скиталась с бомжами по новостройкам и пила одеколон. Трудного подростка, скрывающегося от детского дома-интерната, отловил социальный патруль и отправил на принудительное лечение, после того, как ты вскрыл себе в первый раз вены. - Заткнись, - прорычал Гоц, вскакивая с кресла. - Тебя долго лечили в психиатрической клинике. Но ты продолжал каждый раз попадать туда после неудачных попыток показательного суицида. Однажды ночью, накануне своего восемнадцатилетия, ты решил сбежать, потому что знал, что тебя переведут во взрослую больницу. Где уже не будет добрых санитарок, разрешающих курить в туалете и подкидывающих за обедом лишние куски сахара. Парни возле двери замерли, а Гоц, озверевший от того, что этот человек знает всю его подноготную, посинел от злобы. - Мне продолжать или ты свалишь? Гоц молча вышел из комнаты и пошел к лестнице, ведущей в танцевальный холл. Следом за ним исчезли Кристофер и Акира, напоследок показав два больших пальца и плотно закрыв за собой дверь. Наполеон положил ладонь поверх цветастого пледа. Тело под пледом почувствовало чужое прикосновение и вздрогнуло. - Как тебя зовут? - Персиваль. - Нет, настоящее имя. - Джонни. - Что сегодня случилось? Он не хотел вылезать из своего импровизированного укрытия, а Наполеон не настаивал. Иногда лучше не видеть друг друга, чтобы разговор прошел легче. Условие анонимности. Но плед молчал. - Я не смогу помочь тебе, если ты не расскажешь и будешь дальше молчать. - Кто ты? – вдруг спросил незнакомец. - Такой же, как и ты, Джонни. Мне сказали, что ты попал сюда по долгу. Я тоже. Кому ты задолжал? - Дядьке из компании по перевозке грузов. Я работал курьером, месяц назад у меня угнали грузовик с ценным грузом. И я должен был либо вернуть деньги, либо… - Тебя купил сутенер? - Да. Он пришел, сказал, что мне хватит отработать три года, чтобы выплатить весь долг. Если бы не он, я был бы мертв. Значит, у парня тоже не было никакой жизни до «Мэйсона», иначе Александр бы за ним не явился. Ни родителей, ни кредитов, ни друзей детства, ничего, что связывало бы его с внешним миром и мешало работе в доме. - Сегодня у меня была первая смена. И я понял, что лучше умереть, чем терпеть… это, - плед беспокойно завозился. - Я до сих пор так думаю, - проворчал Наполеон. Психолог из него никогда не получался. – Три года – это не срок. Сколько тебе лет? - Девятнадцать. - Успеешь пожить на полную катушку. - А тебе? Сколько тебе лет? Наполеон вздохнул и закрыл глаза, продолжая поглаживать плед. - Тридцать четыре. Из-под пледа выполз мальчишка с огромными, влажными от слез, глазами. Невероятно нежное лицо в красных пятнах, видимо, он много плакал до прихода Наполеона. - И… сколько лет ты здесь? – спросил зеленоглазый ангелок. - Скоро будет десять. - Ого. Ты не думал сбежать? - Отсюда невозможно сбежать. Лучше честно отработай долг. И перестань плакать, - Наполеон достал из кармана сложенный платок и вытер мокрые от слез щеки. – Посмотри, какой ты красивый и молодой, у тебя вся жизнь впереди, Джонни. Обещай, что выйдешь из «Мэйсона» и постараешься забыть о нем, как о самом страшном сне. - Обещаю, - он протянул руки и обнял Наполеона за шею, прижимаясь к нему все еще мокрой щекой. – Но как это вытерпеть? Наполеон пригладил каштанового цвета волосы, пахнущие мятным шампунем. Комочек святой нежности, не иначе. Совсем еще ребенок, которому предстоит сильно повзрослеть за три года. - Извлекать что-то хорошее из такой работы. - Хорошее? - Понять, что ты нравишься, что тебя хотят и платят деньги за ночь с тобой. Здорово поднимает самооценку и жизненный тонус. Не все наши клиенты извращенцы и диванные узурпаторы, есть и такие, которые будут ночь напролет говорить, насколько ты красив. Джонни все сильнее сдавливал его в своих объятиях, тяжело дыша на ухо. - Ты лучше всех, кого я здесь встречал, - сопел новичок, успокаиваясь, уже не дрожа от колотящегося в груди сердца. Наполеон с трудом сглотнул, будто бы хотел проглотить внезапную горечь. Неужели когда-то он был таким, как Джонни? Напуганным, растерянным парнем, чудом избежавшим участи быть закопанным в лесополосе за трассой? - Я буду рядом, Джонни. *** Наполеон поднялся к Александру, постучал, попытался толкнуть дверь и вдруг обнаружил, что она заперта. С какой стати сутенеру запираться в своем кабинете? Не успел он об этом подумать, как дверь чуть приоткрылась, и в образовавшуюся щель протиснулась голова Уэверли. - А, это ты… - он пошире открыл створку. – Заходи. Наполеон с порога увидел причину конспирации. На столе босса белела ровная кокаиновая дорожка, похоже, Александр так и не смог до конца проститься со своими опиумными демонами. - Пытаешься получить удовольствие от жизни? – Наполеон сел на стул возле горшка с пальмой, наблюдая, как Уэверли возвращается к столу и крутит в пальцах стодолларовую купюру. - Заткнись и не болтай, - судя по всему, он уже успел втянуть одну «дорогу». – Ты поздно, я ждал тебя раньше. - Опять не сошлись отчеты? Сутенер прижал к ноздре зеленую трубочку и прошелся по дорожке, подбирая порошок до последней крупинки. - Забудь про отчеты. Я хотел компанию. Попробуешь? - В «Мэйсоне» столько свободных проституток, а ты вызываешь меня из дома. - Ты самый красивый, - красные глазки Александра вперились взглядом в Наполеона. – Папочка хочет поразвлечься. Иди ко мне, я тебя приласкаю. - Не самая твоя блестящая идея, - Наполеон остался сидеть на стуле, складывая под грудью руки. - Все мои идеи хороши. Ползи сюда, я хочу шлепнуть тебя по попке. На столе зазвонил телефон, Уэверли выругался и раздраженно снял трубку. - Да. Да? Чего? Ты звонишь мне ночью, чтобы спросить про шторы?! Да откуда я знаю! Те, что дешевле. И не звони мне, я занят! – он бросил трубку на рычаг и снова посмотрел на Наполеона. – Хочу тебя погладить. Неужели я не заслужил? Не упрямься, иди к папуле. Наполеон встал со стула и неторопливо подошел к Александру, обходя стол. Старый наркоман сделал движение пальцем, показывая, чтобы он развернулся к нему спиной. - Неужели ты меня так не любишь? – спросил Уэверли, обнимая Наполеона за задницу и прикладывая щеку к ягодицам. – Я вот тебя люблю. - И кокаин. Вся твоя любовь от кокаина. - Ты у меня самый красивый мальчик,- щека с седеющей щетиной любовно терлась о ягодицы. – Я ни дня не жалел, что выкупил тебя у твоих дружков-бандитов. Наполеон отошел от разомлевшего сутенера, заставив его нахмуриться. - Что не так, Джанджи? – имя больно резануло слух. – Что тебе не нравится? Ты пользуешься моим отношением, стоишь на голову выше остальных шлюх и не желаешь отдаваться мне, когда я прошу. Не обнаглел ли ты? - Я отдал свою жизнь агентству. Чего еще ты хочешь? - Тебя, - ответил Александр, поднимаясь со своего любимого офисного кресла. – Сейчас я хочу только тебя. А ты должен давать мне по первому слову. Наполеон не успел отреагировать, Уэверли вдруг схватил его за загривок и уложил грудью на стол, наваливаясь сверху. Слишком неожиданно, чтобы сопротивляться, а вбитый в голову страх перед сутенером и вовсе гасил любые попытки. - Ты принадлежишь только мне, понял? - услышал он над ухом голос Александра. Властная рука сгребла его за волосы и оттянула вниз, высоко запрокидывая голову. Горячее, с кислинкой от недавно выпитого виски дыхание неприятно обжигало ухо и шею. – Я не слышу. Ты понял? Новый резкий рывок за волосы вниз. - Да, я понял, - прохрипел Наполеон, смотря в потолок и чувствуя, как Уэверли свободной рукой расстегивает ему ширинку и стаскивает с бедер брюки и белье. Лежать на столе под сутенером неудобно, край столешницы больно придавливал пах, но куда денешься от перевозбужденного, сопящего Александра? Сжать зубы и терпеть, сжать зубы и… Звонкий шлепок ладони по ягодицам заставил его рефлекторно прогнуться в спине. - Я знаю, как ты любишь трахаться, Наполеон, - Александр неуклюже снял с себя штаны, продолжая держать в кулаке короткие черные прядки. – Клиенты иногда рассказывают. Ты как сучка в течке. Кто же тот счастливчик, в которого ты влюбился? - Я никого не люблю, - прорычал Наполеон. Снова шлепок по заднице и пальцы мужчины начали грубо мять кожу бедер, оставляя красные полосы от ногтей. - Какой ты сладкий, - шептал Уэверли, со свистом выдыхая воздух из ноздрей и пристраиваясь сзади к американцу, наконец отпуская его голову и кладя руки на округлые бедра. - Как так получается, что ты до сих пор не похож на затасканную измученную шваль? Парни и девки работают по четыре года, и на них уже страшно смотреть. Но ты… - еще один сочный шлепок. – Ты все такой же смазливый и горячий, как десять лет назад. Александр вытащил из нагрудного кармана презерватив и вскрыл упаковку зубами, выплевывая обертку в сторону. Наполеон ждал, кладя голову на столешницу. Такое случалось не в первый раз, Уэверли крайне редко распускал руки и член, только во время кокаиновых приходов. Раз или два в год. И не нуждался в предварительных ласках. Он натянул презерватив, покрепче взял Наполеона руками за бедра и толкнулся внутрь него, сразу начиная быстро и рвано двигаться, толчками раскачивая и шатая стол. Сейчас, лежа под тяжелым мужчиной и упираясь грудью в стол, Наполеон играл искреннюю похоть, едва слышно постанывая и приподнимая бедра, дыша в такт толчкам внутри, сводя искушенного Александра с ума и заставляя хотеть себя еще больше. - У тебя есть только эта жизнь, - Александр забрался под рубашку Наполеона и провел по позвоночнику до копчика, придерживая растопыренной пятерней поясницу. – У тебя всегда будет только секс. Никакой любви. Никаких привязанностей. Ты понял меня, Джанджи? - Да-а, - простонал Наполеон, своим стоном заставив босса загореться новым приступом страсти. - Хороший мальчик… Уэверли кончил очень быстро, вылив горячую сперму в презерватив и обмякнув, ложась сверху на Наполеона. - Может, повторим? – спросил Соло, приподнимая голову. Александр улыбнулся, но даже не подумал шевельнуться. - Тебя никто не сможет приручить, - вдруг сказал он, вдыхая лавандовый аромат рубашки Наполеона. – Девять лет я дрессировал тебя на похоть. Ты уже не сможешь ни с кем жить, мой дорогой. - С чего ты взял? Мне просто интересно. Непривычно разговаривать с сутенером, пока он придавливает тебя к столешнице. - Сначала все будет хорошо. Любовь, амур-тужур-бонжур, но потом в тебе проснется голодная до секса шлюха. Будешь сбегать от своего муженька и удовлетворять себя с незнакомыми мужчинами в подъездах, на остановках, в парках. Это сейчас тебе кажется, что ты сыт по горло. Волку в зоопарке тоже так кажется, пока его не вывозят на волю. - Я уже говорил, что никого не люблю. К чему эти разговоры? Александр сполз с него, напоследок ущипнув за задницу и натягивая на себя штаны. Наполеон с каким-то обреченным вздохом слез со стола и подобрал упавшие брюки. Теория держателя борделя не могла иметь смысла, все люди разные. И любовь у всех разная. Но все же сутенер смог добиться своего – червь сомнения заточил его, заставив задуматься о мужиках и парках. А вдруг?.. Он устало смотрел, как начальник ставит два стакана виски и достает две кубинские сигары. - Чего глазами хлопаешь? По сигаре – и работать! Отчеты сами себя не напишут. «Ты дикий степной ветер, Наполеон Соло. Ты можешь только отдавать свою любовь, но не получать ее. И нет на этом свете человека, который смог бы тебя обуздать»