Ты издержка моей профессии

… вечно пьяный (с) Здание «Мэйсона» в утреннем свете выглядело еще мрачнее и неуютнее, чем ночью. По крайней мере для Наполеона. После всего, что случилось между ним и Ильей, приходить сюда было омерзительно. Знал же, знал, что нельзя позволять себе привязанностей, любви, питать надежду на какое-то счастье. А ведь он, Наполеон Соло, еще год назад отлавливал и ругал маленьких влюбчивых первогодок, пугливо жмущихся по углам и строчащих SMS-ки своим «возлюбленным». Которые в общем-то очень быстро переставали быть возлюбленными и сбегали, осознав свои ошибки, а пострадавшие хастлеры держали ответ не только перед Наполеоном и брели до кабинета сутенера, чтобы получить хороший урок на всю жизнь. Теперь Наполеон сам попал в эту яму и с горечью думал, а не перегибал ли он палку в наставительных разговорах с мальчишками. Кстати, об SMS-ках. «Приедешь – напиши. Вино на вокзалах не покупай, оно кислое.» Он положил телефон в карман брюк, вышел из машины и пошел к главному входу, поднимая воротник плаща. У входа скучал с газетенкой в руках охранник Буч, здоровенный, но добродушный мужчина средних лет. Наполеон знал Буча Хилла еще до того, как попал в агентство. Хилл работал связистом у героинового поставщика, находил заказчиков, выводил их на работодателя и в общем-то не имел никакого отношения к структурной организации, на которую тогда работал Наполеон. Одни не интересовались ворованными экспонатами, другие не сидели «на игле». Познакомил их рядовой случай. Наполеон перебрал в баре, а Буч, тогда подрабатывавший там вышибалой, пожалел пьяницу и вместо того, чтобы выкинуть его рожей в снег, отвел в теплую подсобку и дал проспаться. С тех пор они оба стали не то, чтобы друзьями, но хорошими знакомыми. Хилл загремел в «Мэйсон» спустя три года после того, как Сандерс продал Наполеона. Наркобарон погорел на каком-то деле и распустил свою команду, а Буч, милаха Буч с образованием шесть классов, мог надеяться только на работу охранника. Какого же было их удивление, когда они встретились друг с другом в первый раз на крыльце агентства. И сейчас, когда прошло столько лет, они старались поддерживать общение, но выйти на уровень «лучших друзей» так и не смогли. - Привет, Джа, - приветственно помахал лапищей Буч, складывая газету и еще больше сминая ее. Он был похож на огромного гризли, непонятно зачем одетого в форму охранника. – Я давно тебя не видел. - Заболел, - Наполеон пожал его ладонь. – Ты тоже неважно выглядишь. - Живот что-то крутит, - пожаловался Буч и провел пятерней по своей бритой голове. – Слушай, я познакомился с девушкой, она не совсем обычная. - Транс, что ли? - Джа-а-а, - прогудел Буч, а Наполеону вдруг стало стыдно. – Нет, она очень хорошая, и я вспомнил… - Я думал, что ты гей. - С чего ты так думал? - Ты трахал меня года два назад. И тебе понравилось. Хилл пожевал толстую нижнюю губу. - Она.. она культуролог, работает учительницей в университете. - Учительница и охранник публичного дома. Действительно, необычно. - Я вспомнил, что ты как бы этот.. как его… что ты типа закончил университет искусств. - Дальше, Буч. - Куда ее можно пригласить? Наполеон с улыбкой посмотрел на него снизу вверх. - На стадион. - Не понял. - Пригласи ее на стадион. Ты любишь американский футбол под бутылочку пива. Вот и покажи ей свой мир. Не сбежит – значит точно тебе подходит. - Э… - Сомневаешься? Она культуролог, так? Это ее работа. Девушку уже тошнит от Ван Гога и Климта, ей куда интереснее будет поорать с мужиками на трибунах, чем шерстить галерею. Это лично мое мнение. - А ты соображаешь, - похвалил его Буч и похлопал по плечу. – Кстати, тебя искал сутенер. - И ты сказал мне об этом только сейчас? - Прости. Наполеон вздохнул и открыл на себя дверь, напоследок снова взглянув на охранника. - Стадион, Буч, стадион, - и исчез во внутренностях «Мэйсона», оставив Хилла глупо улыбаться. *** - Надеюсь, ты сделал все так, как я просил? - Да. - Не приведи Аллах, если я узнаю, что ты до сих пор с кем-то на связи, Илья. - Заткнись и не мешай мне работать. Они сидели в машине на заброшенном пустыре завода. Нил нервно курил уже третью сигарету, а Илья флегматично поглаживал лежащий на коленях кожаный кейс. Внутри него, похоже, дико дорогое наркотическое варево, раз ради него устраивались такие концерты конспирации с привлечением дегустатора. - Что дальше? Через две недели? – снова подал голос Курякин. - Если не сторчишься – отпущу тебя. Все равно организм за половину месяца привыкает к наркотику и эффект уже не тот. Но если проболтаешься, то будешь гнить заживо в подвале какой-нибудь новостройки, - спокойно ответил Нил и выкинул окурок в окошко. – Обычно люди, ввязывающиеся в этот бизнес, остаются в нем навсегда, но сдается мне, что все это дерьмо не для тебя. Зачем тебе деньги? Задолжал серьезным людям или банку? - Не твое дело, - Илья посмотрел в лобовое. К ним подъезжал черный «Мерседес» последней сборки, полностью тонированный, с номерами штата Миссури. - Пошли, - буркнул Нил и вышел из машины. Илья еще раз посмотрел на кейс, скрипнул зубами и отправился следом за парнем. Со стороны «Мерседеса» шли трое. Все в солнцезащитных очках, с суровыми лицами, брутально развевающимися на ветру полами пальто, и можно приносить бумбокс с мелодией из фильма «Бригада». Сука. - Привет, девочки, - сказал самый высоких из троих. – Нил, что за мадам рядом с тобой? - Тестер. - Здоровый, - второй из прибывших начал слишком откровенно рассматривать Илью, и русский вдруг ощутил себя Наполеоном, которого оценивает сутенер. – Где такого нашел? Если его немного подучить – сможет вырывать челюсти стукачам одной рукой. - Ты пришел за наркотиками или новобранцем в свой бойз-бенд, Рик? – устало спросил Нил, а Илья положил кейс на ладонь и открыл крышку, демонстрируя собравшимся содержимое. На черном бархатном дне кейса аккуратными рядами лежали прозрачные пакетики с круглыми желтыми таблетками. Рик взял один пакетик, с хлопком его вскрыл и вытащил одну таблетку. - Твоя гомеопатия разошлась далеко на запад, Нил. Я слышал, добралась до штата Кентукки, - он разглядывал таблетку в свете тусклого солнца, держа ее подушечками двух пальцев. – Что вы там синтезируете, я не знаю, но если эта партия окажется качественной – я покупаю все. Рик положил таблетку в раскрытую ладонь Ильи. - Ешь. Двое его друзей по-прежнему молча стояли в стороне, заложив руки за спины. Илья окинул взглядом пустырь, положил кейс на землю и отправил капсулу в рот, разгрызая, чувствуя, как рот заполняется соленым порошком. Ну и гадость... - Как дела на рынке наркотиков? – Рик повернулся к сидящему на корточках Нилу. - С каких это пор олигархи интересуются рынком наркотиков? - На наркотики всегда будет спрос. Человек по своей природе животное, но иногда, чтобы помочь этому животному вырваться из оков морали и порядка, приходится взламывать замки наркотой. Не мне тебе объяснять, зачем люди ищут кайф. - Кайф не только в наркотиках. - Странно слышать это от наркокурьера. Что может быть лучше, чем обдолбаться кодеином или метадоном и напялить какую-нибудь шлюху? Приключение? Приключение. - Любитель шлюх? - Они не требовательны. Оттрахал, получил удовольствие и выгнал. Это не жена, которой надо покупать шубу и говорить о том, какая она красивая и замечательная. Шлюхам такого не говорят. Илья со стоном сел на холодную землю пустыря, ловя последнюю ускользающую мысль, что никогда не говорил Наполеону, насколько он красивый. - Илья? – голос Нила как сквозь вату. Илья сидел на сырой земле и сбегал от гнусной реальности, уходил в себя, в недра своего сознания. Ему не было дела до своей физической оболочки. Плевать на все, он впервые за всю жизнь чувствовал такое сильное удовольствие. Хотя нет. С Наполеоном было то же самое. Все превратилось в один сплошной оргазм, длящийся очень, очень долго. Сладкое тепло прорастало изнутри его тела, заполняло каждую клеточку. Ласковая чужая жизнь забиралась под кожу. Пропали все желания, все нужды и потребности, он хотел лишь слушать эту живую, теплую тишину. - Илья? – Нил, похоже, был совсем рядом. Курякин неохотно приоткрыл мутные глаза. – Ну у тебя и зрачки. Как две точки. - Я беру всю партию. Ты как обычно на высоте, засранец, - Илья видел, как Рик подобрал с земли кейс и как вручил Нилу толстый конверт. Он снова закрыл глаза, по коже мелко пробежали мурашки. Илья контролировал происходящее, даже попытался встать, но ему не позволил навалившийся кумар. Ослабевшие ноги невозможно собрать в кучу, поэтому он так и сидел на земле, пока ему не помог подняться Нил. - Какой же ты, говнюк, тяжелый, - просипел Нил, рывком поднимая расслабленного русского и придерживая его, чтобы тот не рухнул обратно. – Я не ожидал, что тебя настолько торкнет. Поедем ко мне, покайфуешь в гостиной. Тебе хорошо? Илья улыбнулся во все зубы. Непривычно так широко улыбаться, аж свело челюсть. - Мне обалденно. Это как… как… - Постоянный оргазм. Добро пожаловать в приход. *** - Твоя смена началась полчаса назад. Почему ты не берешь трубку, когда я звоню? Джанджи, что за выходки? - Перестань, - Наполеон упал в кресло рядом с сутенерским столом и потер виски. Илья почему-то не отвечал на отправленное сообщение. Может на железной дороге не ловит связь? - Не забывай, что ты все еще работаешь на меня, - Александр что-то писал в журнале, низко склонив голову. – Как мне надоели эти бухгалтерские задания, почему я должен заниматься финансами? - Потому что ты самостоятельно хотел контролировать денежный поток и забрал финансы у бухгалтерии. - Умный какой. Лучше отсоси. - Это фигурально? - Нет, это просьба мне отсосать. Я устал и хочу твой рот, - Уэверли положил карандаш на журнал и потянулся, поднимая руки вверх. - Нет, - Наполеон закинул ногу на ногу. – Только за деньги. - Тебе на голову не роняли тяжелых предметов? Может, еще больничный выписать? Какой-то ты бледный. - Спасибо, обойдусь. - Джанджи, мой милый Джанджи, - Александр поднялся со своего места и прошелся по кабинету, подходя к полке с графином. – Я так хотел, чтобы у тебя все было хорошо, стал для тебя отцом, а теперь… - Ты никогда не будешь для меня отцом, - нахмурился Наполеон и встал с кресла. – Отец уже давно отпустил бы своего сына на волю. - Свободы хочешь? - сутенер спокойно налил себе стаканчик воды. – Извини, не могу, сам знаешь. - Можешь. Ты все можешь, Александр. У тебя просто больше нет коровы с таким выменем, как у меня. - Я всегда восхищался твоей гордостью и страстью, Джанджи, - проклятое имя проникало в самое сердце и вызывало спазмы. – Но иногда ты бываешь… не очень сообразительным. Дурачком из деревни «Кривые Кулачки». Не этому я тебя учил. Наполеон хотел ответить, но услышал так не вовремя запищавший пейджер. Внутри «Мэйсона» существовал строгий порядок распределения вызовов и оповещения. Вместе с пиканием пейджера на компьютер Уэверли пришла информация о вызове. - Та-ак, поглядим, - сутенер заглянул в монитор. – Ну, могло быть и хуже. Наполеон смотрел на экранчик пейджера и мысленно щучил диспетчера. Ему предлагалось поехать в сауну к четырем клиентам. Вместе с Джонни. Похоже, мужики не смогли придумать ничего интереснее, как вызвать «постарше и помоложе». Оригиналы. - Персиваля надо сменить. Он не готов. - Он готов. Почему ты сомневаешься в нем? Мальчишка подвижный, как ртуть, даст фору сразу троим, - Александр снова сел за стол. – Заодно поучится у тебя всяким штучкам. Передашь опыт молодежи. - Лучше возьму Акиру. - Я помню, чем кончилось ваше совместное творчество с Акирой. Заставили клиентов напиться до бессознательного состояния и свалили. Бери Перси, торопитесь на адрес. А вот на адресе можете не торопиться, ведь время – деньги. Он посмеялся над собственной шуткой и взял карандаш. - Ах да, вернешься – поговорим о твоих перлах про «сосать» и «деньги». Наполеон вылетел из сутенерского кабинета и поскакал в направлении комнаты отдыха, по дороге сталкиваясь с Джонни. - Их четверо! – показывал четыре пальца Джонни с широко открытыми глазами. – Четверо! - Я поеду с тобой. - Ты? - Да. - Я еще не… не пробовал больше, чем с одним. - И не будешь. По крайней мере сегодня. Пойдем, - он взял парня за руку и повел вниз, на первый этаж. Их ждали через час в финской сауне четверо отвратительных, пьяных, похотливых мужиков, потных после парилки, воняющих винтажными одеколонами и ликерным перегаром. А пока стоит посидеть в уголке в коридоре и рассказать пару приемов, если что-то пойдет не так и Джонни придется отдаваться сразу двум, а то и трем. Наполеон планировал взять на себя троих, но в любой момент все могло измениться. - Спасибо, что ты есть, Наполеон, - расчувствовался Джонни. Наполеон прижал палец к его губам и покачал головой. - С этого момента никаких имен. Только Персиваль и Джанджи. - Персиваль и Джанджи, - эхом отозвался Джонни и нервно сглотнул. *** - Чувак, как ты? - Хорошо. Илья сидел на диване в гостиной дома Нила. Остекленевший, все еще погруженный в измененную реальность, накрытый остатками чего-то мягкого и обволакивающего. Словно бы он сидел не на диване, а в тихонько гудящей реке, поток которой бережно обмывает тело кайфом. - Что-то тебя долго держит, - Нил кочегарил кальян и мял в пальцах табак. – Нет психических заболеваний? - Нет, - уверенно ответил Илья. Разве агрессивное расстройство личности и с трудом пережитый эдипов комплекс считается за психические заболевания? - Кстати, держи, - Нил протянул ему конвертик.- Это твой аванс. Больше пока подачек не будет, не заработал. Завтра едем на встречу к другому моему корешу. Теперь понял, в чем заключается твоя работа? - Каждый день ловить приход и получать за это деньги. - Постарайся не сторчаться до приезда постоянного курьера, окей? За три дня станешь глотать таблетки, как конфеты, уже будет трудно остановиться. Подумай о реабилитации и найди нарколога, пока еще можешь соображать. Тела словно не было, только оболочка. И сознание, подвешенное до неба. Полная имитация счастья. Он чувствовал подобное с Наполеоном, бесконечное счастье и комфорт. И понимал, что все это – имитация. Американец не был свободен, он даже не принадлежал самому себе, лишь создавал иллюзию, что все хорошо. Как сейчас окутывал иллюзиями наркотик. - Су-ука, - как-то обижено протянул Илья и лег на диванную подушку. На смену эйфории приходило уныние. Так будет день за днем. Радостный экстаз, скатывающийся в отчаяние и печаль. Он станет заходить все дальше в лабиринты своего разума и подолгу блуждать там, пугая Нила превращающимися в мелкие точки зрачками. Забывая, кто он. Кто Наполеон. Останется лишь призрачная мысль, что ему все время хочется взять в руки выключенный телефон и кому-то позвонить. Тому, кто всегда его ждет и примет любым. Но он не мог вспомнить имени. Ничего, кроме удовлетворения и сладкой боли в расслабляющихся мышцах… *** Наполеон сидел на кухне и задумчиво размешивал несуществующий сахар в чашке кофе. Шли третьи сутки после загадочного исчезновения Ильи. Американец написал ему десяток сообщений, и почти все они заканчивались вопросительным знаком. Илья не отвечал. - Что-то случилось, - наконец сказал он вслух и повернулся к сидящей напротив Габи. Часы тикали возле полудня, оба недавно пришли со смен, но о каком сне могла идти речь? - Может, он решил все обдумать? – Габи третий день искала оправдания, но все они не очень нравились Наполеону. Он догадывался, что исчезновение могло быть связано с откровениями из молодости, но особо не волновался. Зачем ему мужчина, которого смущает его прошлое? Пусть тогда катится к чертям. Но он хорошо изучил Илью и был уверен, что русскому хватило бы смелости объясниться, а не поджимать хвост и бежать. Американец думал о нем каждую минуту, хоть у него самого хватало проблем. Он был на шпагах с Александром, не спал от постоянных головных болей, помял бампер машины, от усталости не заметив фонарный столб при попытке припарковаться. Зато обрел нового друга в лице Джонни. В тот день, когда они приехали в сауну, Наполеон отдался сразу троим, оставив для Джонни одного, самого пьяного. Клиенты были не против и довольно гоготали. После тройного проникновения Наполеон едва доехал до «Мэйсона» и попытался избавиться от проглоченной спермы, слишком уж его мутило. Он крайне редко попадал на групповой секс, ему было тяжело в таком возрасте отдавать себя сразу нескольким партнерам. Все тело ломило от длительной неудобной позы, сильно тошнило, а растянутый двумя членами рот неприятно обжигало от каждого слова. Но тот взгляд благодарности, которым потом смотрел на него Джонни… За этот взгляд можно было согласиться на групповуху еще раз. - Если в ближайшее время не объявится – пойду к нему в редакцию, - Наполеон кинул ложку в кружку и подпер щеку ладонью. - Он не сказал, зачем поехал в Пенсильванию? - Нет. - Извини, но я думаю, что он сбежал. - Что-то случилось, - Наполеон поднял голову, смотря в потолок. – Но что такого могло случиться, чтобы он соскочил? - Мужчины настолько тривиальны… Женщина уже давно бы все поняла. - Женщины думают сердцем. - А ты сейчас чем думаешь? Разве не сердцем? Это всегда был твой самый слабый орган. «Илья, где бы ты ни был, я тебя жду. Пы. Сы.: Если вернешься – захвати пончиков из магазина «Гусенок Мартин», они там самые свежие» - Я все вижу. - Что? - Снова строчишь сообщение, - Габи вздохнула и взяла яблоко. - Строчу. Потому что страдания в стиле мыльных опер для дам. Я буду его ждать. Нравится тебе или нет. Тема закрыта. *** Спустя еще три дня Наполеон не был уверен уже ни в чем. Телефон по-прежнему молчал. Кое-как отработав ночную смену и почти не стоя на ногах от недосыпа, американец собрал мужество в кулак и поехал к дому Ильи. Воскресный день, офис закрыт, менеджер должен быть у себя и отсиживаться на диване с пультом в руках. Но никто ему не открыл, сколько бы Наполеон не стучал в створку и не нажимал на звонок. Он ткнулся лбом в дверь и закрыл глаза. Илья, где же ты? Существовал ли ты на самом деле? Или Наполеон просто придумал себе героя, храброго, доброго, готового идти с ним до конца? Он вдруг вспомнил, что кот Курякина всегда отзывался на свое имя. Если попробовать… - Матрос, Матрос, кис-кис-кис, - громко позвал Наполеон и прижал ухо к створке. Тишина. – Матрос, котик, кис-кис. Он услышал тихое мяуканье, но не из квартиры Ильи. Не поверил своему слуху и подошел к соседней двери, прикладывая ухо. Знакомый мяв Матроса, разговорчивого кота можно было узнать из тысяч других. Что Матрос делает в квартире напротив? Дверь ему открыл молодой парень в инвалидной коляске и недоуменно уставился на гостя. - Добрый день. Чем я могу помочь? Возле правого колеса коляски сидел Матрос. Те же желтые глаза, розовый нос и полоски в виде раздавленного жука на лбу. Трося тоже узнал Наполеона и, когда американец присел на корточки и протянул к нему руки, выбежал из квартиры и прыгнул в его объятия, начиная мурлыкать. - Ого, вы друзья? – поинтересовался паренек и отъехал назад в коридор. - Да, я приятель его хозяина. - Входи. Меня зовут Вилли, - Наполеон отпустил Матроса в коридор и закрыл за собой дверь. Кот вертелся у его ног с поднятой головой, топорщил усы и явно хотел рассказать грустную кошачью историю про нерадивого хозяина. - Илья не сказал, куда он уехал? – разговаривать с сидящим человеком сверху вниз было неловко, пришлось сесть на кухонную табуретку. Вилли подъехал к нему поближе. - Странные вы друзья, если он не сказал тебе, куда едет. Нет, я не знаю, с соседями как-то не принято болтать о собственных планах. Он оставил мне своего котенка и уехал. Как тебя зовут? - Наполеон. - Наполеон? Правда? - Тебя что-то смущает? – напрягся американец. Надо было представиться Джанджи, вопросов к этому имени всегда возникало гораздо меньше. - Интересное имя. Так никого не называли со времен Ватерлоо. Да и в те времена имя давали только в трех дворянских родах Италии. Как так получилось, что в двадцать первом веке ко мне в квартиру зашел Наполеон? - Это очень интересная тема, порассуждай над ней на досуге. Вилли, вспомни, что было при Илье? Чемодан, может быть, пакет? Хоть что-нибудь? - Хм… - задумался Вилли, морща лоб. – Ничего. Ничего, только вещи Матроса и сам Матрос. Наполеон в который раз за это утро массировал пальцами виски. После бегства Ильи он перестал нормально спать, вскакивал каждый час и подолгу не мог заснуть, разглядывая люстру и шторы. Кофе с молоком не помогал, таблетки, завалявшиеся с прошлого года – тоже. Он жрал их килограммами, эти таблетки, чтобы хотя бы пару часов спокойно поспать, но вместо сладкого сна получал кошмары, и утром поднимался с постели разбитым и смертельно уставшим. - Спасибо, Вилли, - он встал с табуретки и пожал руку гостеприимному немцу. - Уверен, что не хочешь остаться на чай? Какой-то ты бледный. - Нет, я лучше домой, - голова и правда немного кружилась. Надо вернуться в свою комнату и попробовать еще раз заснуть. Габи упорхала к подругам, дома никого, кто мог бы потревожить его, с грохотом уронив на пол кастрюлю. Сон поможет расставить все по полкам в гудящей от пульсирующей боли голове. *** Илья лежал на диване лицом вниз и слушал разговор Нила и Грэга, еще одного дилера, забредшего в гости. Они играли в карты, удобно расположившись по ковру, и покуривали излюбленный фруктовый кальян, выпуская к потолку дразнящий сладковатый дым. - Эй, с тобой все в порядке? – спросил Грэг, переводя взгляд с карт на диван. Илья пробубнил что-то нечленораздельное и повернулся на бок, отворачиваясь от игроков. Он потерял счет дням, не знал, понедельник сейчас или четверг, и жил от дозы до дозы. Нет, реальность не отворачивалась от него и осознание действительности присутствовало, но, когда таблетки прекращали свое действие, мир начинал расслаиваться, дробиться, распускаться на множество разноцветных нитей, и Курякин сваливался в депрессию. Такие контрасты, от эйфории до депрессии, доводили его до нервного истощения, но он продолжал идти вперед и раз за разом получать конвертики с деньгами. Даже иногда вспоминал, что деньги тратить нельзя, и поэтому бережно складывал полученное во внутренний карман пальто. Шел восьмой день пребывания Ильи в доме Нила. Нил был им доволен, тихий, спокойный Курякин не создавал проблем, не буянил во время приходов, а тихонько отлеживался на выделенном специально для него месте. Даже мог поддерживать разговор. Пропитанный наркотической философией, но все же. - Слушай, а он не сдохнет от передоза? – вдруг спросил Грэг, бросая на ковер очередную карту. Илья повернул голову, уверенный, что разговор пошел о нем. - Нет. Гляди, какой здоровяк, - Нил зажал в зубах мундштук и прошелся пальцем по открытым картам. – На русских можно пахать гектары, а здесь всего лишь безобидные таблеточки. - Он у тебя каждый день по три ест. Как бы не помер. - Он знал, на что пошел. Правда, Илья? Илья кивнул и снова повернулся лицом к спинке дивана, натягивая на себя плед. Его знобило, тошнило, сердце билось в груди, как у зайца. Зачем он здесь? Зачем ему деньги? Когда наступит утро, чтобы снова получить таблетку? Кем он был до этой жизни? Он вспоминал красивое женское лицо в обрамлении длинных русых волос. Мама. Мамочка, которая всегда любила его. А он любил ее и хотел на ней жениться. Но кто воспринимал слова маленького шестилетнего мальчика всерьез? Он был серьезен. Он ненавидел своего отца и ревновал маму, не зная смысла слова «ревность». Врачи назвали это смешным словосочетанием «эдипов комплекс» и давали какие-то таблетки. Таблетки. Соображать было все труднее. Реальность перемешивалась с воспоминаниями, Илья проваливался в грезы, в свою маленькую квартирку на юго-западе Москвы, держал за руки маму, целовал ее в щеки, а она смеялась и обнимала его, крепче, чем обнимала отца. Он помогал ей заплетать косы, дарил корявые поделки, мыл посуду, не дожидаясь, когда она попросит, хотел быть идеальным мужчиной для нее. Лучше отца. «Что теперь? Что теперь ты сказала бы обо мне, мамуля?..» *** Спустя долгий, томительный десяток дней бесполезного ожидания и надежд, Наполеон в который раз стоял перед Александром, опустив взгляд в пол. Он не переживал по Илье, по крайней мере, старался держать себя в руках и оставлять высокий холодный разум. Но по-прежнему не спал ночами, если и засыпал, то ненадолго, урывками, и в какой-то момент это дало негатив. Желание заснуть стало сверхценной идеей, он подозревал, что у него начинала ехать крыша, которая и так была сильно подвержена деформации. - Что ты делаешь в свободное время, если приходишь на работу в таком виде? – Александр крутил в руках перчатку и смотрел на него. – Ты как будто разгружаешь грузовики в магазинах. Если решил посмотреть, насколько крепкое у меня терпение, могу объяснить на словах. Сейчас оно как пушинка, которую несет к вулкану прохладный малазийский ветерок. То есть, совсем скоро оно исчезнет. Уэверли подошел ближе и взял в ладони его лицо, поднимая голову, чтобы он смотрел прямо на своего сутенера. - Джанджи, заснуть во время секса с клиентом – это потолок. Как вообще можно спать в то время, пока тебя кто-то трахает? А представь, как стыдно было мне, когда этот недомерок приполз сюда жаловаться. Что я могу ответить? «Извините, я понятия не имею, чем мой милый Джа занимается вне работы»? Что с тобой? Ты не похож сам на себя, в мешки под глазами можно складывать опилки для сельскохозяйственных нужд. - Все в порядке, больше не повторится, - отчеканил Наполеон, но ладони Александра продолжали держать его щеки. - Слушай, мы тут не мужскими костюмами торгуем. У нас другой бизнес. Будь добр быть достойным лицом «Мэйсона» и соответствовать. - Я - лицо «Мэйсона»? О, как приятно, спасибо, - в этом сарказме можно потонуть, но у Александра была шлюпка. Он похлопал Наполеона по щеке. - Возьми себя в руки. Я вижу, что тебя что-то беспокоит, и если это дерьмо будет продолжаться дальше – приму меры. Виктория с ее наборчиком юного садомазохиста покажется тебе детской песенкой по сравнению с тем, что устрою тебе я, если ты не начнешь работать. - Отдашь меня обратно Сандерсу? – он не мигая смотрел на начальника, который не смог скрыть некоторого удивления и приподнял брови. - Спустя столько лет ты смог произнести это имя. Сломал свои фобии? Молодец. Да, я отдам тебя Сандерсу, вместе с невыплаченным долгом. Ты говорил мне, что смерть лучше «Мэйсона». Можем проверить. - Если этот козел не сдох от дружеской пули конкурентов, - Наполеон тряхнул головой, освобождая себя от рук Александра. – Чего я искренне желал ему все десять лет. - Ненависть? Сексуально, - Александр подошел к окну и неторопливо закурил, зажимая между губ сигаретный фильтр. – Ты очень страстный и горячий. У меня почти не встает, но когда приходит мой сладкий мальчик, то в штанах аж пылает и чешется. Дверь в кабинет вдруг распахнулась, заставив обоих обернуться на вошедшего. В дверном проеме маячил Уилл, диспетчер оперативного отдела «Мэйсона». Бог, президент, царь в одном лице – именно от диспетчера иногда, если клиент выбирал не по анкетам, зависело, куда ты поедешь, к кому и зачем. - Извините, я не хотел мешать, - пробормотал Уилл и попятился было назад, но Александр жестом его остановил. - Говори, что там сгорело. Судя по твоему лицу – вся диспетчерская. - Ким снова грубит клиентам. Я не могу так работать. Почему такое дерьмо лепит он, а стыдно мне? Я пришел с рапортом. - С рапортом он пришел… - Александр выпустил изо рта струю дыма. – Возьми с собой Джанджи и набейте Киму морду. Я разрешаю. - Джанджи? - А что тебя смущает? Смотри, какой он у нас спортсмен. Ладно, расслабьтесь, клади рапорт на стол и возвращайся в диспетчерскую, я скоро подойду. Уилл положил написанный от руки рапорт и тихонечко улизнул, а у Наполеона вдруг зазвонил телефон. Кому он мог понадобиться в час ночи? Он посмотрел на задучивого Александра, спрашивая разрешения ответить. Тот кивнул и снова отвернулся к окну, мечтательно смотря на большую, полную луну над крышами многоэтажек. Наполеон вышел из кабинета и вытащил из кармана телефон. Сердце сделало два быстрых удара и замолкло. Илья. - Алле, - мурлыкнул в трубку Соло, еле сдерживая себя, чтобы не начать плеваться ядом в надежде заплевать своего собеседника с головы до ног. - Наполеон… - Илья тяжело дышал в трубку. – Наполеон, помоги мне. - Ты же в Пенсильвании, - не удержался американец. Сердце застучало ровнее. Илья жив, Илья странно разговаривает, но он жив. Черт возьми. - Я у какого-то строящегося моста. - Ты что, пьян? Что у тебя с голосом? Курякин разговаривал медленно, с расстановкой, словно бы боялся растерять буквы. - Наполеон… - Где ты? Короткие гудки в ответ. Мост? Что? - Я тебе еще нужен? – он засунул голову в кабинет. - Нет. Брысь отсюда, - Александр затушил окурок в пепельнице и снова сел за стол, всем видом показывая, что аудиенция окончилась. Наполеон быстро сбежал по лестнице в холл на первом этаже. Выходная ночь была в самом разгаре, в танцевальном вестибюле сильно пахло разными сортами туалетной воды и выпивки, в глазах рябило от обилия красок футболок, штанов и прожекторов. Он нашел Габи, танцующую у шеста в маленьком розовом платьице, усыпанном блестками. Неудобно, потребовалось время, чтобы сквозь толпу подобраться поближе к сцене с матово блестящим шестом. - Габи! Габи, старушка моя глухонькая, смотри сюда! – он даже помахал рукой, но девушка его не замечала, увлеченная процессом танца. Наполеон вздохнул и полез на сцену под недовольное ворчание публики. - Наполеон? – удивилась она, когда американец крепко схватил ее за руку и поволок вниз со сцены. – Наполеон, что ты творишь? У меня номер, ты совсем что ли… - Звонил Илья, - он легко встряхнул стриптизершу за плечи. - Да ладно? Извинялся и просился обратно? - Сказал, что он под строящимся мостом. В городе один такой, Брингтон. Мне нужно… я должен ехать туда. - Так, Чип и Дейл, успокойся и объясни нормально, что случилось. - Илья. Сказал. Что под мостом. Габи, у него был такой странный голос. Как будто он сильно пьян. Я поеду к мосту на разведку, а ты прикрой меня. - Ты с ума сошел?! У тебя смена закончится через семь часов! А если вызов? Если Александр будет тебя искать? - Знаешь, Габи, это не та работа, за которую стоит держаться, - он вдруг крепко обнял свою любимую девчонку-соседку, стискивая ее в крепких объятиях, прижимая к своей груди с бешено бьющимся внутри сердцем. – Пожалуйста, прикрой меня. - Ладно, ладно, езжай, - сразу же растаяла немка от такого наплыва нежности. – Но отвечать за последствия будешь сам, понятно? *** «Фордик» остановился напротив остова строящегося моста, в темени ночи походящего на какое-то огромное чудовище. Дождь, начавший капать, когда Наполеон выезжал с парковки «Мэйсона», сейчас хлестал плотным потоком, перемешиваясь с сырым снегом. Фары выхватывали в темноте строительный мусор, пустырь-площадку и грузовые машины, доверху наполненные каменным песком. - Илья! – позвал Наполеон и не услышал собственного голоса за стеной дождя. Он закрыл машину и пошел буквально наощупь, разглядывая каждый сантиметр. Лужи, снег, мятые целлофановые пакеты, галька, корявые крюки арматуры… Пустырь был огромным, при желании ползать здесь можно до утра и не найти ничего, кроме комьев глиняной грязи и собственных продрогших, мокрых рук. Илья лежал между картонными коробками и бетонным блоком. Он не помнил, как здесь оказался, он даже не чувствовал собственного тела, словно бы подвешенного в воздухе, только упругие струи дождя, барабанящие по лицу. Курякин сгорал от слишком большой дозы наркотика, во рту скапливалась горечь, к горлу подкатывала тошнота. Он закашлялся, поднимая голову и снова опуская в слякоть. Боролся со змеей, накинувшей на него зеленые кольца скользкого тела, и проигрывал, проваливался в темноту… … пока не почувствовал что-то новое. Не дождь, не боль в суставах, а теплое прикосновение пальцев к своей щеке. Кто-то гладил его заросшие густой щетиной щеки и звал по имени, а он пытался идти на этот голос, откуда-то кажущийся ему знакомым. Родным. Важным. Но каждый раз, когда он доходил до света, он падал, снова и снова, воя в исступлении добраться до голоса и вспомнить того, кому он принадлежит. Он сражался до последнего, до тех пор, пока не упал очень глубоко в темноту, забываясь тяжелым, беспокойным, наркотическим сном.