Железное небо

Прошлое… В возрасте четырнадцати лет всецело чувствовать себя особенным — нормально для любого подростка. «Ты выиграл генетическую лотерею и удачно родился в богатой семье, чем здесь гордиться?! Сам ты ничего в этой жизни не сделал!» — после моих пропитанных возмущением слов я сильно отхватил по лицу. Это была моя первая драка, и пусть я в ней проиграл, я был доволен собой. Мне разбили губу, рассекли бровь, а на теле осталась целая россыпь разноцветных синяков. Именно такое искреннее неравнодушие по отношению к моим словам подтвердило, что я действительно существовал в этом мире. Я на что-то повлиял. Я повлиял на человека. Он ударил меня, потому что это я его на это спровоцировал. Моё существование затронуло кого-то другого. Понимаете? Я хотел бы проходить все жизненные трудности одну за другой, стремясь к чему-то и добиваясь чего-либо. Хотел бы. То есть, я бы от наличия во мне такого желания не отказался. Но его не было. Ещё лет с пяти я думал, что что-то не так. Что мне плевать на окружающих, на семью, на немногочисленных друзей, на будущее и, как ни странно, на себя. Но, знаете, пятилетний пессимист — это не столько грустно, сколько страшно. В этом вся моя особенность. Всего-навсего в безграничном безразличии. У взрослых, замечавших мою реакцию — или точнее её отсутствие — на, скажем, трагедию вроде сбитого насмерть котёнка, складывалось такое впечатление, будто я заранее разочаровался в человечестве, ещё до рождения, а смерти как таковой не боялся вовсе. Сострадание и жалость — а что это такое? Может, это звучит абсурдно и смешно, но это чистая правда. Так это ощущалось. Рос я, в принципе, как все. С матерью и отцом, обеспеченный, не обделённый вниманием; и друзья у меня были, и в песочнице я ковырялся, и горшок на голову в два года надевал. Последнее, возможно, стоило причислить к списку моих личных «достижений», потому что проделывали ли подобное вы — я не знаю, да и у своих друзей я постеснялся спросить столь интимную вещь. Было также множество перспектив на будущее, выстроенных заранее моими же родителями. Суть вы должны были уловить. Что-то в те годы просто пошло не так. Или я родился таким? Таким… дефектным. Я мог хладнокровно наблюдать за избиением слабых более сильными, запоминая жестокие моменты, что раскалённой сталью врезались в сознание, и лишь равнодушно пожимал плечами, когда меня удивлённо спрашивали: «Почему же ты ничего не сделал?!» Природу людей понять не сложно, о ней было сказано уже множество раз разными умными людьми, когда-либо жившими на этой планете. Мы — животные. Мы умеем говорить, фантазировать, чётче что-либо анализировать и ещё кучу всего! И тем не менее, просто животные. Но я не думаю об этом как о чём-то плохом, вовсе нет. Это просто факт, данность. Я люблю людей! Ведь человек — это нечто уникальное в нашем мире. Человек столько всего может! Он столько всего создал и придумал! Любимые книги, фильмы, музыка, картины — всё это придумано вашими ненавистными двуногими! Они удивительные. С другой стороны, я также признаю, что человек — это колоссальных размеров бездонная кладезь добротного дерьма. Причём дерьмо это не первой свежести, хоть и обновляется регулярно. Ведь люди эгоистичные по своей натуре, жестокие, бессовестные и тупые. Тупые до омерзения! Если бы это было не правдой, тогда не было бы экологических катастроф, не вымерли бы сотни видов животных, радовавших глаз куда больше самих людей. Не было бы войн. Мы бы жили в утопии. В мире. Блевали бы радугой, не сомневаюсь. Но этого никогда не будет, слышите? И не мечтайте! Никакой вам радуги! Люди — тупые! И нас даже можно было бы назвать истинными хищниками, но вы только вдумайтесь: даже хищники ведут себя умнее и не берут больше, чем им надо. А мы подобны паразитам. Плодимся в геометрической прогрессии, всё вокруг засираем, уничтожаем и при этом находим в себе силы ещё и жаловаться на что-то и требовать большего. Планета сделала свою прививку против нас. Уверен, следующая станет последней. К чему я это говорю? К тому, что я никогда не стеснялся своей человечности. Да-да, я всегда думал, что человечность — это не доброжелательное отношение к миру и людям, а совокупность наших особенных, отличительных положительных черт, которых нет у других живых существ, с нашей жестокостью, глупостью и равнодушием. Подобным сочетанием похвастаться можем только мы, поверьте. Трудно любить таких непроходимых идиотов и одновременно их же ненавидеть, но я сумел. И ведь самое ироничное в этом то, что люди отрицали и продолжают отрицать всё вышеперечисленное. «Мы не жестокие!», «Мы финансово обеспечивали тех, кто нуждался!», «Мы спасали животных!», «Мы спасали окружающую среду!», «Мы спасали людей!». Как думаете, что из всего этого — правда? Всё правда. Именно поэтому наше поколение барахтается в грязи, оставленной нашими предками, догрызает остатки другой жизни на этой планете и, в конце концов, всё-таки вымирает. В нашем веке людей осталось меньше миллиарда, но даже при таком раскладе мы продолжаем срать под себя и топить в этом дерьме всё вокруг. Вы мне омерзительны. Отрицайте всё это и дальше, это ничего не изменит. В четырнадцать лет нормально чувствовать себя особенным. К тому моменту, как мне исполнилось четырнадцать, я был достаточно умён, чтобы понимать очень и очень многое, но, разумеется, не всё. Например, я не сразу понял, что в этом возрасте почти все считают, что они особенные по той или иной причине. Я так же не сразу понял, что продолжал считать себя таковым, хотя, как и все, руководствовался доводом: «Ну я-то точно не такой, как они». Да-да, я мамкин нитакусик. Это сейчас я всё понимаю, а тогда… Моим объяснением собственной необычности стало то, что я не отрицал своей этакой «человечности» и даже в какой-то степени ею был горд. Многие подростки под давлением собственных мыслей совершали что-нибудь глупое: кто-то начинал курить, пить, кто-то лез в драку, кто-то ссорился вообще со всеми, с кем только мог, кто-то совершал нечто более смелое. Я и здесь отличился. Хотя кого я обманываю? Однажды ночью я долго размышлял над тем, что я овощ. Что? Не ожидали? Да, я овощ. Эмоциональный овощ. А как ещё назвать человека, которому на всех и на всё насрать? Я — бесхребетный безвольный мудак, всё время лишь плывущий по течению и не имеющий личных целей и стремлений. Мне ничего не было нужно. Зачем, спрашивается, мучить себя этой бессмысленной пустой жизнью? В тот день, когда я подумал об этом, я от всей души смачно плюнул на входную дверь, вложив в этот плевок всё своё подростковое пренебрежение и разочарование, ушёл из дома и отправился гулять по трущобам. На крыше старого заброшенного двадцати трёхэтажного здания мне неожиданно полегчало. По самому зданию я перемещался с опаской, ибо жадные до чьих-нибудь органов наркоманы или голодные бомжи, по закону жанра, поселялись именно вот в таких зданиях, но, благо, здесь их не оказалось. Странно, что я переживал об этом, ведь я хотел умереть. Поднявшись на крышу и встав у самого края, я посмотрел вниз, ощущая сумасшедший ветер, норовящий сбить меня своим порывом, и лёгкое головокружение. Осознание того, что один шаг вперёд решит все мои проблемы, стало роковым и приятно грело душу. Но вместе с тем появился липкий страх смерти, которого раньше я не знал, и это-то меня и тормозило. Я всегда был прямой, как лом. О таких говорят: «Думай, прежде чем сделать или сказать!» — и обычно под этой фразой скрывалась чья-то обида или злоба. Своими словами я мог сильно задеть кого-либо. Так вот, чистосердечно заявляю — я думал. Я правда всегда думал прежде чем что-либо сказать или сделать, и постоянно приходил лишь к одному выводу: мне всё равно. Обидел? Хрен с тобой. Разозлил? Шикарно. У меня нет будущего? Какая жалость. Серьёзно. Смотрите, как я страдаю. Вот-вот расплачусь. «Идите вы к чёрту, сраные люди! И все ваши мечты, и планы, и обещания, и достижения… И хоть от одной смерти какого-то жалкого паренька ничего не изменится, но…» — я не стал заканчивать собственную мысль, выставляя ногу вперёд и чувствуя, в каком неустойчивом положении я оказался, пытаясь, по сути, наступить на воздух. Но именно тот шаг мне не дал сделать он. — Эй, если хочешь умереть, сделай это где-нибудь ещё. Это здание я присмотрел себе ещё три месяца назад, — хмыкнул мужской голос где-то позади меня, и я бы точно упал, от испуга подпрыгнув как нельзя кстати вперёд. Но некто успел схватить меня буквально за шиворот и оттянуть от края крыши, спасая мою шкуру. — Совсем сдурел?! — Ты кто такой? — только и смог выдохнуть я, взирая на парня перед собой. Кажется, он мой одногодка. И внешность какая-то знакомая. Мы учились вместе в начальных классах… Или нет. Или я просто его где-то видел. А фиг с ним. — И что значит «присмотрел себе»? — Какая разница? — усмехнулся парень, оттолкнув меня от себя и усаживаясь на тот же самый край крыши, свешивая ноги вниз. — Убирайся. Как ни странно, но я молча ушёл. Правда, ненадолго. Через неделю вернулся. Этот странный пацан был там. Я, поймав на себе его недобрый взгляд, пулей вылетел из здания, почему-то сильно испугавшись. Самоубийство уже давно является самым надёжным лекарством от всех недугов. Сейчас каждый пятый думает о том, что самовыпил — это тоже вариант, когда дела совсем плохи. И каждый восьмой совершает этот поистине смелый, пусть и глупый поступок. Это ведь радикально. Это иррациональное решение. Я правда так думал, но, честно признаться, никогда не понимал, почему. Но эта мысль не мешала мне не видеть в самоубийстве ничего низкого, эгоистичного или неправильного. Наоборот: низко — лишать человека выбора и своего собственного мнения. Эгоистично — заставлять кого-то жить против воли. Неправильно — убеждать себя в том, что всё это делается лишь во благо того самого человека. Каждый человек считает себя умнее всех. А если какой-то человек говорит вам, что он не такой, уверяю — он держит вас за полного идиота. Я всегда думал, что миру будет лучше без людей, хоть и с горечью признавал это. Потому что если бы мне дали выбор, кого убить, а кого оставить, я, разумеется, оставил бы в живых тех, чья деятельность мне нравится. Это была бы парочка любимых писателей, мангак, актёров, мужик из пиццерии напротив моего дома… Но подобное не честно, а поэтому если уж убивать, то всех. Себя тоже. И как бы сильно я не любил хотя бы этих людей, я бы всё равно предпочёл уничтожить их вместе с остальными. Мне как-то подумалось, что природа разрулит эту проблему сама, а вот порешать вопросики с самим собой я намеревался сам. Такой вот я самостоятельный. — Опять ты? — Угу, — буркнул я, вновь придя на эту крышу и встретившись с уже знакомым мне — хотя бы внешне — парнем. На минуту показалось, будто он с этого места на краю ни на миллиметр не сдвинулся за все эти недели. Парень тяжело вздохнул. Я робко присел рядом с ним. Мы молчали минут пятнадцать. То ли у него не было настроения, то ли он всегда такой — хрен его знает. Но этой игры в молчанку я не выдержал и, бросив на прощание сухое: «Пока», — ушёл. Когда я сбегал из дома, а затем возвращался как ни в чём не бывало, родители в ярости кричали на меня (особенно мама), а отец бил, используя посторонние предметы. В восьмой подобный раз я дал ему сдачи, назвал мудаком и снова ушёл. И вот я здесь. На этой проклятой крыше. И этот парень снова тут, в упор смотрит на меня и не моргает. Ну почему я до сих пор не спрыгнул? — Что у тебя на лице? — взгляд парня скользнул по моей подбитой отцом скуле. Я поёжился и сглотнул ком в горле. — Да так… — Подрался с кем-то? — Нет, блин, родился с подбитой мордой! — огрызнулся я, впрочем, беззлобно. Парень никак не отреагировал, просто сверлил меня колючим взглядом. А ведь я уже почти привык к нему, между прочим. Правда, обычно мы мало разговаривали. Я, чаще всего, молча и незаметно следил за ним, улавливая жесты, изучая мимику, следя за взглядом, примечая какие-то мелкие детали — вроде небольших ссадин на локтях и коленках парня или же разноцветных напульсников, которые менялись на новые, не менее яркие и цветастые, с каждой нашей с ним встречей. Сегодня, например, это был чёрно-красный клетчатый напульсник с какой-то непонятной вышитой надписью. Сам парень сидел на краю крыши, облачённый в широкую красную футболку, свободные чёрные шорты с красными полосами по бокам и чёрные кроссовки. Рядом с ним лежал совсем новый воздушный скейтборд. Так вот откуда у него ссадины? — Долго ты собрался пялиться на меня? — кажется, я слишком долго размышлял. Он смотрит на меня, как на идиота! — С отцом подрался, — всё же выдохнул я, присаживаясь рядом. Злоба на вышеупомянутого родственника взяла верх и меня понесло. — Потому что он сраный мудак! Терпеть его не могу! Обращается со мной, как с малолеткой! И мама тоже… Я же не тёлка, чтобы за меня беспокоились, когда я ночью сваливаю! Им вообще похер, что я им говорю, даже слушать не хотят. Хочется… — Сдохнуть? — закончил он вместо меня. Я воззрился на него удивленным взглядом, а затем, грустно вздохнув, кивнул. — Именно поэтому они и волнуются. Потому что ты хочешь сдохнуть. Ты ведь наверняка не один раз говорил им об этом, я правильно понимаю? Я шумно сглотнул. Ты психолог, что ли, парень? — Отец — еблан, мать — истеричка… Ты так думаешь только сейчас, это пройдёт. А смерть — это необратимо, — спокойно проговорил подросток, вглядываясь вдаль. Солнце постепенно уходило за горизонт, окрашивая все вокруг в оранжево-красные цвета, и пусть уже вечер, но на улице было всё ещё тепло, даже на такой высоте. Парень тем временем взглянул вниз. — Там ничего нет. — Где «там»? — Внизу. Там ничего нет. — В этом всё и дело. Я хочу, чтобы у меня было ничего. Он вдруг рассмеялся. Заливисто, долго. Смех оказался таким заразительным, что я, после того, как минуту с явным недоумением смотрел на парня, почему-то тоже захохотал. — Ты хочешь ничего? — выдохнул он, наконец, отсмеявшись и вытирая слёзы. — Как это? — Ну, вот так. У меня есть слишком много всего, и жить было скучно с самого начала. А если бы у меня было ничего, то у меня бы появилась какая-нибудь цель, мечта… Смысл… — А-а-а, вот оно что. — Да. Помолчали. — Знаешь, а ведь у меня тоже было всё. И я это всё потерял. А если бы не потерял, то сам бы отказался, — он говорил об этом легко и почти весело, немного покачиваясь в стороны. — Отказался? — Да, поверь мне, можно и так, — на губах подростка заиграла злая усмешка. — Тебе не нужно уходить из жизни. Ты можешь уйти от всего. Я понял. Я понял, о чём он мне говорит. Я мог уйти не из жизни, а из семьи. Уйти от всего ненужного на поиски чего-то необходимого. Попробовать жить самостоятельно, попробовать подняться на ноги сам, как все. Но, наверное, этому странному парню не обязательно знать, что моя истинная проблема кроется в ином. — Зачем ты мне помогаешь? Мы ведь незнакомые друг другу люди, — я действительно этого не понимал. В этот момент мне показалось, что рядом со мной сидел вовсе не подросток, а невероятно уставший взрослый человек. Но спрашивать его о чём-то личном мне было стыдно. Возможно, пришло осознание того, что кому-то может быть ещё хуже, чем мне, но ведь и эти люди живут. Он посмотрел на меня, как на умалишенного, а затем, болтая ногами в воздухе, улыбнулся и пожал плечами: — Кто знает. После этого в голове роились мысли только об этом парне, а не о том, как бы устроить апокалипсис, имея при себе лишь пару сотен сейн на карте, зажигалку и цветной пластилин. Я уже и забыл, в чём была моя цель, когда я впервые пришёл в это место. — Эту крышу видно из окна моего дома, так что изредка я имел возможность наблюдать, как школьники и студенты прыгали вниз. — Их было несколько? — С того момента, как я стал приходить сюда, с этой крыши хотели спрыгнуть двадцать два подростка. Семнадцать из них я успел отговорить. — А остальные?.. — Ты сегодня припозднился. Может, вдвоём смогли бы справиться… — Ты это о чём? Он нахмурился, а взгляд его резко потяжелел. Он посмотрел вниз, и я сделал то же самое. На асфальте было отчётливо видно высохшее бурое пятно. Меня передернуло. — Никогда этого не понимал, — хмуро выговорил он. — Неужели можно быть настолько тупыми? Все проблемы решаемы, пока ты жив. — Да? Скажи это неизлечимо больным людям, — съязвил я. — Их диагнозы — это не проблемы, а факты и суровая реальность. Проблема — это то, что требует исследования и решения. Суицид — это не решение проблем, а перекладывание своей ответственности на других людей. Взять тебя, к примеру. Если ты умрёшь, твоим родителям придётся жить с этим, и возможно, они никогда не смогут найти ответ на вопрос о том, почему ты решил умереть. Убив себя, ты создашь проблемы для них. Замкнутый круг из проблем. Если бы все были такими жалкими слабаками, человечество давно бы передохло. — А если моим родителям было бы наплевать? — резонно заметил я. — Что если моя смерть не стала бы для них проблемой? — Значит, ты это заслужил, — равнодушно пожал он плечами, совершенно не боясь оскорбить меня. — Слышал когда-нибудь слова о том, что твоя жизнь тебе не принадлежит? Ну так вот, это правда. Твоя жизнь — подарок, а ты обращаешься с ним, как с мусором. Лично тебе принадлежит только то, что ты заполучил или приобрёл сам. То, что было дано тебе другим человеком — это дар. И ты должен это ценить. — Глупо как-то, — неуверенно возразил я. — Исходя из твоих слов получается, что моя жизнь принадлежит моим родителям? А если бы я был сиротой? У меня не было выбора «рождаться или нет», это было решением моих родителей. Я об этом «даре» не просил. — Встань, — парень внезапно поднялся на ноги и грозно посмотрел на меня. Он призывно взмахнул ладонью. — Давай, вставай. Я опешил, но послушался. Подросток тут же крепко схватил меня за ладонь, повернулся и оттолкнул так, чтобы я свесился с крыши спиной вниз под углом, упираясь подошвой кед в самый край. Я запаниковал, но сразу понял, что единственное, что удерживало меня от падения вниз — его рука, державшая мою. Я зачем-то посмотрел вниз. Сердце забарабанило как сумасшедшее. — Ты чё творишь?! Больной что ли?! Не смешно! — А по-моему, очень смешно, — ухмыльнулся парень. — Ты же хотел спрыгнуть. Передумал? — Спрыгнуть сам и быть сброшенным кем-то — это разные вещи! Я был в ужасе. Я хотел снова почувствовать твёрдую землю под ногами, но любое собственное движение казалось мне опасным, поэтому я замер, крепко вцепившись в чужую руку. — Разные, это правда, — согласился парень. — Но результат-то один. Желаемый. Или уже нет? Я не знал, что ответить. — Смотри, какая штука. Я покусился на твою жизнь. Если я отниму её, то уже не смогу вернуть, поэтому пока что я её всего лишь присвоил. Теперь я решаю, что с тобой будет. Если я захочу — ты упадёшь вниз, а если нет, останешься жив. Смекаешь? — Что я должен, блять, смекать?! Ты убьёшь меня! — Я могу, — снова согласился подросток. — Теперь твоя жизнь в моих руках, и я могу распоряжаться ей, как захочу. С этого момента твоя жизнь принадлежит мне. Понимаешь, о чём я? — Нихрена я не понимаю! Псих долбанный! Отпусти меня! — Отпустить? — его ухмылка стала шире. Он чуть качнулся вперёд и я тут же заорал, решив, что падаю. — Так мне отпустить? Или нет? Я очень великодушен и готов выслушать твою просьбу. Может быть, я к ней даже прислушаюсь. — Верни меня на место! — Это так ты просишь о чём-то? — Сука! — меня трясло от страха и злости, но, кажется, я действительно начал понимать. — Верни меня на место, — сказал я уже чуть спокойнее и, чуть подумав, добавил, — пожалуйста. — То-то же. Он дёрнул меня на себя, возвращая обратно на поверхность крыши. Ноги были ватными, я тут же свалился на колени и пытался отдышаться. Всё внутри дрожало. — Посмотрим на эту ситуацию под таким углом: я решил присвоить твою жизнь себе, потому что тебе она была не нужна. Если бы я дал тебе упасть, то это не было бы лишением тебя жизни, потому что лишить — это отнять что-либо у кого-то другого. Раз твоя жизнь принадлежит мне, значит, я не могу отнять её у самого себя, я могу только отказаться от неё. Иными словами, если бы я сбросил тебя вниз, то я бы отказался от твоей жизни. А вот если бы ты сам взбрыкнулся, чтобы свалиться, то это ты лишил бы меня своей жизни. — Ты псих… — Я присвоил твою жизнь себе и ты тут же передумал падать. Так что я подарил тебе то, что присвоил себе, потому что мне показалось, что ты нуждался в этом. Теперь твоя жизнь — это мой подарок, а не твоих родителей, и не тебе решать, как этим распоряжаться. — Ты чуть не убил меня! — отдышавшись, проорал я. — Придурок! — А ты самовлюблённый ребёнок с дефицитом внимания, — абсолютно спокойно ответил парень с нотками презрения в голосе. — Я отговорил других не потому, что мне было не плевать на их жизни, а потому, что мне надоело смотреть, как подобных тебе дебилов соскребают с асфальта у меня под окнами. Хочешь сдохнуть? Иди в другое место или нажрись таблеток, но запомни: теперь твоя жизнь — это мой подарок, о котором ты сам попросил. Знаете фразу «мой мир никогда не станет прежним»? Вот и мой после этого ни за что бы не стал таким, как раньше. Мне на секунду показалось, что, сделай я или скажи что-нибудь иначе, и он правда позволил бы мне упасть. Возможно ли, что некоторые из тех подростков, которых он не успел отговорить, он в самом деле отпустил? — Моя жизнь никчёмная и жалкая, — выдохнул я сокрушённо, обдумывая всё произошедшее. — Она не нужна мне в том виде, в котором она есть сейчас. Так что можешь забрать её себе, если хочешь. Я сам не понимал, что нёс и почему. — О, — в голосе парня скользнул интерес. — Ты уверен? Ты хоть понял разницу, которую я вбивал тебе в голову? — Да. Я понял. Я могу распоряжаться своей жизнью, но не имею право прерывать её своими руками. Ты это хотел сказать? Только вот моя проблема в том, что распоряжаться своей жизнью я не умею и не хочу. Но я готов доверить это кому-нибудь другому. Я готов доверить это тебе. Я правда не понимал, что вылетало из моего рта. Зачем? Почему? — И ты будешь жить так, как я тебе скажу? Делать так, как я захочу? Даже если это противоречит твоим собственным желаниям? — Всё это уже противоречит всему тому, в чём я был убеждён, — печально усмехнулся я. — Я думал, что хочу умереть, но на самом деле... я хотел другой жизни, только и всего. Хотел изменить её. Я думал, что хочу ничего, а оказалось, что я хочу быть… зависимым. — Уйдёшь из дома навсегда, если я тебе так скажу? — Уйду. — Разделишь со мной мои хобби? — Да. — И на ту же работу пойдёшь? Даже если она тебе не понравится? Даже если будет опасно? — Да. — Скажу прыгнуть с крыши, и ты прыгнешь? — Да. Я не задумывался над ответами, а он не побоялся взять на себя ответственность за чужую жизнь. — Значит, домой ты уже не вернёшься. Последний шанс. Ты со мной? — он протянул мне ладонь. Как-то всё это было слишком похоже на сказку. На одну из тех, где в конце кто-то из хороших ребят умирает. Если бы я знал… Я бы ни за что не согласился… Но я взялся за его ладонь. — Мне нечего терять. Всё было будто не по-настоящему, будто меня разыгрывали, а где-то рядом находилась скрытая камера, крупным планом наезжающая на мою растерянную физиономию. Было очень похоже на злую шутку или банальный обман. Или даже сон. Я был бы даже не против, если бы всё это оказалось плодом моей больной фантазии. Но, к сожалению, с фантазией у меня всегда было плохо, а то, что случилось на крыше и после, было реально. Если бы я только знал, что это ловушка, которую жизнь иногда подбрасывает таким наивным идиотам, вроде меня, чтобы поглумиться... Когда кажется, что всё изменилось к лучшему, когда в твоём существовании появляется смысл и стремление к чему либо, расслабляя тебя и притупляя чувство вечной тревоги, тогда-то жизнь и бьёт больнее всего. Если бы я только знал, что всё это было сделано лишь для того, чтобы мое падение стало ещё более болезненным, чем могло бы быть в четырнадцать лет... Как я мог купиться на его слова? Почему я поверил? Почему он так легко смог переубедить меня? Если бы я просто прыгнул с той крыши, ничего бы не случилось потом.

***

Настоящее… — Тебя посадили на цепь, — голос раздался сразу со всех сторон, оглушая. Он был словно искусственным, неживым и тихим, но звучал отовсюду и отдавался лёгким эхом в пустом безразмерном белом пространстве. В нём не скользило ни капли эмоций. — Сора. Ямарута, промычав что-то невнятное от сильной головной боли, разлепил глаза и поднял голову. Перед ним стоял скелет человека, вот только кости его были железные, на каждой из которых была выгравирована какая-то резьба и непонятные знаки, а вместо человеческих челюстных костей была железная маска с огромными острыми металлическими зубами, больше похожими на ряды клыков. Пустые глазницы скелета заполняло что-то чёрное, поэтому задней стенки железного черепа не было видно. Сора шарахнулся от него назад, но не так далеко, как хотел бы. Что-то сковывало движения. — Что с твоими руками? — в интонации не было вообще ничего, даже вопрос не звучал вопросительно, а потому только сильнее настораживал. Сора моргнул, придя в себя и, почувствовав, что стоит на коленях, а руки его широко раскинуты в стороны, медленно перевёл взгляд на свои запястья. Их скрывали толстые кандалы, а цепи от них тянулись к полу и проходили сквозь него в пустоту. — Что за?.. Нет, не может быть… Нет-нет-нет-нет! — закричал Сора, в панике пытаясь освободиться, дёргая руки к себе, но безрезультатно. Дыхание парня резко участилось, а сердце, того и гляди, должно было выпрыгнуть через глотку. — Какого!.. Я же не… Я не… Где я?.. В тюрьме. — Сора, ты знал? — вновь заговорил монстр, воткнув два железных хвоста, позвонки которого также были с какой-то резьбой и непонятными знаками, в белый бесконечный пол. Монстр уселся на изогнувшиеся основания, зависнув в воздухе на уровне головы парня. Тот из последних сил сдерживал рвущуюся наружу истерику, с нескрываемым страхом взирая на существо перед собой. — Из Ада не возвращаются. Ямарута резко и шумно вдохнул, подскакивая в кровати и хватаясь за футболку в районе сердца, тяжело и быстро дыша. — Блять… Это сон… Просто сон… — постарался он успокоить себя, выравнивая дыхание и смахивая со лба капельки пота. Тело колотило так, будто парень провёл два часа на тридцатиградусном морозе без намёка на одежду. — Просто сон… Сора ещё с минуту сидел в кровати, приходя в себя, а заодно вспоминая, что случилось накануне и охреневая. Ненастойчивый тихий стук в дверь заставил вздрогнуть, а затем в комнату заглянул старик, с виду чем-то взволнованный. — Как ты себя чувствуешь? — осторожно спросил он, так и не сделав ни шагу внутрь. — По еблу будто кувалдой съездили. — Аналогично, — вяло улыбнулся мужчина. Он достал из кармана чёрных штанов маленькую тонкую пластину и кинул её Соре прямо в руки. — Это чтобы с тобой можно было связаться в любое время, идиот! — привычно стал ругаться старик на железного. Тот даже не знал, радоваться этому или нет, поэтому просто закатил глаза. — Вчера какой-то железный пришёл. Не спрашивай, как я понял, кто он! Сам не знаю. Но он хотел «вернуть тебе долг» и отговорить от драки с Таем, потому что какой-то другой железный изначально хотел натравить вас друг на друга, а затем убить выжившего… только вот этот должник опоздал, а ты… — старик пытался подобрать не матерное, но очень обидное слово в адрес недоумевающего парня. — А с тобой связи не было! Упрости себе жизнь, пользуйся телефоном! — Ладно, ладно, только заканчивай пилить меня, я не в духе, — пробубнил Сора, цепляя пластину за ухо. Как пользоваться этой вещью он прекрасно знал, вот только в её наличии раньше не было никакой необходимости. — Остальное спросишь у Томо. — Почему у него? — Потому что я тоже не в духе после вчерашнего! И у меня похмелье! — рявкнул старик и исчез из дверного проёма, на прощанье громко хлопнув дверью. — Похмелье? — переспросил у самого себя парень. Старик пил очень редко и в очень малых количествах, но в этот раз он явно перебрал. Похоже, он видел нечто, что заставило его изрядно перепугаться. Но что именно? — Спросить у Томо… — нахмурился парень, когда воспоминания о случившемся накануне стали постепенно, почти неохотно возвращаться. — Ах, у Томо… Сукин сын! Железный вскочил с кровати и стал нервно и быстро ходить из одного конца комнаты в другую. — Тварь! Он что, издевается?! Возбудим и не дадим! Ещё и свалил, как ни в чём не бывало! Паскуда ебаная, я тебе жизнь испорчу! Злость стремительно росла, и парень, не выдержав, ударил кулаком в стену. По той моментально побежали длинные трещины, а Сора отпрянул назад, поняв, что не рассчитал силы. Он медленно выдохнул и даже немного остыл. Но лишь немного.

***

— А знаешь, какая сейчас самая обсуждаемая новость в городе, дорогой мой старый друг? Нет? — Эдисон изобразил удивление, сквозь которое промелькнула ядовитая усмешка. Он коснулся пальцем полупрозрачного голографического экрана, развёрнутого перед ним, и плавно повернул его в воздухе, показывая его содержимое Томо. — «Железный, совершивший суицид!» Нет, ты слышал что-нибудь подобное? Это же уму непостижимо! Такое вообще когда-нибудь бывало раньше? — Хуй знает, — Охотник не стал выбирать выражения, всерьёз задумавшись над вопросом. — Но это как минимум странно. — Странно? Всего лишь? — Когда дело касается людей, то я могу предположить, в чём причина, а тут… Когда это было? Уличные камеры что-нибудь засекли? — Ну да… Это случилось вчера вечером. Смотри, — устало вздохнул Эдисон, выводя на полупрозрачный экран видео, длившееся меньше минуты, и включил его. Железный находился на самом людном перекрёстке Тэрроза, поначалу притворяясь обычным прохожим, а затем, встав посередине дороги, высвободил хвосты, распугивая тем самым людей. Те быстро развели панику, прячась друг за друга и разбегаясь в разные стороны. Звука в видео по какой-то причине не было, но, по словам очевидцев, железный заявил следующее: «Я живу среди вас, и мне помогает скрываться тот, кто должен на нас охотиться. Если это продолжится, он рано или поздно погибнет. А если погибну я, то его никто не тронет». После этого, дождавшись появившихся Охотников и городскую полицию, железный встал на колени, скидывая с себя толстовку. Он возвёл голову к небу, закрыв глаза, и воткнул все четыре хвоста в собственный позвоночник. На его лице не отразилось ни единой эмоции: он не морщился и не шипел от ужасающей боли, и больше не произнёс ни слова. Он не улыбался, хотя все ожидали именно этого, и не скрежетал зубами. Хвосты рывком выдернули позвонки из тела железного, и тот позволил себе тихо сдавленно охнуть, а затем взял в руку собственный хвост и перерезал себе горло. Его тело пошатнулось и упало на асфальт, заливая его кровью. Да это же чёртова показуха. Всё было очевидно с самого начала. Если бы он просто хотел покончить с собой, то сделал бы это в любом другом месте. Но нужно было шоу. Нужны были зрители. И нужно было чётко донести особое послание. Его слова не были похожи на предсмертную записку, скорее уж на завуалированную угрозу, адресованную тому, кто распознал бы себя в этой истории. Значит, это послание кому-то конкретному. Не трудно догадаться, кому именно. — Есть идеи, что это могло бы быть? Хреново. Намёк прозрачнее некуда. Эдисон наверняка и так всё понимает. — Поначалу кажется, что таким образом он хотел обезопасить кого-то, кто, рискуя жизнью, помогал ему, но… Врать нельзя, но и доводить мысль до конца опасно. Очень хреново. — Это похоже на послание кому-то, — всё же закончил Томо. — Кому-то из Охотников? — нахмурился Эдисон. — Думаешь, среди нас есть такой глупец? Да, ты на него сейчас смотришь. — Такое уже бывало раньше, так что это не исключено, — Томо оставался невозмутимым, но всё же чувствовал, что взгляд босса теперь действительно изменился и казался выжидающим. — Но так же есть вероятность того, что это лишь попытка навести шум в городе и устроить переполох в полиции. — Оба варианта возможны, — согласился Эдисон, не сводя глаз с подчинённого. — Ты уверен, что это послание? Мог ли он действительно убить себя, защищая кого-то? — Если бы он преследовал такую цель, то не стал бы устраивать из этого шоу. — А ты неплохо разбираешься в причинах подобных поступков, да? — усмехнулся мужчина. — Плавали, знаем, — ответил Томо сухой улыбкой. Эдисон как будто даже поёжился при виде такого выражения лица Охотника и решил не уточнять, что конкретно тот имел ввиду. — Что ж, я просто хотел услышать твоё мнение, — вздохнул босс. — Всё-таки это был необычный случай. Но я думаю, что ты прав, так что дальше будем отталкиваться от этого. Свободен. …Томо ушёл, а Эдисон с тяжёлым разочарованным вздохом откинулся на спинку кресла. — Он всё понял, — пробормотал мужчина, пустым взглядом уставившись в потолок. Из динамика пластины за ухом послышался наигранно-печальный вздох. — Жа-а-а-аль, сюрприза не будет. Не пойму только, как Томо так угораздило, он же никогда поводов не давал. А этот парень… Сора? Сомнений никаких, железный. Досье слишком дырявое, кто-то явно попытался заполнить пробелы, вот только при желании всю информацию можно легко проверить. Такого парня никогда не существовало в городе. Даже у рождённых на помойке и то история прозрачнее, — весело рассуждал голос по ту сторону телефона, уверенный в том, кем является Ямарута. Эдисон сразу расстроился. Он-то всего лишь предположил, кем мог бы быть Сора, а он уже строго подтверждал эту теорию, как неоспоримый факт. — Будет обидно, если Томо всё же… — Да, не спорю, будет обидно. Но с его помощью мы сможем убить сразу двух зайцев. Так что не торопи события. — Извините, эм-м… — пробубнил мужчина, поёжившись в кресле. — Я отвлекусь от темы, но… Когда Вы собираетесь приехать? — А что, это так важно? — Ну, Вы всё-таки куда более уважаемый человек, чем, допустим, я, и по званию выше… Конечно, это важно! — Ты же не собираешься сделать что-нибудь глупое ради своего друга? — почти на распев произнёс голос. — Ни о чём не переживай. И не смей вмешиваться, ты понял? Я сам со всем разберусь.

***

Интересно, а Ямарута в курсе, что вчера произошло помимо всего прочего? То, из-за чего они оба теперь в полном дерьме. Томо понимал, что его просто отпустили. Позволили уйти, делая вид, что всё хорошо. Вот только хорошо нихрена не было. Дело явно не в том, что он стал чаще видеться с парнем, которого ещё совсем недавно подозревали, а в том, что в полиции действительно завелась крыса. Если бы Эдисон не подозревал Томо, то не стал бы вызывать его на ковёр, а это значит, что кто-то напел ему на ухо. Но кто? Брюнет зашёл в заведение старика, как к себе домой, мельком бросая взгляд на сидевшую за столом Анемон. Роши отсутствовал, а сам старик привычно находился за барной стойкой. Вот только он не протирал бокалы или стол, и даже не собирался готовить, а держался за голову и тихо завывал. Томо на секунду забыл, зачем пришёл. — Что-то ты зачастил к нам, — вяло и весьма замучено промычал старик, глядя на брюнета и морщась от нестерпимой головной боли. — Похмелье? — осведомился коп, без стеснения разглядывая мужчину. — Оно самое! Ой-ой-ой, — скривился хуже прежнего хозяин заведения от собственного неожиданно громкого голоса, вызвавшего у него новую вспышку мигрени. Томо быстро потерял к этому интерес. — Где Ямарута? — Я здесь, любимый, — послышался наигранно-ласковый тон где-то сбоку. Томо даже повернуться на звук до конца не успел, не то, что среагировать на обращение парня к нему. Ямарута, внезапно оказавшийся вплотную, растянул губы в кривой злобной усмешке, обнажая клыки, и тут же наградил Охотника безжалостным хуком в челюсть. — Хотел подраться со мной? — выплюнул Сора. — Сейчас я тебе это устрою, говнюк.