Дни цветущей вербы

      Занимался рассвет, когда Вербоцветик, зевая, выползла из палатки. Солнце только-только вставало над землями Речного племени. Было очень рано, однако кошка была не первой, кто покинул воинскую палатку и вышел на свежий прохладный возраст. — Доброе утро, — поздоровалась кошка с соплеменниками, немного сонными и оттого какими-то уж больно вялыми.       После битвы на Нагретых Камнях, позорно проигранной Грозовому племени, рассветные патрули участились. Если раньше они проводились раз в три дня, то теперь — каждое утро. Необходимо было следить за тем, чтобы враждебно настроенные соседи не перебрались через переправу и не отхапали себе ещё кусок речной земли. Поэтому новая глашатая, Оцелотка, ко всеобщей неожиданности ею ставшая после гибели Жёлудя в том бою на Нагретых Камнях, приняла решение обходить границу как можно чаще и увеличить количество рассветных и закатных патрулей.       Не всем это понравилось, однако сопротивляться было бы глупо. Оцелотка ответственно подошла к управлению племенем, которое сейчас, по факту, было без сильного лидера: Метеор угасал, он не мог сосредоточить власть в своих лапах. Его новая глашатая оказалась с железной хваткой: она не дала никому расслабиться, хотя, признаться, не каждый был доволен её таким быстрым карьерным ростом.       Метеор, кажется, вообще не раздумывал о новом глашатае. Когда вернувшиеся с битвы сказали, что Жёлудь погиб от сильных кровотечений, а чуть позже это подтвердили Пачкун с Рыбоспинкой, был уже очень поздний вечер. Метеор, хоть, кажется, и был ещё сильнее, чем болезнью, подавлен смертью брата, вынужден был спешно, до восхода луны, назначить нового помощника. Все рассчитывали, что предводитель выберет кого-то из старших и надёжных воинов: не было сомнений, что лидер уйдёт из жизни совсем скоро, а, значит, избранный им глашатай займёт его место, толком и не пробыв на своём посту и не показав себя. Метеор, однако, удивил своим твёрдым отказом пересматривать кандидатуру Оцелотки: она, мол, лучше всех справится с бременем власти, потому что серьёзна, ответственна и не имеет семьи, на которую могла бы отвлекаться.       Тем более, отец Оцелотки, Пачкун, был приближен к Метеору. Как старший целитель, он помогал с управлением племенем, знал все тонкости и хитрости политики и мог научить им свою юную дочь, которая готова была перенимать опыт и безо всякого легкомыслия, весьма серьёзно, отнеслась к своей новой должности глашатой и перспективе очень скоро стать предводительницей.       Многие спрашивали, чем руководствовался Метеор, выбирая Оцелотку глашатой, кроме родства кошки с Пачкуном и её ответственности и надёжности. В основном этим интересовались недовольные старшие — Совокрыл и Чистозуб — тоже претендовавшие на пост глашатая. Им ярко противостояла вся молодёжь, решительно заявляя, что стариков во власть пускать бессмысленно — они всё равно долго не продержатся там. Кто уйдёт в старейшины, кто и вовсе на тот свет. Тем более, что необходимо было менять какие-то устои и порядки, а не сохранять их, как сделали бы ровесники Метеора.       Так лагерь раскололся на две противоборствующие стороны: поддержавших решение предводителя и осудивших его. Сама Оцелотка заявила, что она выше всех этих распрей и будет трудиться на благо племени, а когда станет предводительницей, и не подумает подбирать себе глашатая из тех, кто её не поддержал, однако это заявление нисколько не усмирило пересудов старших воителей, очень обиженных тем, что пост достался не кому-то из них.       Кружок по интересам против Оцелотки собрал и возглавил, если это можно было так назвать, Совокрыл. Он, до этого вполне себе мирный и немного ленивый, очень вдруг активизировался в последние дни — и, казалось бы, к чему?       Против них выступила решительно настроенная молодёжь — и не только, судя по Колокольчику, Камышу, Цветеннице и даже Волнорезу с Щукозубом, присоединившимся к защитникам новой глашатой и её преобразований с патрулями. Этот кружок «мы любим Оцелотку!» представляли, как Совокрыл — свой, в основном, трое: Чёрный Коготь, Камень и Пачкун.       Однако, видимо, из уважения к Метеору, и не подозревающему, что происходит внутри его племени, никто в открытую ничего не высказывал. Так, втихую друг с другом собачились, да негромко, и всё проходило словно мимо. — Доброе утро, — с большим запозданием поздоровался с Вербоцветик Стеблеусый. Он сегодня вёл рассветный патруль, состоящий, кроме него, из Щукозуба, Пушистой и Цветенницы. — Пойдёшь с нами? — предложила воительнице её рыже-чёрная тётка, зевая. — Не, не хочется, — поспешила отказаться Вербоцветик. — Я вообще пить шла.       Это, в общем-то, была правда. Кошке было душно в воинской палатке, и ей захотелось прогуляться до заводи, попить водички да вернуться назад — спать.       Поэтому Вербоцветик поспешила покинуть собирающихся в патруль воинов и пошла к воде. Заводь плескалась за камышами, а чуть дальше шумела река, и было слышно, как она бьётся о пороги и валуны.       Кошка замерла над заводью, разглядывая своё отражение в воде. Было тоскливо и грустно, и Вербоцветик замечала, что это унылое состояние преследовало её всю последнюю неделю — время, прошедшее с битвы на Нагретых Камнях.       Вербоцветик попила немного воды и направилась обратно в воинскую палатку. Солнце уже почти поднялось над горизонтом, однако у кошки ещё оставалось немного времени, чтобы полежать и отдохнуть, а, может, и даже подремать.       Воительница улеглась в своё гнёздышко, однако оно непривычно кололось. Камышовая подстилка казалась слишком жёсткой, ракушки попадали под лапы, а перья липли к шерсти, и снова стало душно. «Да что же это такое!» — с раздражением подумала Вербоцветик, перевернувшись на другой бок и нервно дёрнув хвостом. — Хватит вертеться, — донёсся до неё голос Камня — они спали вместе, и кошка сильно мешала другу своими попытками улечься поудобнее. — Не могу я, мне неудобно, — тихо, чтобы не разбудить соплеменников, буркнула Вербоцветик. — Что у тебя случилось? — со вздохом поинтересовался окончательно разбуженный Камень. Теперь он уже не мог просто отвернуться от подруги, которой отчего-то сегодня было совсем нехорошо. — Не знаю, — воительница дёрнула кончиком хвоста и чуть не задела спящую неподалёку Лисицу. — Пойдём наружу? Мне так душно. — Наоборот, сегодня прохладно, — заметил Камень, впрочем, не отказывая Вербоцветик в её желании. — Роса неприятная такая.       Кошка глянула на него с удивлением. Она и не заметила росы. Да и какая прохлада, какая свежесть? Воздух в воинской палатке казался ей слишком горячим и спёртым.       Снова выбравшись на лагерную поляну, Вербоцветик заметила, что Стеблеусый со своим патрулём уже ушёл. Было тихо и спокойно, лишь шумели камыши, раскачиваясь от дуновения ветра, да вода заводи набегала на берег. — Так что с тобой происходит? — серьёзно спросил у Вербоцветик Камень. — Почему я вынужден вот так прерывать свой сон, только чтобы разобраться с очередной твоей проблемой? — Ты ничего мне не должен, — воительница отступила от него на несколько шагов. — Нет, должен, — друг, кажется, был непреклонен, возложив на себя миссию по приведению Вербоцветик в более приемлемое настроение. — Я себе лично обещал, что помогу тебе с любой неприятностью и буду заботиться до последних дней жизни, так что давай, говори, что тебя тревожит. — Да в том и дело, что ничего! — воскликнула Вербоцветик с большим раздражением. — Значит, из-за Метеора, — понимающе закивал Камень и, обхватив подругу хвостом, потащил за собой на выход из лагеря. — Искренне тебе сочувствую. Я знаю, что терять отца тяжело, а ты уже наверняка знаешь, что он умрёт. — Да откуда тебе знать, каково терять отца, — недовольно нахмурилась Вербоцветик, откинув его хвост в сторону от себя. — Не сильно-то ты с Жёлудем общался. — Но он всё равно был моим отцом, и мне не хотелось, чтобы он умер, — с обидой в голосе возразил Камень.       Вербоцветик подумала, что ей бы, конечно, нужно извиниться, ведь она и впрямь слишком резко отозвалась об отношениях воина и его отца, однако настроение сделалось настолько паршивым, что очень хотелось поступить назло и сделать пакость. — Я тебя не узнаю, — заявил Камень, выждав немного и поняв, что кошка не станет перед ним распинаться и просить прощения и оттого немножко даже опешив. — Где моя милая Вербоцветик, которая всегда так приветлива с утра пораньше, будит с весёлыми криками и тащит любоваться солнышком, потому что это «мило и радостно»? — У твоей милой Вербоцветик отец умирает, — угрюмо отозвалась кошка. — Ну так, а что, твоя раздражительность его спасёт от смерти? — хмыкнул серый воин и остановился напротив неё — они уже на значительное расстояние от лагеря отошли. — Поможет чем-то? Вылечит? — А как мне это воспринимать всё? — аж подскочила от негодования Вербоцветик.       Как так! Неужто Камень предлагал ей просто-напросто забыть о том, что Метеор медленно и мучительно умирает, и что ничего с этим нельзя поделать? Знание того, что отцу не помочь, угнетало, как и то, что он до сих пор пытался выглядеть бодрым, едва видел зашедшую проведать его дочь.       Вербоцветик сейчас чувствовала ужасную злость. Она сама не знала, отчего так раздражается, ведь понимала: да, Метеору не помочь, и лучше бы вместо того, чтобы почём зря тревожиться, делами занималась. А ничего сделать с собой не могла! И сегодня день не задался. — Воспринимай спокойно, — произнёс Камень, так ровно взирая на подругу своим чистым синим взглядом, что Вербоцветик подумалось: он, наверное, с ней возиться устал, однако чувствовал своим долгом внести в жизнь кошки умиротворение и спокойствие и отвлечь от мыслей о Метеоре. — Ты же сама так много говорила, что со мною забываешь всё на свете. Так сколько же тебе моего внимания надо, чтобы ты и думать перестала о нехорошем? — Звучит как упрёк, — надулась Вербоцветик. — Это точно не он.       Она только хмыкнула, однако раздражение уходило. Кошка понимала, что Камень желает ей только лучшего, и его, несомненно, стоит послушать. Друг ведь часто давал дельные советы. — Как ты воспринял то, что Жёлудь погиб? — спросила Вербоцветик. Ей хотелось знать, что ей делать тогда, когда не станет Метеора. Впрочем, кошка уже сталкивалась со смертью Солнечной, но тогда… это было, всё-таки, не то.       Мать умерла внезапно. Её смерти не ожидали, не предсказывали. А Метеор уходил из жизни уже очень и очень долго, и всё это жутко давило на психику. — Спокойно воспринял, — ответил Камень, пожав плечами. — Смерть — это неизбежность. Все мы когда-нибудь на том свете окажемся. Что переживать? Увидимся ещё с ним. Да и Жёлудь умер так, как всегда хотел: в битве. Стоит ли тогда жалеть? — Это всё… странно, — пробормотала Вербоцветик. — А если бы я умерла, что бы ты тогда думал? Тоже был бы спокоен и нашёл бы другую?       Камень посмотрел на неё очень пристально, и он, кажется, был весьма озадачен подобным вопросом — не ожидал, что разговор повернёт в такое странное русло. Поэтому, видимо, не нашёл ничего лучше, чем спросить: — А ты сама? Что бы ты сделала, если бы меня не стало? — Не говори такого даже! — с ужасом воскликнула Вербоцветик, бросаясь к Камню и быстро пересекая разделявшее их расстояние в хвост длиной. Ей и представить было страшно, что друга может не стать. Ну как такое может быть? И вообразить нельзя. — Потерять тебя мне было бы больнее всего на свете, Камешек! И думать об этом не хочу. — Ладно, ладно, — тот примирительно рассмеялся — не хотел сам развивать не лучшую тему для разговора. — Это всё чисто гипотетически. Поверь, я бы тоже не смог пережить разлуку с тобой. Впрочем, это никогда не случится. — Обещаешь, что никогда? — глянула на кота Вербоцветик. Она знала, что Камень ей не соврёт, и кошке очень хотелось услышать от него, что ничего подобного смерти или долгому расставанию их никогда не разлучит. — Обещаю всем, что есть на свете, — важно кивнул Камень, ставя точку в этом диалоге. — Тогда я больше не грущу, — произнесла Вербоцветик, с опаской прижавшись головой к длинной мягкой шерсти друга. — Вот и славно, — тот был очень доволен таким исходом: в конце-концов, ради успокоения Вербоцветик всё и делалось.       Кошка и сама как-то незаметно для себя успокоилась. Для неё не были характерны столь резкие перепады настроения, однако Вербоцветик понимала, что это всё из-за сложившейся ситуации: у неё нервы уже были на пределе из-за Метеора, который всё умирал и не мог никак, наконец, отойти и оборвать мучения не только свои, но и своих близких, а ещё из-за Серебрянки, которой пора было уже родить, но которая почему-то никак не могла это сделать… — У тебя всё хорошо со здоровьем? — на всякий случай поинтересовался Камень, поглаживая подругу хвостом по спине. — Абсолютно, — решительно кивнула та — сомнений никаких не было в том, что она здорова. — А что, не похоже? — Да нет, просто, — кот пожал плечами — мол, ничего, он просто спросил, не подразумевая никаких тайных умыслов. — Хочешь немного развлечься и развеяться? — Как? — поинтересовалась Вербоцветик.       Немножечко радости ей бы очень не помешало. Тогда, наверное, остатки утреннего раздражения и недовольства окончательно уйдут. — Пойдём! — Камень весело сверкнул глазами, сцапал её за загривок и потащил за собой, подметая кошкой и её длинным взлохмаченным хвостом землю.       Вербоцветик и моргнуть не успела — они оказались в корнях стройного высокого дерева с тёмной жёсткой корой. Его крона была где-то высоко-высоко над головой, и листья шелестели от гуляющего в вышине ветра. — Пошли туда! — Камень подтолкнул кошку носом и первым вскочил на одну из веток дерева, обломанную почти у самого начала. — Зачем? — искренне удивилась Вербоцветик. — Поднимать тебе настроение, — охотно ответил ей кот. — Главное, чтобы я туда поднялась, — проворчала воительница и кое-как зацепилась когтями за кору. «Ну что я, на дерево не залезу?» — подумала кошка, глядя, как Камень посмеивается над её потугами — он уже успел взобраться выше, и там, на толстой ветке, и уселся. Кто его только научил так быстро лазать по деревьям, недоумевала Вербоцветик. Никак втайне ходил на какие-то встречи с грозовыми и теневыми, которые учили этому всех желающих за доброе слово. — Позор тебе, Вербоцветик, — возвестил сверху Камень. Он давно уже лёг на ветку и, свесив вниз лапы, наблюдал. — Это тебе позор, что в своё время не научил меня забираться на дерево, — тут же нашла, что возразить, Вербоцветик. Она вообще со временем научилась огрызаться без угрозы впасть в слёзы, как порой бывало когда-то раньше.       Вербоцветик предприняла ещё одну попытку вскарабкаться на дерево, однако она оказалась провальной. Камень, смеясь над ней, протянул кошке лапу — мол, держись.       Однако и до лапы его тоже нужно было сначала доползти. Вербоцветик подумала, что она совсем расклеилась: не может даже на дерево взобраться! Тяжело ей сделалось даже вершины покорять — настолько обленилась.       Отметив для себя, что нужно будет заняться физической подготовкой, кошка с большим усилием втянула себя на ветку, самую нижнюю, но это уже было большим достижением. Вербоцветик перевела дух, присела на задние лапы и подпрыгнула. Ветка хрустнула и едва не обломилась, а кошка вцепилась когтями в ствол дерева и потихонечку-помаленечку доползла до лапы Камня, которую тот всё ещё держал вытянутой вниз, чтобы кошка могла за неё ухватиться.       Вербоцветик этим с радостью воспользовалась. У неё ужасно болели лапы и ныла спина, и кошка не знала, как она потом отсюда вниз спустится. Впрочем, это всё были проблемы недалёкого будущего. Сейчас Вербоцветик могла просто сесть и перевести дыхание.       Камень продолжал смотреть на неё с лёгкой усмешкой, выдававшей всё его отношение к тому, как кошка неуклюже покорила дерево. Вербоцветик важно проигнорировала его заносчивость и расположилась на ветке около друга. Смотреть вниз было немного страшно — всё-таки, тут было высоко, а в кошке где-то глубоко жил страх перед высотой, оставшийся с тех дней, когда она ещё совсем мелкой навернулась с дерева и сильно ушиблась.       Однако постепенно Вербоцветик расслабилась, и напряжение ушло. С дерева было видно далеко-далеко: подлесок, реку, отсюда похожую на серебристо-синюю ленту, высокий еловый лес по ту сторону, даже поляну Совета было видно. Вдалеке, в дымке, стояли высокие гордые горы, к которым каждую луну ходили целители на свои таинства и собрания.       Здесь, наверху, гулял ветер. Ветка была достаточно прочной и не шаталась, однако листья на ней трепетали. Складывалось впечатление, что ты — какая-то невесомая птица, зависшая в воздухе и глядящая свысока на все окрестности, которые так привычны и знакомы тебе. И ощущался странный, непередаваемый восторг, и хотелось отрастить крылья и взлететь, чтобы скрыться в облаках, и уже оттуда оглядеть весь мир. — Мне не хватает слов описать то, что я сейчас чувствую, — от всей души поделилась Вербоцветик, даже забыв, что она хотела не разговаривать с Камнем за его весьма несерьёзное отношение к её древолазанию. — Зато мне хватит, — ответил ей кот довольно миролюбиво, и он, видимо, уже и забыл, что только что от души высмеял кошку — пусть и не вслух. — Я чувствую что-то вроде того, что шагнул бы прямо отсюда в пропасть, если бы ты меня попросила об этом. — Мои запросы всегда проще, — рассмеялась Вербоцветик и уткнулась носом в его плечо. После этого она уже нисколечко не обижалась. Камень, повернувшись к ней, положил свою голову поверх её головы и с нежностью потёрся холодным влажным носом о её нос. — Например? — осведомился он, на небольшое расстояние отстраняясь от кошки. Вербоцветик этому чуть-чуть огорчилась — друг редко проявлял к ней такую невиданную нежность и любовь — но виду не подала. — Подари мне милую ракушечку, а, — нарочно застенчиво попросила она, покачиваясь из стороны в сторону. — Хочу немножечко больше подарочков! — Ой, будут тебе подарочки, — отмахнулся от неё Камень. — Что за несерьёзность, Вербоцветик! Я тебя спрашиваю вполне по-настоящему. — Нет, Камешек, ты не понял, — тут же перебила возлюбленного воительница. — Я не хочу ничего больше. Я счастлива и так. Разве ты не можешь допустить этой мысли?       Вербоцветик отвернулась от него, ожидая, что кот ответит. Она бросила быстрый взгляд вниз. Земля была где-то далеко-далеко, что страшно даже становилось.       Солнце уже давно поднялось высоко над горизонтом. Утро было ещё раннее, но уже, наверное, все в лагере проснулись. Однако возвращаться назад не хотелось. — Порой я думаю, — осторожно начал Камень, — что я не подхожу тебе. Ты всегда казалась мне очень красивой и такой искренней, открытой и честной. А я… во мне нет ничего такого, что могло бы сделать тебя счастливой. И мне не верится, что ты счастлива. — Но я счастлива, — упрямо повторила Вербоцветик. Она не знала, почему Камень считал, что он ей счастья не приносит — а разубеждать его было немножечко лень. — Да, не скрою, порой мне кажется, что в тебе ничего тёплого нет. Ты такой отстранённый от всего бываешь, а мыслишь только разумом. Только со мной ты наконец-то научился быть искренним и перестал стесняться, и поэтому я невероятно счастлива. Понимаешь, да? — Понимаю, что только что ты указала мне на мои недостатки, — проворчал Камень. Вербоцветик, вытянув лапу, стукнула его по лбу и спросила не без характерного кошкам кокетства: — А я и правда красивая? — По меркам Речного племени ты, как минимум, непривычна. В этом ты похожа на Вербовейную. Она тоже больше взяла от своей ветряной родни, — поделился Камень — он-то застал Вербовейную ещё полной жизни и той, которой её запомнило всё племя. — Наверное, это и есть красота? Я имею в виду, наличие какой-то особенности.       Вербоцветик задумалась. Она никогда не размышляла особо над тем, что красота значит. Ухоженность? Красивую шерсть? Чистый ясный взгляд? Приятный узор полосочек или пятен? Да, наверное, это всё вместе, и ещё много чего другого: характер, поведение, голос и манеру речи… всё-всё, что привлекало внимание. — У каждого это понятие своё, — наконец, ответила Вербоцветик, хоть и знала, что звучит это уж больно на отвяжись. — Мне трудно сказать, что для меня красота. Мой мир совсем тесен. Что я, многих повидала, чтобы судить? В каждом без исключения есть нечто притягательное. — А в Лягушатнике? — неожиданно осведомился Камень. — Опять ты за своё! — Вербоцветик повернулась к нему, чувствуя, что недовольство нарастает вновь. Ну что такое! Вроде уже много лун назад вся эта беспричинная ревность кончилась.       Хотя, наверное, во всём виновата эта Цветик. Ну зачем Лягушатник так дочь назвал? Не мог чего лучше придумать! Да хотя бы Цветочком бы окрестил или Цветушечкой какой — всё лучше б было. — Мне всю эту неделю покоя не даёт, что Лягушатник решил вдруг вы…делиться, — явственно запнувшись под конец, сообщил Камень. — Забей на Лягушатника уже, — посоветовала ему подруга. — А то я начинаю думать, что ты до сих пор в него влюблён. А, и ещё при мне можно не подбирать правильные слова. Потому что Лягушатник не выделился, а вполне себе выебнулся! — Вербоцветик! — аж взвизгнул Камень, не ожидавший от кошки того, что она начнёт с возрастом всё чаще и чаще злоупотреблять нехорошими такими ругательствами. — Нельзя так говорить. Очень-очень нельзя! — Да что ты как Жуконос, ей-ёж? — фыркнула воительница. — Мне не три луны. Что хочу, то и говорю.       Отец ей тоже многое запрещал. Браниться — в том числе. Редко когда у Вербоцветик слетало с языка ругательное слово, да только если рядом был отец, кошка очень хорошо огребала. Чаще всего по ушам и ещё немного укоров — негоже ей, мол. Не красит это кошку, как полагал Жуконос. — Очень неприлично такое говорить, — Камень был непреклонен и уверенно стоял на своём мнении, которое очень сходилось с позицией Жуконоса. — Вот тебе за такое.       Он подхватил кошку за загривок, словно она была лёгкой соринкой — впрочем, учитывая, насколько Вербоцветик отставала в габаритах от речных котов, так и было, — и перетащил на соседнюю ветку, не такую широкую. И там уже сделалось страшно: земля раскачивалась внизу, а ветка не внушала надёжности.       Камень для устрашения встряхнул подружку и тут же опустил на узкую изогнутую ветвь, моментально пошатнувшуюся от неосторожного движения. Решительно придавив Вербоцветик увесистой лапой, кот объявил: — Или ты меня слушаешься, или… или… — Или? Не придумал, да? — хватаясь за ветку всеми лапами, чтобы ненароком не свалиться, ехидно осведомилась Вербоцветик. Ей не впервой было храбриться, когда перед глазами вся жизнь промелькнула. — Или я оставляю тебя тут, а сам спускаюсь вниз! — гордо, словно это было лучшее решение всей его жизни, возвестил Камень. И убрал лапу. — Чего-о?! Нет! — моментально взвыла Вербоцветик, ещё сильнее хватаясь за ветку. Ощущение надёжности и того, что её, в случае чего, поймают и спасут, моментально исчезло.       Ветка закачалась — то ли ветер налетел, то ли Камень, балуясь, нарочно её тряс, словно ему интересно было проверить, насколько хватит нервов подруги и её страха перед высотой, вновь проявившегося, стоило кошке оказаться в потенциально опасной ситуации. — Переставай давай и вытаскивай меня отсюда, иначе у меня от страха сердце остановится, — Вербоцветик, конечно, постаралась выровнять голос, однако какие-то истеричные нотки в него всё же попали, когда кошка ещё раз глянула вниз. Земля была далеко. Очень и очень далеко.       Она решила, что будь, что будет, а больше не посмотрит вниз и думать даже не станет о том, чтобы самостоятельно отлепиться от ветки, и закрыв глаза, прижала уши к голове. Было страшно. Дерево уже не нравилось как место для беседы, в ходе которой можно было любоваться на окрестности. — С тебя должок, на земле отдашь, — радостно оповестил Камень, видимо, довольный тем, что его методика избавления от нецензурщины оказалась действеннее, чем Жуконосовы убеждения и, снова подхватив подругу за загривок, потащил её вниз. — Что угодно проси, только доставь меня на землю живой, — согласно закивала Вербоцветик. — Никогда в жизни больше не полезу на деревья. Никогда! Я сама бы после такого ни в жизнь не слезла.       Друг ответил ей что-то неразборчивое, потому что иначе ему бы пришлось разжать челюсти, и кошка бы ухнула вниз, однако по интонации было понятно, что он от души веселился и, кажется, теперь имел прекрасный компромат на подругу, потому что мог в любой момент всем рассказать, что «а она боится высоты и деревьев». Как бы там ни было, пусть и речная кошка, а Вербоцветик должна была уметь на деревья залезать, как и каждый в племени — потому что это у всех котов и кошек, что ни говори, было в инстинктах, в крови.       Вербоцветик показалось, что спускались они целую вечность, однако она так и не рискнула хоть один глаз открыть и посмотреть, насколько ещё далеко земля. Даже вспоминать эту бездну под собой было страшно, не то, что увидеть вновь. Кошка думала, что ей, наверное, потом сниться в кошмарах будет, как она падает с дерева и умирает, расшибаясь в мокрое место. — Ну, чего ты хочешь? — спросила она, едва встала всеми четырьмя лапами на твёрдую землю. — Я привыкла сразу отдавать все долги. — Три карпа, одну форель, ухо самой настоящей собаки и голову ястреба, который два сезона назад поймал мышь раньше меня, — сияя и еле сдерживаясь, чтобы снова над ней не посмеяться, выдал Камень. И на всякий случай спешно пояснил, видя, как подруга меняется в лице: — Шутка-минутка. Просто перестань говорить такие нехорошие слова, которым тебя явно науськал Стеблеусый, и хоть немного начни меня слушаться. — Но больше никаких деревьев, — решительно заявила Вербоцветик, соглашаясь со всеми условиями. — Никогда. И не смей никому рассказывать, что я испугалась, понял? — Понял, понял, — быстро согласился Камень и, спешно пригладив всё ещё трясущейся после пережитого подруге вздыбленную шерсть, потащил её обратно в лагерь.       А в лагере, едва Вербоцветик вошла, налетела на неё всклокоченная Рыбоспинка. Удивительно было видеть всегда опрятную сестру такой растрёпанной и грязной — на шерсти целительницы висели кусочки листьев и травинок. — Что? Что-то с Метеором? — тут же обеспокоилась Вербоцветик — сестра выглядела уж слишком взволнованной. — Нет, он пока в порядке, — поспешила успокоить её Рыбоспинка. — Камень, извиняй, но я ненадолго уведу у тебя подругу.       И, не дожидаясь согласия самой Вербоцветик, поманила её хвостом за собой, направившись в сторону своей палатки. Воительнице ничего не осталось, кроме как пойти за серой кошкой — видимо, что-то и впрямь случилось, если Рыбоспинка хотела поговорить с ней без свидетелей.       В лагере сейчас было достаточно много котов и кошек. Только ученики дружной компанией убежали куда-то, видимо, на реку, а так сейчас все были на поляне. Даже старые Светловодная и Можжевельник, забравшись на валун предводителя, грелись там в тёплых и ярких лучах солнца. — Что стряслось? — спросила Вербоцветик, когда они с Рыбоспинкой остановились. — Серебрянка котят родила, — ответила целительница. — С ней и малышами всё хорошо, хотя пришлось сильно потрудиться. Не всё было так гладко, однако у Пачкуна опыт огромный, и котят удалось вытащить целыми и невредимыми. — Тогда что не так? — искренне удивилась Вербоцветик. Рыбоспинка вздохнула, переступила с лапы на лапу и ответила: — Эта рыбоголовая дурёшка, как только узнала, что рожает, попёрлась к своему грозовому дружку — мол, без него она не хочет котят. Благо, я её вовремя поймала и вернула! А то в таком состоянии могла бы и утонуть! — Ну, а от меня ты что хочешь? — спросила Вербоцветик, глядя на Рыбоспинку с недоумением.       Ну да, Вербоцветик знала, что Серебрянка может вытворить что-нибудь странное, учитывая её весьма нестабильное состояние, которое могло и стать причиной кошкиных неожиданных желаний вроде того же визита к грозовым. Рыбоспинка, бесспорно, молодец, что вернула сестру, да только от Вербоцветик она что ждала? Последняя никак не могла понять. — Поговори с ней потом, чтобы больше не думала ничего подобного сделать, — попросила серая целительница. — А то мало ли, и котят вместе с собой утащит, а они ещё такие маленькие. — Хорошо, я с ней поговорю. Сейчас же и наведаюсь, — тут же закивала Вербоцветик. Пусть с Серебрянкой она в последние пару лун совсем перестала общаться так же дружественно, как и раньше, но Рыбоспинка была права, и предостеречь сестру стоило. — И ты мне покоя не даёшь, — целительница вытянула шею вперёд и обнюхала шерсть сестры. — Ты себя нормально чувствуешь? — Да, конечно, — спешно закивала Вербоцветик. Ей хотелось поскорее удрать от Рыбоспинки: с сестрой никогда не было тёплых и доверительных отношений.       Целительница ничего не ответила и, развернувшись, ушла в свою палатку, на ходу крикнув Пачкуну, что она сейчас заявится и с чем-то там ему поможет. Вербоцветик долго думать не стала и направилась в детскую. Нужно было проведать Серебрянку. — Привет, а ты к сестре, да? — воительницу встретила прямо на пороге Моховушка. Эта кошка просто не могла усидеть на месте после того, как родила Цветик. Всё скакала, всё ей что-то хотелось. Однако за единственным котёнком кудрявая королева следила вполне внимательно. — Да, — кивнула Вербоцветик, и Моховушка заметно расстроилась. Она, видимо, надеялась, что придут к ней — кошку вообще навещали немногие, только близкие родственники.       Вербоцветик было немного жаль Моховушку, но она не могла заставить себя навестить эту юную кошку. Как-то не по себе было из-за её Цветик.       Воительница обошла Моховушку и направилась к Серебрянке. Та следила за сестрой очень пристально, но даже не поздоровалась, только спросила заместо приветствия: — Рыбоспинка тебя подослала? — Нет, я сама пришла. Захотелось посмотреть на племянников, — произнесла Вербоцветик. Серебрянка глянула на неё с недоверием, словно думала, уж не врёт ли ей сестра. — Смотри, — наконец, разрешила она. — Вот этот серенький — кот. Полосатая — кошка. Имён я им не давала. Надеюсь, что удастся уговорить отца пустить к нам Крутобока, чтобы он посмотрел на наших котят и мы могли вместе решить их дальнейшую судьбу.       Вербоцветик наклонилась над котятами сестры. Они были маленькими, но уже разительно отличались друг от друга. Кошечка была очень похожа на Серебрянку, насколько это уже можно было увидеть: такие же маленькие круглые ушки, такие же тоненькие чёрные полоски. Котик, наоборот, был тёмно-серым, достаточно крупным. Он нисколько не походил на Серебрянку.       Воительница хотела было передать сестре слова Рыбоспинки, но подумала, что не стоит. Серебрянка, кажется, сама понимала, что она сильно налажала, утопав из лагеря искать своего грозового, и больше не планировала ничего подобного устраивать.       Вербоцветик покинула сестру и направилась обратно к Рыбоспинке, но не для того, чтобы сказать, что Серебрянке ничего передавать не стала, чтобы не разрушить совсем хрупкие отношения с сестрой. Воительнице захотелось навестить Метеора.       К её облегчению, в целительской палатке, куда она вошла, отодвинув от входа свисающие с потолка стебли вьюна, не было Рыбоспинки. Только Пачкун и его дочь Оцелотка сидели недалеко от кладовой да о чём-то говорили. — Привет, — поздоровалась Вербоцветик. В палатке очень неприятно пахло травами. — Привет, — Оцелотка помахала подруге хвостом, однако без былой привычной улыбки, с которой она всегда встречала Вербоцветик. — К Метеору? — понимающе кивнул Пачкун. — Он всё слабее. Спит сейчас, но ты можешь посидеть с ним. — Раньше ты мне этого не разрешал, — Вербоцветик перевела взгляд на пятнистого целителя. Она прекрасно понимала, почему сейчас Пачкун позволил ей находиться с Метеором, даже если тот отдыхал. — Совсем уже скоро, да? — Я думаю, ему осталось от силы несколько дней, — ответил Пачкун, склонив голову к плечу. — Так что можешь быть с отцом столько, сколько захочешь. Приходи в любой момент. — Я освобожу тебя ото всех патрулей на это время, — пообещала подруге Оцелотка. — Ну, чтобы ты могла быть с Метеором тогда, когда это понадобится. С тобой сейчас сходить? — Не надо, — покачала головой Вербоцветик, и глашатая, понимающе кивнув, вернулась к диалогу с Пачкуном.       Вербоцветик осторожно вошла в небольшую пристройку в палатке, где спал Метеор. Он, кажется, вообще еле-еле дышал. Воительница посмотрела на отца с жалостью: и как так вышло, что сильнейший предводитель Речного племени умирал так жалко и бесславно?       Кошка не стала тревожить Метеора и села недалеко от него. Если верить Пачкуну, у предводителя осталось немного времени до того, как он отправится в Звёздное племя. С одной стороны, Вербоцветик понимала: отцу будет там лучше. Там его ждёт Вербовейная и другие родственники. Однако с другой… терять его не хотелось, потому что это значило: родителей у Вербоцветик и вовсе не останется.       Воительница решила, что останется в целительской палатке до тех пор, пока Метеор не проснётся. Ей очень сильно хотелось сказать отцу, что она им очень дорожит, пока для этого оставалось хоть немного времени.