Уйти, чтобы вернуться

Под песню: anderlust - "A.I.". – Значит, он меня любит?.. – недоверчиво переспросил Ушиджима, сидя напротив Иваизуми за фортепиано. – Меня? Котенок в объятиях красноволосого, будто понимая, о ком идет речь, как-то выжидающе уставился на аса Шираторидзавы и друга хозяина. Хаджиме протяжно вздохнул: «Грх-х-х!». Ух, аж еле сдерживался, чтобы не развернуться и не удариться лбом о стену со всей силы, и так выразить свое дикое раздражение. – И снова здравствуйте! Я некрасиво утопал с физики, целый час трясся в дряхлом автобусе, я все тебе весьма толково разжевывал – и ты до сих пор талдычишь, любит ли он тебя?! Да, он тебя любит, ты – его, я тоже его люблю, а он – меня, все друг друга любят, вот такая у нас "шведская семья"! – Эй! – гневному возмущению Тендо не было предела. – Почему меня никто не любит?! – У тебя есть я. Доволен? – спешно пробурчал Иваизуми. – Вполне, – просиял красноволосый. – Чудо-парень, а дальше-то что? Вместо ответа Ушиджима легко коснулся стертых клавиш. Первые же такты поразили Хаджиме чистотой и наполненностью звучания. Вслушиваясь в его игру, Иваизуми закрыл глаза, и на миг у него даже создалось впечатление, что перенесся из этого пыльного музыкального класса прямиком в Hitachi Systems Hall Sendai [1] на выступление какого-нибудь профессионального пианиста. А вот сверкающий довольной лыбой Сатори – знал толк в музыке, любил и понимал ее – ловко сделал пируэт и возбужденно сказал: – Excellent*! "Радость любви**"! Вакатоши, скажи, что ты намерен теперь делать?! Ушиджима стоически молчал. – Нет, скажи… – Тендо требовательно приподнял брови. – Скажи! Скажи вслух! – Хорошо, – уголки губ Вакатоши слегка поползли вверх. – Поступить, как и положено мужчине. Мне надо поговорить с Тоору. Еще раз. Сатори сосредоточенно вгляделся в лицо друга, оценивая сказанные слова, и коротко хмыкнул: – Круто! И? – Ага. – Вас понял! – козырнул Тендо. – Господи, это так романтично! Все-таки они всегда понимали друг друга с полуслова. Хаджиме настороженно поднял на них взор, а те не могут скрыть усмешки – добрые, наблюдая за реакцией. Ведь аобадзесаец еще не знает, что именно задумали эти двое. И прекрасно осознает, что что-то не так лишь тогда, когда автомобиль шираторидзавца проезжает мимо дороги к его дому (и к дому семьи Ойкавы), завернув совсем в другом направлении. – Куда мы едим? – нахмурился Иваизуми. На его вопрос тут же откликнулся дорожный указатель: «Токио … 351 км». – С ума сошли! Совсем поехали крышами! – грозный рык Хаджиме прошел эхом по кожаному салону. В придачу, еще и Ушивака-тян, которому надоело, что на него не обращают внимание, издал особо громкий писк и перебрался на колени к Ушиджиме. – И ты, Брут! – скрестив руки на груди, Иваизуми озлобленно уставился в окно. – Вакатоши, неужели, ты так сильно ревнуешь к Кагеяме-куну? Мысль о том, что вопрос нетактичный, пронеслась погодя. Но тот рассмеялся – неожиданно живо и искренне: в этот самый момент Сатори с Хаджиме выдали высшую степень охренения. Точнее – испытали шок. Они впервые видели, чтобы "сухарь" Ушивака заливисто звонко смеялся. – Ха! Ревную к Кагеяме-куну. Вовсе нет… Ревность. Какая глупость. К тому же, она не к месту и совсем не про него. – …Скорее, меня до безумства пугает Ойкава, – сквозь смех выдавил Ушиджима, который стал хриплым, нервозным, надрывным. – Даже если шанс играть в волейбол один процент, Тоору обязательно продолжит. Как он ни страдал, расставаться с этой самой любовью все равно никак не желает. Вот только у человеческой плоти и духа есть предел прочности. Ведь так? И снова потрясение: многословность. Эй, где старый добрый Ушивака-чан? – Прекрати это, – мгновенно оскалился Иваизуми, – Жопакава никогда не сломается! Усек? – Он справится. Вы справитесь. Вместе, – решительно вставил Тендо. – Извини. Извините. – Расслабься, тревожиться вполне нормально, – начал Хаджиме. – Особенно, когда влюблен по самое не хочу, – закончил Сатори. После этого все примолкли. А мимо лихо проносились улицы Натори [2]. Прохожих было мало – январь выдался на удивление студеным и снежным – только ватага отважных ребятишек деловито лепила крепость. – В конце концов, Вакатоши, твой обожаемый Фриц Крейслер** был абсолютно прав: любовь – это радостно и мучительно одновременно, – нарушил тишину Тендо, смотря на Иваизуми в зеркало заднего вида. – Сатори… – …ты придурок! Надув по-детски губы, красноволосый повернулся и состроил им клоунскую рожицу. – Бяки! Машину же тряхнуло и вынесло на встречную полосу. После обратно. – Следи за дорогой! – сразу раздался вопль. – Хе-хе, – только донеслось с водительского сиденья. Спустя четыре часа тридцать пять минут парни благополучно добрались до Токио. Несмотря на позднее время, Гиндза [3] вовсю бурлила и жила полной жизнью. Черный Subaru Impreza припарковался возле небольшого здания. Неоновая вывеска красноречиво сообщала: "Une Vie D’Amour***". Таращась на яркую надпись, Хаджиме сухо отметил: – Рубахо [4]. – Угу. Лав-отель, – констатировал Тендо. – Никогда и ни за что, – запротестовал Иваизуми. – Почему? – несколько раздосадовано. – Если на дворе ночь – пора спать. Ойкава-сан, наверняка, уже давно сладко сопит в общежитии Фукуродани. Все, вылезайте из машины, я плачу, – Сатори гордо сверкнул кредитной карточкой. – Вручая ее мне, родители строго наказали: «Это на крайний случай!». Когда лучший друг и возлюбленный их сына маются в большом городе, это и есть тот самый крайний случай. Согласен? – Нет. И точка. – Не пойму, в чем собственно загвоздка. Выберем номер с широкой кроватью и расплатимся "за отдых", не встречаясь с обслуживающим персоналом. Плюс, так мы спокойно протащим котейку… – Прошу тебя, избавь меня от подробностей, – взмолился Хаджиме. Тендо порывисто обернулся: – Ладно, тогда поинтересуюсь немного иначе, чтобы наконец дошло даже до меня: чего ты боишься? – Себя! Я боюсь себя, Сатори! – с этими словами Иваизуми быстро покинул автомобиль. В салоне воцарилось гробовое молчание. Ушиджима, до этого прекрасно исполнявший роль статиста, с недоумением глазел на друга. Тендо честно не знал, куда себя деть. – Сатори. – Что?! – Ничего. Пожав плечами, Вакатоши заботливо спрятал котенка в переднем кармане спортивного анорака и направился вслед за Хаджиме. Вскоре оба ожидали красноволосого на крыльце гостиницы. В номере темно. Вытеснив всех конкурентов, Ушиджима отвоевал желанное место у стеночки (в этом отношении им с Дуракавой придется весьма сложно) и теперь крепко спал, бережно прижимая к груди Ушиваку-младшего. Иваизуми мог видеть лишь силуэт Тендо. Сатори явно переоценил размер кровати: они, конечно, поместились, но Хаджиме отчего-то оказался зажатым между игроками Шираторидзавы. «Черт! Меня... словно взяли в осаду!». Вдруг по плечу Иваизуми осторожно провели рукой, потом – спине, и остановились на бедре. – Тендо, думаешь, я не чувствую твоих прикосновений? – раздался тихий шепот Хаджиме. – Ну-с, думаю, чувствуешь, – Сатори придвинулся теснее и легко поцеловал аобадзесайца в темную макушку. С жесткими, как иглы, волосами, Иваизуми напоминал ему куклу-тролля. – Друга бы постеснялся, – отметили растерянно. – Ах, в этом вопросе Вакатоши куда более просвещенный, чем я. Стесняться нечего. И разве не так положено поступать мужчине, если влюблен, – Тендо ненадолго умолк. А затем открыто признался: – Хаджиме-кун, похоже, ты мне нравишься. Тоже. Иваизуми с шумом втянул в себя воздух. – Спокойной ночи, Сатори. Повисла пауза. – Спокойной, Хаджиме. * - в переводе с английского языка – Великолепно (превосходно). ** - наряду с "Муками любви" другое сочинение австрийского композитора. *** - в переводе с французского языка – Жизнь в любви. [1] - городской молодежный культурный центр в Сендае (в нем каждые три года проходит Международный конкурс пианистов и скрипачей); [2] - город в Японии, находящийся в префектуре Мияги; [3] - торговый квартал и культурный центр города в Тюо, одном из специальных районов Токио; [4] - лав-отель: по-японски это произносится как «рабу-хотэру», а молодежью сокращается в сленговое рубахо.