Лабиринт искажений

             

54.12

Я позову его тебе… Райнен не сомневался, кого орк собирался звать. Его привязали в точности, как прежде эльфа, так же оставив открытой настежь дверь клетки. Как ни смешно, запертая клетка была хоть какой-то защитой. А теперь сквозь проём опасностью сквозило, словно ледяным зимним ветром из-под плохо пригнанной двери, и он был в полной власти того, кто сюда явится. Кто это будет — и без намёков ясно. То существо. Темнота и тишина стали полными, как только стихли звуки шагов и голосов орков, но Райнен невольно напрягал слух, ожидая услышать тихий шелест, с которым сюда спускалась тварь. В темноте образы увиденного так и лезли в голову, и он не мог перестать примерять их на себя. Оно придёт, проберётся в клетку, чтобы оставить и внутри него… что? Что это? Личинки, как у мух? Как оно это делает? Он не видел в точности за широкими рукавами, но помнил, как сопротивлялся эльф, как напрягалось его тело. Что это было? Отчаяние? Попытка сопротивляться? Боль? Всё сразу? Что там у этой твари под её балахоном? Жало, как у осы? Он вспоминал эльфа и ему даже мерещилось прикосновение к внутренней поверхности бедра, — словно кто-то во тьме уже был рядом и трогал его. Словно притрагивался к ноге, а потом — к промежности, к месту под мошонкой — куда ж там ещё можно что-то пропихнуть? Ниже — крестец, выше — уже корень и лобковая кость, но на теле эльфа после ухода существа, не осталось видимых ему ран, там бы он любое повреждение заметил. Никаким ножом существо не пользовалось, руки, хоть и с острыми ногтями, были в-основном на виду… могло ли оно прятать под лохмотьями какой-то прикреплённый к телу инструмент, или быть может у него имелась какая-то особая часть тела? Райнену представлялось что-то вроде заостренного змеиного зуба или костяного бивня, пробивающего в теле дыру… От таких мыслей всё внизу живота поджалось, Райнен попытался свести ноги, — не тут-то было. Он смог лишь чуть сдвинуть колени навстречу друг другу. От жутких фантазий и полной беспомощности сердце заколотилось, тело напряглось, будто ожидая неизбежной настоящей боли. Задохнувшись ужасом, Райнен зажмурился и заставил себя расслабиться. Лучше об этом не думать, лучше потратить силы на попытку освободиться. Клетка открыта, в проходе пещеры, пока его сюда тащили, он не видел особой охраны. Может, на входе и стоит пара стражников, но они наверняка беспечны и не ждут нападения со спины. А если у него и не выйдет их одолеть — лучше уж клинок в живот, чем выводок когтистых отродий в кишках. И откладывать не стоит: орки, привязав эльфа, перестали кормить его и давать ему воду. Райнен пока что ни голода ни жажды не испытывал, но за ними дело не станет. Нужно было попытаться высвободиться пока силы есть. Он поочерёдно напряг конечности, проверяя путы. Верёвки крепко обхватывали тело, руки примотаны были намертво: он не мог дотянуться до узлов пальцами, как ни выворачивайся. Можно было бы разве что перетереть их об прутья, хотя орки и примотали концы к ушкам в нижней части прутьев. Понятно теперь, зачем эти ушки: чтобы такие же сообразительные, как он, не избавлялись от верёвок. Одну руку он мог лишь развернуть, но другую выходило сдвинуть почти на ширину пальца, и ею он и принялся водить вверх-вниз вдоль прута, прижимая верёвку к железу. Оно не самое гладкое. Рано или поздно крохотные бугорки и впадинки подточат волокна. Верёвки были жёсткими и крепкими, и для начала он стёр себе кожу на запястье — там, где прижимал им верёвку к пруту, но не остановился, и продолжал, чуть повернув запястье. Страх умереть здесь кормом для порождений Моргота и жгучее желание прирезать хоть пару орков на прощание и недобрую память Альтакано — заставляли прилагать все возможные силы. Он двигал рукой, игнорируя жжение в запястье и боль в мышцах до полного изнеможения, представляя, как и на кого можно напасть. Можно забрать с собой верёвки, когда он их распутает. Если стражник на выходе будет некрупным и один на посту, он его задушит, если здоровым и ему явно не по силам — постарается оглушить, отобрать оружие и зарезать. Ещё по пути сюда он видел другие клетки, пустые, но, может, с тех пор в них тоже кого-то посадили. Тогда он выпустит пленников. Придётся дождаться длиннолапого, чтобы отомкнул замки, но он его с удовольствием подождёт, а потом свернёт шею… Коридор длинный и извилистый, и раз снаружи звуки не доносятся, значит, и воплей и шума здесь никто не услышит. Длиннолапый ходит один, Райнен его услышит и увидит. Спрятаться, чтобы подстеречь, здесь негде, но длиннолапый довольно беспечен, можно притвориться всё ещё связанным, когда он явится, и напасть, как только орк подойдёт ближе. Райнен остановился лишь когда руку свело от усталости, а запястье начало скользить. Сначала он этому удивился, но потом понял, что стёр кожу до крови и она пропитала верёвки. Запястье саднило, и когда он остановился, то почувствовал, как по руке от кисти к локтю что-то словно ползёт, — и постарался убедить себя, что это всего лишь капля, а не кто-то в темноте. Он не мог видеть во тьме, насколько успешны его усилия, не мог даже на ощупь проверить, истончились ли волокна, но ему казалось, что верёвка чуть ослабла. А значит, попытки не безнадёжны, и нужно лишь дать себе чуть отдыха и продолжать. Но стоило остановиться — и в голову снова полезли мысли о том, что будет, если ничего у него не выйдет. Сколько у него времени? Вроде бы, должно быть изрядно — ведь прежде чем тварь спустилась в подземелье, орк не единожды приносил ему еду. Значит, хотя бы пара дней у него есть. А если нет? Если оно явится прямо сейчас? Если сейчас оно уже за поворотом? Страх заставил его возобновить усилия, пренебрегая болью в мышцах, делая остановки лишь для того, чтобы переждать судорогу в предплечье. Он не останавливался, пока мог шевелить рукой, пока её не начало трясти мелкой дрожью. Тогда прерваться всё же пришлось. Трясло не только уставшую руку: его самого тоже лихорадило от напряжения, и он постарался расслабиться, чтобы дать себе отдых и думать о чём-то другом, — не о твари, которая ждёт с ним встречи. Лучше уж подумать о доме, где сейчас уже, наверное, поспевают яблоки, и скоро первые начнут запекать в тонком тесте целиком, только вырезав семечки и заполнив сердцевину рублеными орехами с мёдом. Прошлым летом он на пару дней заезжал домой, и деревня встретила его ароматом гретого мёда и припечённой яблочной кожуры. Мать поила его отваром душицы с мятой и зверобоем и, смеясь шутливо, гнала в сад — чтобы пошёл посчитать яблоки, как в детстве. Не ради учёта урожая, понятное дело: за оградой вроде как ненароком то и дело пробегал кто-то из деревенских девиц, а дочка старосты так и вовсе перевесилась через ограду, так что из-под нарочито свободного выреза натянувшейся сорочки видны стали белые, как яблочная мякоть, холмики. Мать, увидев, как у него покраснели щёки, фыркнув, задёрнула занавеску и подложила в миску ещё одно яблоко в хрустящей горячей корочке… Райнен почувствовал, как глаза наполняются влагой, и поспешил их вытереть. Из-за верёвок каждое лёгкое неудобство изрядно раздражало. Бок зудит — не почешешь, терпи или скребись им об пол, как шелудивая свинья. В носу засвербило — всем телом пришлось изогнуться, чтоб всего себя поднести к привязанной руке. Прядка волос присохла к коже — и, задрав голову, он тёрся лбом об решётку, чтобы её отскрести. А уж живот почесать и вовсе невыполнимо — тут только терпеть, так же, как боль от заработанных в сваре с орками ссадин по всему телу. Вроде и несерьёзные царапины, а донимают не меньше настоящей раны. Чтобы впрямь не расплакаться, он попытался вспомнить заставу. Но как-то сами собой мысли от приятных весёлых воспоминаний перетекли к Магору и Бунди, снова вспомнился Даэрнир и эльфы… и Финнеланн. Райнену было разом и тепло и горько каждый раз, когда он его вспоминал. Просто вспоминать его он в последнее время тоже избегал: разговор с Альтакано на площадке у башни сразу вспоминался. И немедленно возвращались мысли слишком паскудные, — нельзя было такое о Финнеланне думать, — но и на удивление привязчивые. Словно Альтакано ухитрился разбудить в нём какое-то низменное любопытство, и оно постоянно донимало его: а если бы впрямь? Если бы он мог целовать и обнимать эльфа, как тех девушек, с которыми довелось руки распускать — было бы ему так же сладко? Он сам себе ужасался и гнал эти мысли, старался не подпускать их к разуму, не давать себе даже повода лишнего для них, вспоминая эльфа. Но сейчас, за эти дни в темноте, ядовитый червячок подыздох, а вот беспокойство и тревога — никуда не делись. И сейчас он мог думать о Финнеланне, почти не мучаясь сомнительными вопросами. Что с ним сейчас? Где он? Жив ли? И среди этих мыслей он вдруг обнаружил себя стоящим в темноте. Он был словно в каком-то бесконечно огромном зале. Не видно было ни стен, ни потолка, лишь под ногами, извиваясь и уходя вдаль, поблёскивала дорожка из сияющих алых пятен. Он пошёл по ней — к сияющему огоньку. И когда очутился рядом — огонёк вдруг сдвинулся, и Райнен увидел эльфа. Свет падал ему на лицо и ничего больше почти не освещал — во тьме лишь чуть проступали контуры тела. Финнеланн стоял, опустив голову, прикрыв глаза. Райнен хотел подойти к нему, но словно упёрся в невидимую и неосязаемую стену. Дорожка, на которой он стоял, заканчивалась в паре-тройке шагов от эльфа, и казалось, ничто не мешало их пройти, но, делая шаг, Райнен оставался на месте, на краю светящейся россыпи. Он пытался идти, бежать — расстояние не сокращалось. Тогда он окликнул эльфа. Прошла пара мгновений, прежде чем Финнеланн поднял голову и взглянул на него. — Райнен? — удивлённо спросил он. Райнен попытался снова приблизиться, и ему снова не удалось. Он протянул к эльфу руку, но не дотянулся. — Я сплю, да? — спросил он. — Ты жив, — с заметным облегчением произнёс эльф. Он смотрел на Райнена, но оставался на месте. Силуэт его во тьме остался неподвижным, словно темнота сковала его. — Жив пока, — улыбнулся Райнен. — Где ты? — спросил Финнеланн с тревогой. — Я… Тут Райнен вспомнил, где он. И понял, что действительно, должно быть, заснул. А ему нельзя спать, он не должен тратить на это драгоценное время! — Мне надо проснуться, — сказал он с горечью. Горло сдавило. Он бы остался здесь с большим удовольствием. — Что с тобой? — спросил эльф. Райнен видел почти что страх у него на лице — вот уж не думал, что возможно такое. Или, может, тревога казалась страхом из-за того, что эльф выглядел измотанным. Райнен помотал головой, не желая даже во сне тревожить его ещё больше. — Мне надо проснуться, — повторил он. — Я не хочу. Я больше всего на свете хочу сейчас остаться здесь и побыть с тобой. В этом месте для меня не осталось никакого другого света, кроме твоего. Но мне нельзя сейчас спать. Это не потому что я не хочу тебя видеть. Но я же тебе пообещал не пытаться расстаться с жизнью, вот ради этого — как мне прийти в себя? Эльф слушал его слова внимательно и молча кивнул. — Я попытаюсь, — сказал он, кивнув. — Сейчас, подожди немного… Он закрыл глаза и миг спустя свет на его лице начал тускнеть. — Увидимся, — прошептал Райнен, — чувствуя, как темнота вокруг сжимается. Он не сразу проснулся полностью, тяжёлая дрёма не отпускала его, постепенно, словно губка, пропитываясь болью ссадин и тревожными ожиданиями. В полусне явились кошмары — тварь вновь лезла в клетку, а сквозь прутья просовывал руки длиннолапый и давил на глаза. Давил, давил и давил, пока череп не затопило болью. Райнен пытался открыть глаза, но и с открытыми не видел больше ничего, только чувствовал, как тварь водит когтем у него между ног в поисках местечка — куда бы всунуть своё костяное жало. Только попытавшись рывком сесть, он понял, что не видит ничего, потому что вокруг полная темнота — и опустился на пол с облегчением. Он спал. Это был сон. Он по-прежнему один, и время ещё есть, но как понять, сколько уже прошло? Рука по-прежнему болела, ссадины пекло, но он хотя бы мог снова ею шевелить, и потому снова начал перетирать верёвку. Что-то точно выходило, он чувствовал, что под запястьем вроде как слой волокон стал тоньше, а повернув голову, чтобы обтереть об локоть испарину со лба, он увидел торчащие из верёвки волоконца и обрадовался было… На миг. Пока не понял, что видеть в темноте может. Что темноту рассеивает призрачный голубоватый свет…