Лабиринт искажений

              Свет растекался по стенам. Фонарь покачивался в руке длинной худой тени, ступала она мягко, почти неслышно, громче был шорох — должно быть от волокущися по полу длинных одежд. Райнен подумал, что такого не может быть. Слишком скоро. Орк ещё даже не возвращался ни разу. Или… неужели, заснув он пропустил его приход? Быть не может. Ему казалось, что проспал он совсем недолго. И прободрствовал наверняка меньше дня, — неужели же за целые сутки он не смог бы справиться с верёвкой? Существо остановилось около клетки, неторопливо опуская наземь фонарь, а Райнен, глядя на него, из всех сил дёрнул рукой. Верёвка не поддалась. Ни на один рывок, ни на пять. Тварь постояла у открытой дверцы, наблюдая за его попытками, и вдруг пустилась в обход клетки. Сейчас Райнен мог лучше разглядеть её лучше, он видел смешение струящихся тёмных и серых полос, одеяние его было словно собрано из длинных лент, а то, что с расстояния казалось лохмотьями, было мягкой бахромой по краям просторной накидки. У существа были длинные покатые плечи, руки начинались где-то там, где у нормального человека подмышки. Капюшон с макушки опускался почти до груди, но сквозь сетчатый край просвечивали контуры лица, пару раз мимолётно мелькнула серая кожа, но черты было не рассмотреть. Тварь обошла его сбоку и сзади, и оказавшись с торца просунула лапу сквозь прутья, тронув размочаленную верёвку. Потом Райнен почувствовал прикосновение к щеке. Жёсткая, словно высушенная рыбья чешуя, кожа и твёрдый кончик ногтя скользнули по лицу, он дёрнулся, и рука тут же исчезла, но пару вздохов спустя вернулась. Тварь подцепила когтем прядь. Нечёсанные который день волосы свалялись и коготь застрял, но тварь немедленно выпуталась. Прошло ещё мгновение и она схватила его за кончик уха, но выпустила так же быстро. Касания были осторожными и мимолётными, словно существо опасалось обжечься или испачкаться. Тварь завершила круг и вернулась к дверце, здесь она опустилась на колени и полезла внутрь. Фонарь остался у неё за спиной, пробираясь в клетку, оно наклонило голову, так что Райнен вновь не увидел лица, зато почувствовал как на поясе смыкаются ладони — тёплые, почти горячие, сухие, шероховатые. Когда он попытался отстраниться, тварь переползла чуть дальше вслед за ним. Отодвигаться очень скоро стало невозможно — верёвки держали его лодыжки. Тварь же, убедившись, что он не может дальше ускользать, дёрнула его к себе, пропихивая ему под бёдра худые колени, подтягивая его к себе. Существо не торопилось, двигалось неспешно, хотя не было в этих движениях никакой орочьей лени, скорее уж обстоятельность с долей осторожности. От него странно пахло, словно от свежеободранной курицы — вымоченными в крови птичьими перьями. Усевшись, оно замерло в неподвижности. Райнен — тоже. Тварь посмотрела на верёвку, и, видимо, сочла, что она ещё крепкая. Значит, ему не вырваться. Сердце то замирало, то начинало частить от страха, хотя пока что существо ничего даже не делало. Но когда что-то внезапно коснулось плоти, Райнен вздрогнул всем телом. Тварь немедленно сжала руки. Ладони её вдавились основаниями в ости тазовых костей, прижимая его к полу, и как он ни пытался, нижняя часть тела, зажатая между колен твари с боков и придавленная руками сверху, оставалась неподвижной. Силища у этого существа была огромной, Райнен чувствовал, что держит оно его хоть и с усилием, но без особого напряжения. Прикосновение на миг пропало и вернулось. Что-то невидимое обхватило самый край его хозяйства. Он чувствовал, как его плоть словно во что-то медленно погружается. Больше всего это походило на то, что делал Альтакано ртом. Райнен даже попытался приподнять голову, чтобы взглянуть: это чудище что, прячет под своим балахоном кого-то ещё? Или у него есть пасть внизу? Или оно решило запихать его хозяйство в себя? От последней мысли у него всё внутри скрутило, но он видел, что расстояние между их телами для чего-то такого слишком велико. Что бы там ни было, оно обхватывало его мягко, почти как губы, и зубов за ними не ощущалось. Зато имелось что-то сродни языку — Райнен чувствовал как что-то тычется в кончик, ворошит неловко складки кожицы, нелепо и неловко, будто малёк на песке: потрепыхается и замрёт, полежит и снова начинает биться. Сама тварь была сосредоточенна и неподвижна. Она чуть наклонилась вперёд, и сейчас Райнену виден был округлый покатый подбородок, покрытый морщинистой кожей, похожий на ком подсохшей глины с поперечной трещиной рта. Когда «малёк», упёршись в отверстие, вдруг с напором ткнулся прямо в него и проскользнул внутрь на изрядную глубину, Райнен вскрикнул — больше от неожиданности, чем от несильной боли. Он снова дёрнулся — когти твари немедленно впились ему в бока, заставляя замереть. Но и оставаться в неподвижности, чувствуя как нечто червём проталкивается вглубь, было сложно. Он дёргал проклятую верёвку, стиснув зубы, пытался выдраться из лап твари, выкрутиться — ничего не выходило. Тварь крепко его держала, «червь» пробирался всё глубже, пропихивался на пядь, останавливался, извиваясь, ненадолго — и делал следующий рывок вперёд. Все попытки Райнена зажаться оказались бесполезны — это внутри него преодолевало их легко, словно не замечая, пока не остановилось само, уже где-то в животе. Тварь в тот же момент разжала руки. Длинные костистые пальцы с выступающими суставами, с заострёнными скорее когтями, чем ногтями, остались лежать у него на боках, но перестали сжимать и впиваться в кожу. Тварь поёрзала, устраиваясь удобнее и чуть откинулась назад, поглаживая кожу у него на животе большими пальцами. Райнена передёрнуло от этого движения: тварь разглядывала его, словно довольный покупатель на ярмарке только что купленного хряка. Того тоже гладят с наслаждением, — представляя, как эта скотина станет по осени салом, какой славный окорок выйдет из этой ляжки. В низу живота похолодело, озноб пробежал по позвоночнику. — Ну, давай же, — прошипел Райнен, — чего дожидаешься? Капюшон чуть колыхнулся; наверное, сквозь сетчатую кайму тварь взглянула на него. Он не торопилась, по-прежнему стоя на коленях — спрятала руки под одеяния и копошилась там в переплетении лент, что-то то ли расплетая, то ли наглаживая; Райнен всё равно не мог видеть, что. Он откинул голову назад, пытаясь отдышаться. Воздух отчего-то стал будто гуще, вдох и выдох давались ему с усилием, а по телу от поясницы вверх по спине и вниз по бёдрам потекла свинцовая тяжесть. Если бы не это — он бы снова пытался извернуться, когда пальцы твари коснулись его, приподнимая мошонку. Но половина тела словно превратилась в неподьёмное и непослушное тесто. Ни выгнуться, ни извернуться, как ни старайся. Он попытался упереться ногами в прутья, но толку с этого было — никакого. Тварь же только тихо фыркнула. Может это было недовольство, а может насмешка. Ей ничто теперь не мешало ощупывать его: привязанный к прутьям и придавленный к полу весом собственного одеревеневшего тела, он больше не мог никак ей препятствовать. Тварь неторопливо нащупывала отверстие, растягивая в сторону кожу вокруг. Никакие ножи, никакие жала ему не нужны — понял Райнен, чувствуя, как в него проталкивается что-то плотное и упругое. Когда Альтакано имел его вот так, безо всяких мазей и предварительных усилий, он невольно зажимался, но сейчас тело никак не отозвалось на боль, ни на первый толчок, ни на последовавшие за ним, хотя тварь никаких движений и не делала. Пропихнулась немного и остановилась, но эта его штуковина словно сама по себе набухала, расширяясь и растягивая отверстие, вызывая тягучую боль, а потом вдруг рывком погрузилась ещё глубже. Райнен вдохнул сквозь зубы, чтобы не вскрикнуть. Поражало то, что сама тварь почти не шевелилась. Что бы там у неё между ног ни росло, на обычное человеческое или даже орочье естество это точно походить не могло: оно было гибким, длинным, изгибалось во все стороны и в любом месте, ворочалось, прокладывая себе путь, растягивая и расталкивая кишки, сначала где-то внизу, потом в боку и наконец где-то совсем в глубине чуть не возле желудка. Наверное, если бы Райнен мог пошевелиться, он бы извивался от боли, но тело слушалось всё хуже, и он мог только стискивать зубы и кулаки, стараясь не орать, но от стона удержаться не мог, а когда «змея» делала передышки — судорожно ловил ртом воздух. Думать он ни о чём не мог, ворочающаяся внутри боль выдавила все мысли. Потом ощущение, что из него вытягивают кишки, немного приглушилось, и, приоткрыв глаза, сквозь муть он увидел, как тварь медленно запрокидывает голову, откидываясь назад, чуть прогибаясь. «Змея» стала вдруг словно ещё толще — ненадолго, по ней будто что-то прокатилось изнутри… Наверное, этот клубок и превратится несколько дней спустя в когтистого отпрыска твари, и эти несколько дней оно будет жрать его изнутри… Он ничего не мог сделать. Оцепенение продолжало поглощать его, кисти рук ещё двигались, плечи уже нет, руки безвольно опустились. Оставалось только пялиться в потолок, ощущая гадостное шевеление внутри. И этот потолок будет последним, что он увидит, прежде, чем тварь закончит с ним и исчезнет во тьме. Ну, может, ещё орк явится выполнить угрозу и выковырять ему глаза, не дожидаясь, пока его доканают хищные детёныши этого отродья. Он закрыл глаза и от всей души пожелал всем здесь сгореть вместе с крепостью, горами и подземельями…