Лабиринт искажений

              Альтакано не остановил его, не догнал и даже вслед ничего не сказал. Райнен, спускаясь, на каждой ступеньке готов был услышать оклик — и так и не услышал. Даже забравшись в воду, он старался не отворачиваться от спуска, но Альтакано, должно быть, ушёл, оставив последнее слово за ним. Это скорее тревожило, чем радовало. Оказавшись один после ухода Ринбора, Райнен успел подумать над его словами. Он долго ещё валялся в постели, сгибая и разгибая руки и ноги: слабость и онемение проходили быстрее, если он двигался. Простые движения не очень отвлекали. А думал он в основном о Финнеланне. Последний из отряда, кроме него самого, кто, возможно, ещё жив. Альтакано собирался вызнать у него, что творится в Сокрытых Землях лесного короля. Наверняка, Финнеланну не дали бы умереть, не убедившись в том, что он рассказал всё, что ему известно. Или в том, что все способы заставить говорить испробованы безуспешно. А он бы не рассказал — в этом Райнен почти не сомневался. Упорство эльфа в противостоянии с Альтакано поражало его. Избитый до полусмерти, под кнутом — он всё равно умудрялся выходить победителем из Альтакановских игр. И его поступки не казались Райнену бессмысленным героизмом, о котором Альтакано распинался когда-то над освежёванным трупом.Сжимая в руке маленькое яблоко, Райнен думал, что Сигилмира всё же отпустили… Если так, если Альтакано не соврал, если Сигилмир сумел выбраться с Ард-Гален, а для эльфа без серьёзных ран это не должно быть сложным, то всё было не зря. И тогда сейчас он где-то там, где в ясном небе плывут белые облака, текут чистые звонкие реки, сосновый лес благоухает хвоей, и созревают яблоки… Он понимал Финнеланна, будь у него такой выбор, он бы тоже согласился спину подставить ради кого угодно, даже ради Даэрнира, поганца. Но ему никто такого не предлагал и не предлагает. Спасибо Ринбору, что согнал его мысли в кучку и заставил задуматься о том, что он может. По крайней мере о том, что он хоть что-то всё же может. И о том, что Альтакано очень хочет его заполучить именно в слуги, а не в рабы. А раз Альтакано хочет — значит, не сегодня-завтра, через месяц, через год — заставит. И что тогда он пустит в ход? Стоило об этом лишь мимолётно задуматься и немедленно становилось ясно — у Альтакано есть сколько угодно способов. Пообещай он, скажем, отправить целителя в Красный Лаз — Райнен и не на то бы ещё согласился, лишь бы отменить приговор. Но прямо сейчас Альтакано готов в обмен на согласие Райнена отпустить целителя… Тогда, лёжа на постели, раскинув руки среди рассыпанных яблок, между двумя стопками одежды, он думал, что вот он его выбор: шёлк и серебро по левую сторону, дерюга и железо по правую. Полностью и бесповоротно продав себя, он может купить жизнь эльфу, которому сам обязан жизнью. Выбрав непокорность — долго ли онсможет сопротивляться и не сделает ли хуже не только себе? К тому же, он вспомнил, что Альтакано сказал ему однажды. Если ты сам не выбираешь, выберет кто-то за тебя. В тот день Райнен выбирать отказался, и Альтакано столкнул Даэрнира с края проёма вниз. Убил того, кто стал ему не нужен, сохранив пленника более ценного. Случись это сегодня, Райнен всё равно отказался бы выбирать, но слова не позабыл. Сейчас вторая жизнь — не чужая, а его собственная, и цена даже не смерть. Сейчас, что бы он ни предпочёл — вот его жизнь: потолок над постелью Альтакано вместо неба, вонь факелов, орков, варгов и дыма из скальных трещин вместо ароматов степей, леса и дома; скалы и снег вместо древ и трав. Отказ, может, и сохранит ему пару капель уважения к себе — надолго ли? И стоит ли он того уважения? Может, хватит уже цепляться за надежду хоть в глубине души остаться тем, кем был? Он и так уже не сможет снова стать собой, даже если Альтакано выставит за Врата его вместо эльфа и благословит шагать восвояси. Не вытравить из памяти ни смерти, ни боль, ни собственную слабость, ни слова Альтакано, ни его тело. Он уже чужой для мира за Вратами, всё равно что умер. И рады ему там будут вряд ли больше, чем призраку мертвеца. А здесь… Когда Магор изумился, впервые увидев Альтакано, Сигилмир сказал: «Враг совратил многих из твоих сородичей». Одним человеком больше среди слуг Тёмного — да кто заметит с той стороны? Если же свою службу он сможет хоть краем обратить во благо кому-то из пленников, может, следует не отпираться, а наоборот, просить Альтакано о ней, как о милости? И он решил согласиться, чтобы не утратить эту возможность, пока командир орков не передумал, пока снова не выбрал сам, лишив пленника любого выбора… Но теперь, когда вышло выторговать даже больше, чем он надеялся, ему стало жутко. И не только оттого, что в обещание Альтакано просто так отпустить эльфа ему верилось с трудом. Едва ли не страшнее было от мысли, что Финнеланн вряд ли такой выбор одобрит даже ради собственной свободы… «Прости, — подумал Райнен, сползая в горячую воду по самый затылок, — что я решил за тебя. Но я не могу больше… Он меня не отпустит. Меня он никогда не отпустит и умереть не позволит. А если он отпустит тебя, мне здесь будет проще… Я не в силах ему противостоять, когда ты в его власти. Ты же поймёшь, правда?» Эльф, конечно, не мог слышать его мысли. Но он вёл мысленный разговор, готовясь к настоящему. Вода одновременно расслабляла и возвращала силы. После Красного Лаза ему казалось, что он весь покрыт чем-то липким, словно после летнего дня на жаре. Хорошенько отмокнув, он отполоскал волосы и отскрёб кожу краем покрывала, а другой стороной его потом обтёрся. Покрывало он бросил у постели. Альтакано не было, а на постели осталось только чёрное. Райнен пожалел, что не забрал другую стопку, спускаясь к тёплому источнику. Ему было досадно. Конечно, в чёрных здешних одёжках, пусть они и были попроще, Финнеланн его уже видел в подземельях. И ничего, обошлось, хотя он и вынужден был молчать. А раз теперь Альтакано не против разговоров, значит, он сможет всё объяснить. Или не всё. Всё — слишком страшно… Но зато в чёрном он мог рискнуть пройтись по крепости без конвоя и провожатых. Альтакано не приказывал ему дожидаться заката в его комнатах, и Райнен, собрав яблоки в блюдо к остаткам еды, спустился вниз в надежде провести время в месте поприятнее. Мелкий орк, стороживший вход, кинулся было к нему с воплем: — Куда?! Идти куда?! Райнен отпихнул его, уперевшись ладонью в макушку. — Не твоё дело! — сказал он. Орк отстал, не пытаясь больше его остановить. Безликая стража на него лишь покосилась, даже не шелохнувшись, и он спокойно добрёл до той комнаты, которую ему отвели. Внутри было тихо и почти темно. Он присел на постель, вспоминая, как вернулся сюда, и его встретил Энгве, — огонь в очаге, тёплую воду, осторожную заботу. Сейчас под решёткой была лишь горстка пепла. На столе стояла миска с зерном, занятной формы котелок с почти высохшей водой на донце и раскрытый мешочек сушёных ягод. В деревянной коробке лежали тонкие пласты провяленного мяса, завёрнутые в сухие дубовые листья. Похоже, Энгве, вернувшись с прогулки, собирался что-то готовить. Райнен очень надеялся, что Альтакано со своими шкуродёрами не покалечили его, допрашивая о том, где и как Райнен нашёл отраву. Без огня, без чужого присутствия комната казалось серой и неуютной. Райнен завалился боком на постель, обняв подушку, прижавшись лицом к мягкому льну, убеждая себя не вестись на упрёки совести. Совесть упрямо твердила, что можно было бы нацепить на себя проклятую подвеску, и Энгве был бы уже здесь. Чтобы заткнуть её, Райнен подобрал в углу деревянное ведро и отправился в самый низ, ниже входов в подземные темницы, туда, где он помнил плеск воды. Орков ему по пути не встретилось, а тех, что шли мимо широким проходом, он переждал в тени лестничного пролёта, чтоб не попадаться на глаза и не связываться. Двумя поворотами ниже ступени уходили прямо в воду. Стены здесь расходились, а своды нависали над водой куполом. На стенах горели голубые огоньки, отражаясь в водной глади. Купол двоился в тёмном зеркале, и Райнену казалось, что он стоит внутри призрачного шара, пока он не зачерпнул ведром воду, разрушив волшебство. По воде пошла рябь, огоньки замерцали в сотнях маленьких волн, звук стекающих с мокрого ведра капель, повторённый эхом, пролился на камень короткой мелодией. Райнен поставил ведро на ступень, присел, и, зачерпнув воды в ладонь, сделал глоток. Вода отдавала мокрым камнем, но хоть не тухлятиной, и он порадовавшись, потащил ведро вверх. Это оказалось непросто. Он несколько раз менял руку, даже останавливался, чувствуя, что вот-вот уронит ведро, досадуя, что совсем ослаб: прежде это была бы ерундовая ноша. Но с каждым новым пролётом становилось всё легче, словно силы возвращались по мере того, как он поднимался вверх. К концу подъёма он уже чувствовал себя гораздо лучше, чем поначалу. Настолько, что повторил поход ещё пару раз, изумляясь собственной наглости. На третьем подъёме ведро уже не казалось чугунным, и ноги не требовали отдыха каждые два десятка ступеней. Водой он наполнил бадью с крышкой у дальней стены, для того, вероятно и предназначенную. А потом, пошарив возле очага, нашёл металлическую трутницу, на вид совсем простую, но слишком ровную, чтобы быть орочьей работы вещью. Трут не отсырел и занялся мгновенно. Горстка резаного тростника, пара коротко обрубленных еловых сучков, а там и уголь занялся. Райнен повесил над огнём наполненный свежей водой котелок, кинув в него несколько дубовых листиков. Теперь серые стены порозовели от бликов огня, а затхлость стала уступать запахам горящего угля, палой дубовой листвы и яблок. Райнен присел у стола, прислонившись затылком к холодной стене и прикрыл глаза. Раз яблоки созрели, лето заканчивается. В Беличьем Броде яблони росли и возле домов, и по обочинам подходящих к селенью дорог, и просто так, дичком, за последними заборами и огородами на берегу реки. Ближе к осени ветви яблонь сгибались до самой воды, роняя плоды в воду, на мелководье бродов поток прибивал их к камням, выносил в прибрежные лужицы, дети собирали паданцы и набивали животы и рты. Мать парила мякоть в чугунке с тыквой и сушёной вишней, а на кожуре, мёде и мяте делала душистый отвар. Тонко нарезанные ломтики сохли наверху, на чердаке, рассыпанные по плетёнкам самые целые, крепкие и ровные оставались ждать середины осени — чтобы стать начинкой в праздничных пирогах. Мятые несли к мельнице, там стояла каменная давилка, сок собирали в бочки и оставляли бродить. Всё вокруг благоухало этими яблоками… Вряд ли Ринбор принёс ему яблоки из родных мест, но яблони росли много где. Вокруг деревень они распространялись стараниями юных дев, собиравших в горшки очистки, чтоб зарыть на первые заморозки. Кто хотел мужа домовитого — поближе к деревне, кто заезжего — вдоль дороги, ну а те, что сами хотели упорхнуть подальше — на берегу реки. Парни тоже прикапывали семена — втихаря, в лесу, чтобы никто не видел. Нужно было, чтобы яблоко съела непременно та, что приглянулась. Приходилось идти на разные ухищрения, чтобы добыть именно то, что требовалось. Зарывать их полагалось в новолунье, а по весне проверять — проросли ли семена. Не взошли — забудь и ищи другую. Все твердили вслух, что всё это глупости и ерунда — и всё равно охотились за семечками. Райнен однажды смог стянуть яблоко первой красавицы. Она его надкусила, да и обронила в песок на берегу, а он подобрал. Был он тогда совсем несмышлёным, но девушка ему ужасно нравилась — ну, так, как мальчишке может нравиться девушка сильно его старше, безо всякого умысла и понимания. Он никому не рассказал, хотя можно было выменять свою находку с изрядной выгодой парням постарше. Ночью один перебрался на другую сторону реки, промочив ноги по колено, и, как полагается, закопал семена на склоне горы, у приметного валуна, чтоб точно весной не потерять… Дева, не прошло и месяца, стала женой высокого светлобородого мечника из селенья на берегу Ривиля, уехала и больше он никогда её не видел, хотя мать говорила, что она наведывалась в родные края. А он лишь пару лет назад, забравшись на холм, наткнулся на тот самый валун. Дело было весной, и над камнем раскинулись тонкие ветви, усеянные чуть розоватыми цветами. Он вспомнил, как прятал там семена, и посмеялся. И правда — ерунда. Но вот она — его яблоня. Он взглянул на лежащую в блюде на столе кучку. На той яблоне сейчас тоже спеет урожай. Но по осени он рядом не оказывался и не знал даже, какие она даёт плоды. Яблоки на столе были мелкими, с бледной сочной мякотью, чуть сладковатые, терпкие и очень душистые. Он отложил несколько в пустую миску, а оставшиеся вместе с блюдом завернул в льняную салфетку. Снаружи всё ещё тянулся бесконечный день, и до темноты у него ещё оставалось время…