Лабиринт искажений

              61.1 — А одежду тут целую где-то можно найти? — спросил Райнен, остановившись по пути на ступенях лестницы передохнуть. Он думал, что отрава его уже совсем отпустила, но устал очень быстро. Руки ещё держали ношу, а вот ноги на подъёме норовили подкоситься, и он привалился к стене, заодно перехватывая эльфа поудобнее так, чтоб голова не запрокидывалась. Ладонью он чувствовал, что рубашка эльфа на спине превратилась в лохмотья, прилипшие к коже или к тому, что там от кожи осталось. А на Ард-Гален в начале осени и подморозить могло, особенно ночью. — Можешь в сундуке у дверей в нижний двор порыться, — посоветовал Ринбор. Райнен вспомнил, как, надеясь найти какое-нибудь оружие, пытался уже в этот сундук заглянуть. — Он заперт, — сказал он, надеясь, что Ринбор не спросит, откуда ему это известно. — Может, ты мне поможешь что-нибудь найти? Ринбор ткнул ему пальцем в грудь. — Тебе тут кое-чего не хватает, чтобы мной командовать, — ехидно ответил он. — И рыбку ты задолжал! — Я помню про рыбку, — заверил Райнен. Ринбор посмотрел на него с укором, явно намекающим, что тут пользуются его добротой, но снисходительность проявил. — На третью клёпку справа от замка надавишь — откроется, — сказал он. Райнен благодарно кивнул. На ходу ему было не до разговоров. Когда Альтакано распорядился отправляться за пленником вечером, чтобы нигде не оступиться, Райнен счёл это отговоркой. А вот теперь понимал, что Альтакано был прав. На следующем витке лестницы ему снова пришлось остановиться. — А лекарь ваш где? — спросил он. — Какой лекарь? — удивился Ринбор. — Тот, что меня перевязывал, Тайго. Ринбор махнул куда-то в сторону. — В рудниках. Что ты на меня так смотришь? Там рабы в забоях с кайлами и зубилами камень ломают, редкий день без отдавленной ноги или расплющенного пальца обходится, и людей там изрядно, — конечно, им лекарь нужен. А нам тут зачем? Смутьянам в подземелье лечения не полагается, а тех, что углы метут и горшки таскают, ты видел. Они кроме этого ни на что больше уже не годятся. Покалечатся — так их легче заменить, чем выхаживать. Когда Повелителю уж очень сильно надо, чтобы кто-то после одного допроса до другого дожил — Сирг есть. А Тайго я там для тебя на несколько дней выпросил. Повелитель потом Метхару отослал кого-то из квэнди и колчан с позолотой — за тех рабов, что у него в шахтах перемёрли или в забой не смогли спуститься, пока Тайго с тобой возился. — Много? — спросил Райнен. — Чего много? — Перемёрло много? Ринбор пожал плечами, всем видом выражая, что это его не касается. — Откуда я знаю. Раз колчана и эльфа ему хватило утешиться, ну, может двое или трое. Вряд ли больше полудюжины. «Колчан, — думал Райнен, преодолевая подъём. — Колчан. И эльф. Полдюжины умерших или покалеченный. Никак не больше полудюжины за квенди и колчан… Пока Тайго возился со мной». Нельзя было об этом думать. Сейчас думать нужно было о том, чтобы получить у Альтакано обещанное. Если Финнеланн сможет отсюда выбраться, он хоть отчасти оправдает загубленные ради него самого жизни. Но эльф должен на ногах стоять, чтобы уйти. Сможет ли он привести Финнеланна в себя до следующего вечера? Что, если нет?               61.2 Ринбор так и не отстал до самой двери, но и не задержался — пока Райнен укладывал эльфа на постель, стянул яблоко и ушёл. А Райнен попытался привести в порядок мысли, расползавшиеся, как раки из опрокинутой корзинки. Никак из головы не шли прикованные к стене эльфы и качающаяся на ветру подвеска на пальцах Альтакано. Эльф и колчан — плата какой-то рудничной шишке за одолженного лекаря. Финнеланн, которого пообещали отпустить. Отпустить… Он смотрел на Финнеланна, на лицо бледное до голубизны, заострившиеся скулы и запавшие глаза, засохшую кровь на шее, на губах, на одежде, спутанные ветром волосы, стёртые железом запястья и щиколотки, содранную лоскутами кожу на лодыжках. Отпустить, как же. Ему почти мерещился голос командира орков… …можете поговорить… И от воспоминания о собственной радости, когда он услышал это беспечное дозволение, накатывала теперь досада. Опять ему голову морочили. Наверняка же Альтакано знал, что эльф не в состоянии будет вести беседы. Может, даже сам и дал оркам распоряжение потрудиться, чтобы никаких разговоров не случилось. Очень уж подозрительно сказал орку это «велено было беречь». Как они там его «берегли»? На ледяном ветру водой обдавали, что ли? Когда в тепле иней и лёд на одежде эльфа оттаяли, ткань стала мокрой, словно на стену его притащили, выловив из реки. Одежду нужно было снять, рану на руке перевязать, а может, и не только на руке. На этом он и попытался сосредоточиться. Тайго нет, подсказать, что делать, некому, хотя ему и так подсказали. Тепло нужно. И вода. И эта пара слов обнадёживала Райнена куда больше, чем заверения Альтакано и Ринбора. Нолдо сказал это так уверенно и спокойно, словно и не сомневался ни в том, что совершенно неживое на вид тело жизнь не покинула, ни в возможности всё это поправить. Будто видел такое не раз, не два, не десять даже, и привычно не считал чем-то необратимым. Значит, нужно нужно согреть Финнеланна и как-то влить воды. Он взялся за истрёпанный, влажный край рубашки Финнеланна, потянул вверх… но тут же и остановился. Мокрые тряпки не греют — это он по себе отлично знал. Однажды, когда он только попал к Бунди в подчинённые, они с Магором увлеклись поединком на тупых мечах, Магор загнал его на тонкий лёд, да и сам сдуру выскочил следом. Дело было в начале зимы, провалились они на мелком месте, среди озёрных плёсов, потонуть там было негде, но вымокли оба с головы до ног. Бунди заставил их снять с себя почитай всё и бежать до ворот в одних обмотках. А в доме велел вытереться досуха и загнал вдвоём под собственное меховое одеяло, греться. Они, препираясь, кто же всё-таки выиграл в схватке, перешли очень скоро к щипкам и тычкам, и скоро им стало жарко, а не холодно. А Бунди ещё и подогрел — рассказами про то, как в юности заблудился, замёрз до полусмерти, и спасся лишь тем, что нашли его и отогрели две прекрасные эльфийские девы теплом собственных тел… Райнен с того дня хорошо запомнил, что на морозе лучше оказаться совсем без ничего, чем в мокром, было с чем сравнить — случалось прежде по холодному времени лазить через речки. Но всё же раздевать эльфа… Стиснув в руке тонкую мокрую ткань, он стоял и не мог себя заставить — словно стоило это сделать и он немедленно уравняется в чём-то с орками. А когда, закрыв глаза, переводя дыхание, попытался напомнить себе, что он всего-то пытается помочь, и ничего недостойного не хочет, в голове немедленно зазвучал голос, изрядно смахивающий на Альтакановский. «Уверен? Точно не хочешь его раздеть и полюбоваться?» — Не на что тут любоваться, — вслух возразил Райнен самому себе, жмурясь и осторожно высвобождая руку Финнеланна из разодранного рукава. Наверное, прежде и правда было бы чем глаз порадовать: это эльф, как-никак, не бывают они плохо сложены. Но сейчас грязь, ссадины, раны, следы побоев и медленно текущая на постель кровь отчасти заслоняли ту красоту, которую боги даровали Старшему Народу. Отчасти. Но не полностью. Несмотря на кровь и грязь, совсем не видеть, какое у эльфа сильное и соразмерное тело было невозможно. В одежде Финнеланн выглядел более хрупким, и скорее гибким, чем крепким, а вот без, да ещё вблизи — сразу заметно: есть чем и меч поднять, и лук натянуть. И он только кажется такой берёзой нежной среди соснового бора — в сравнении с большинством обитателей Лаэгоста. Тонкие пальцы и вежливые манеры, что ли, виноваты? Райнен зажмурился, осознав, что и впрямь пялится на эльфа в неуместном восхищении и несвоевременном изумлении, отвернулся и кинулся искать что-нибудь на повязку. Наткнулся взглядом на оставленный Сиргом мешок, сунулся — и внутри обнаружил туго свёрнутые полотняные ленты. — Дожили, я орку благодарен, — пробормотал он, складывая один конец тряпки и приматывая его натуго к порезу другим концом. Порез был неглубоким, нескольких слоёв ткани должно было хватить, чтобы остановить кровь. Обнадёживало, что других совсем свежих ран было мало и серьёзными они не выглядели. Недавних и старых хватало. Ожоги от железного прута на спине успели превратиться в рубцы, поверх них проходили следы плети и кнута, поджившие и покрытые местами отваливающимся уже тёмным струпом. Несколько багрово-синих и пожелтевших кровоподтёков оставили, скорее всего, орочьи кулаки. На груди и под нижними краями рёбер было десятка три коротких, свежих, но неглубоких и уже не кровоточащих порезов. Россыпи едва подсохших волдырей разбегались от ключиц вниз по груди и плечам. По-настоящему опасным ничего не выглядело, хотя боли всё это должно было приносить с избытком. Райнену тяжело было видеть следы пыток; не отпускала мысль, что отчасти есть в этом и его вина. И не только тёмный выступающий рубец от ожога вдоль позвоночника — с того дня, когда Альтакано его расспрашивал, а он замешкался с ответом, — тревожил его совесть. Некоторым порезам и ожогам было не больше пары дней, а то и меньше. Вон, волдыри ещё пузырятся жидкостью. Согласись он на предложение Альтакано сразу, там наверху, за столом — может и не было бы их?.. …Стягивать с Финнеланна штаны оказалось испытанием похуже, чем снимать рубашку: немедленно вспомнилось, как эльфа раздевал Сирг и какая дрянь мерещилась, когда он на это смотрел. А ещё мерзее была совершенно непрошенная мысль — что можно сейчас так же, как Сирг провести ладонью по спине, спустится ниже, чтобы пальцы, скользя поверх ягодиц, прошлись по ложбинке…. так делал Альтакано, домогаясь до него самого, и ровно такое же плавное, неторопливое движение — только его собственной рукой — ему и представилось. Вот сейчас можно было бы погладить поясницу, почувствовать кожу, изгибы и выпуклости… И внезапное непристойное любопытство было настолько сильным, что Райнен отдёрнул руки, чтоб не поддаться ненароком, и встал столбом, прикусив губу, пялясь в стену перед собой. Да что на него нашло? С чего вдруг? Тёмное, бессовестное любопытство подначивало, а страх поддаться ему мешал сдвинуться с места. Страшно было не удержаться и сделать что-то, что кажется ерундовым, а окажется неисправимым. Он попытался убедить себя, что это всего лишь мысли, не страшнее тех, что одолевали его когда-то в Лаэгосте — когда он застукал Финнеланна за лечением Даэрнира и тоже навоображал себе всякой ерунды. Вспомнился немедленно разговор в темноте, собственный идиотский вопрос и полный замешательства ответ эльфа. — Ну как тебя можно целовать?! — Н… не знаю… А п-почему нельзя? Он помнил эти запинки, совершенно не присущие Финнеланну с его ровной речью, так ясно, словно они тогда говорили наяву. Но это был сон — напомнил он себе. Это был дурацкий сон. Наяву бы, наверное, в лучшем случае за такие разговоры по носу щёлкнули. А в худшем — был бы подобный разговор последним. Но теперь он смотрел на бледные губы и с каким-то совершенно омерзительным вожделением вспоминал, как во сне к ним прикасался. И тогда, зажмурившись, он постарался отвлечься, вместо этого вспомнить что-то за пределами крепости, там, за Ард-Гален, в прежней жизни. Что-то хорошее. Представил себе голубей на коньке крыши, вкус колодезной воды, подумал о том, как Финнеланн разговаривал с ним в Лаэгосте, как уже во дворе крепости прихватил с улыбкой за острый кончик уха… открыл глаза, посмотрел на след глубокого ожога на изгибе тела там, куда Альтакано прижал раскалённый прут, — и наваждение отступило. И он, распустив шнуровку на штанах эльфа потянул их вниз. Штаны были, кажется, те самые, вожделеемые Ринбором, только испачканные теперь ещё сильнее прежнего, в дырах и бурых пятнах засохшей крови. Сдёрнув их примерно на ладонь, Райнен всё же остановился: ощущение неприемлемости и неправильности накатило снова, так остро, что он не смог с ним справиться. Вот бы Альтакано повеселился, знай он о его терзаниях. Продался на службу тёмному Властелину — и боится голого эльфийского зада… — Да что ж я ломаюсь-то? — сказал он сам себе с досадой. — Всё равно ж уже готов и правда быть, как те орки. Но тут он сообразил натянуть на Финнеланна край одеяла и стащил штаны наощупь, лишив себя необходимости взирать на эльфийскую наготу… Что делать, с замёрзшими людьми Райнен знал: Дортонионовские зимы часто бывали суровыми, нередко кто-то терялся в сугробах. Гарнизонным не раз приходилось искать заплутавших на тропах в предгорьях путников. Минувшей зимой он сам ездил на такие поиски; кого успели найти, отделались пятнами на пальцах и лицах, хоть и просидели чуть не сутки в снегу. И даже нос ни у кого не отвалился, как предрекал им Бунди. Раз помогало людям, должно было и эльфу помочь. Райнен согрел над огнём льняную простыню и укутал эльфа ею, а сверху — тёплой накидкой и меховым одеялом. В горячую воду бросил найденный в горшочке мёд, и с лоскутка чистой тряпочки по капле сцеживал сквозь пересохшие губы тёплый отвар. После каждой пары — другой ложек, притрагивался ко лбу эльфа, проверяя — согревается или нет. Казалось, что нет. Остывший вскоре котелок он подвинул к огню, и, пока вода снова подогревалась, взялся обрезать уже укороченные кузнецом, лоскуты кожи. Кровь на ранке, оставшейся от того, ещё в кузнице случайно им сорванного, унялась сама, и Райнен просто не стал трогать свежий сгусток. Другие лоскуты, борясь с приступом внезапной дурноты, он срезал под основание, по мёртвой уже, засохшей коже, стараясь не задевать ещё живую плоть, и не думать — как это может быть, когда сдирают с тела полосу за полосой. Ему мерещилась тошнотворная, жгучая боль. Раны поджили по-разному, значит, и их не в один день их сделали. Резали, ждали день-два, потом заново начинали в новом месте? И было это тоже недавно — может быть даже в тот день, когда он уезжал из крепости с Энгве. И теперь у него руки тряслись, пока он обматывал лодыжки полотном, чтоб оставшиеся заусенцы ни за что не цеплялись, потому что и этого могло бы не быть, согласись он сразу. Закончив, Райнен присел в изножье, пытаясь согреть ступни эльфа. Дома замёрзших растирали, чтобы разогнать застывшую кровь, но сейчас он не решался: щиколотки Финнеланна окружали ссадины от кандалов — старые, уже почти зажившие, новые едва затянувшиеся и совсем свежие. Стопы были все в мелких рубцах и чуть подсохших ранках, словно какой-то безумный орк колол их беспорядочно остриём клинка. Обхватив осторожно ледяную ступню ладонями Райнен с ненавистью думал, что узнает, кто это делал. Найдёт и отыщет способ свернуть ему шею. Могло, конечно, оказаться, что потрудился сам Альтакано. Но, раз уж он тут останется на всю жизнь, может, как раз жизни ему и хватит, чтоб извести командира орков? Потом он снова сцеживал по каплям воду, она снова остыла, и он снова поставил её греться, обругав себя за безголовость, что ж каждый раз снимать котелок с огня вместо того, чтобы отливать тёплый отвар понемногу в чашку? Потом сидел на краю постели, грел тёплым дыханием ледяные пальцы, точно так же боясь повредить, если приложит излишнее усилие: руки Финнеланна были в синяках и царапинах, и, хотя ни царапины, ни раны оставленные цепями, не кровоточили, Райнен боялся их содрать заново. И он лишь разминал холодные ладони, осторожно, чтобы не сделать хуже, если где-то внутри что-то сломано. Ещё несколько раз он грел покрывало, но и это помогало плохо. Любое тепло словно проваливалось в неживой холод тела, уходило, как вода в песок. И драгоценное время уходило точно так же: снаружи давно стемнело и миновала, должно быть, изрядная часть ночи, а Райнен не знал, что ещё ему сделать. Разве что и впрямь помолиться эльфийским богам? Снова грея простыни над огнём Райнен вспомнил командира и их с Магором ледяное омовение… Бунди сознался потом, что дев своих выдумал, а что чуть не замёрз — нет. Он и правда замерзал в степи, да так, что едва не помер. И в забытьи ему и впрямь чудились две эльфийки. Но, когда он чуть пришёл в себя, они оказались парой сердитых и ехидных мужиков, которые отогревали его заместо дев. Ничего нет лучше, чем тепло другого тела для замерзшего, — говорил им тогда Бунди. И греет и не остывает, и не обожжёт. — Только я рехнусь к утру, если попытаюсь, — честно признался себе Райнен, укутывая холодное тело в тёплую ткань и накрывая снова плащом и одеялом. Он себе боялся даже представить, что за наваждения начнут его одолевать, если он и правда попытается… Но если не попытается?.. Что толку от его попытки выторговать Финнеланну свободу, если эльф до этой свободы не доживёт? — Ладно, — сказал он так, словно Финнеланн мог его слышать. — Тебе меня придётся простить. Ну, или… или… да какая уж разница. Отчего-то ему было обидно до слёз. Наверное, от чувства, что попытка сделать что-то хорошее опять оборачивается какой-то дрянью. Но он стащил с себя рубашку и штаны, оставшись в одном исподнем, согрел набитые шерстью подушки у огня, положил одну эльфу под голову, улёгся рядом, прижавшись грудью к спине Финнеланна, а другую подушку прижал к его груди и животу и обнял поверх рукой, прижимая к себе. Он чувствовал идущую от тела эльфа прохладу, но всё-таки уже не тот ледяной мертвый холод, что был поначалу и это хотя бы отчасти обнадёживало. Ему самому под гретой простынёй, одеялом и рядом с тёплыми подушками вмиг стало жарко, и ему к этой прохладе хотелось потеснее прижаться, чтобы немного остыть. Он переплёл пальцы с пальцами, просунул колено между ногами эльфа, зажав холодную ступню между собственными горячими, и уткнулся носом в спутанные волосы, стараясь дышать в основание шеи. Даэрнир однажды трещал про какой-то трактат о строении тел, и если Райнен ничего не перепутал, где-то там, пониже затылка должны были пересекаться какие-то жилы, несущие тепло. Он боялся, что его снова начнут одолевать непристойные мысли, но вместо этого, — будто успокоился. После Красного Лаза его словно какая-то каменная чаша накрыла, отгородив от всего вокруг, замкнув в собственной обречённой тоске. А теперь она будто треснула, и всё — тревоги, страхи, сомнения — утекало теперь в эту трещину, поток размывал края пробоины, дробя и расширяя щель, и вскоре последние осколки осыпались в бездну и растворились в ней. Ему было хорошо и спокойно, и казалось, что он обнимает облако чистого света, настолько яркого, что всё вокруг стирается в этом сиянии, он словно и с закрытыми глазами его видел. Воспоминания никуда не делись, мысли никуда не делись, но между ними пролегли огненные грани. И собственные заполошные метания вокруг штанов казались забавными, а вожделение, шевельнувшееся где-то глубоко внутри, — вполне естественным и абсолютно некрамольным, поскольку просто было — ничего не требуя, ни к чему не побуждая. И страх, что слишком тесное соприкосновение занесёт куда-нибудь не туда не только его мысли, но и руки, тоже исчез. Наоборот. Держа эльфа в объятиях, прижимаясь всем телом, он почувствовал себя вдруг необъяснимо счастливым и замер, стараясь не шевелиться и не думать — чтобы не вспугнуть это чувство затмевающего всё покоя и умиротворения.