Летний роман

Билл злился. Злился и метал синие молнии в тусклом и безжизненном сером измерении. Тюрьма выдерживала гнев потустороннего создания стойко и равнодушно. Молчаливо. А ему хотелось запустить как минимум одну в единственную интересовавшую его Звезду, чтобы посмотреть, как будут обугливаться тонкие детские кости. Обман! Такой нелепый, такой детский, наивный, дурацкий. Глупый обман. Как можно было вообще на это купиться? Кем нужно быть, чтобы на это купиться? Билл думал, и придумывал миллионы, миллиарды планов мести. Каждый второй содержал в себе довольно изощрённые способы убийства сведшей его с ума маленькой человеческой душонки. Каждый третий описывал планомерное изничтожение всех её родственников. В каждом первом она снова целовала его, и после этого он разбивался на маленькие демонические кусочки. Билл был напуган. Он снова и снова прокручивал страшные сценарии, путаясь и смешивая один с другим. Мейбл целует его? Мейбл умирает? Мейбл, Мейбл, Мейбл. У страха было имя, было воплощение, и этой сущностью была невинная девочка, оставшаяся на лето в захолустном местечке под названием Гравити Фолз. Билл получал удовольствие — тёмное и извращённое, от медленной прокрутки каждого кадра каждого из своих планов, от воспоминаний жуткого прилипшего к коже свитера и душного пластикового вкуса сока во рту марионетки, от ощущения неизбежности того, что должно произойти, от того, что уже происходило и того, что никогда не произойдёт. От жарких поцелуев Мейбл. От непрерывной нити жизни Мейбл, которая тонкой леской обвивалась вокруг него, резала и мешала дышать. От смерти Мейбл. От сладкого запаха волос. От тонкой шерсти свитеров, сока с динозавриками, вспышек дешёвого фотоаппарата, стикеров, синтезированной музыки, маффинов, танцев, ярко-зелёной травы и блёсток. Шифр понимал, что его осознание сущности безумия было далеко не полным до этого момента. Настоящее падение. Билл понимал, что ни один из выдуманных планов отмщения он не реализует. Тогда он тоскливо выл, разрывая холодную вязкую тишину диким, нечеловеческим воплем, и закрывал в отчаянии свой единственный глаз. И цикл начинался заново. Глаза Мейбл не просыхали от слёз уже несколько дней. Альбом с фотографиями летних романов был заброшен далеко в угол, а сама она безудержно хандрила. Хандрила с той же силой, с какой обычно радуется. Хандрила и искренне ненавидела все треугольники на свете. Даже начос. Особенно начос. Она в очередной раз вздохнула и прижала к себе мягкого розового Пухлю. Пухля всё понимал, и иногда ободряюще похрюкивал. Мейбл так расстроилась, что ей не хотелось даже просыпаться. И засыпать — потому что каждую ночь она видела и треугольники, и ярко-жёлтые глаза, и луну, рассечённую вытянутым чёрным зрачком. Конечно, в этих снах не было настоящего Шифра, это порождённые её сознанием иллюзии бороздили ей душу, она сама, не демоны и сверхъестественное, сама ломала и мучила себя. «Звёздочка». «Падающая Звёздочка». Мейбл даже была бы готова забрать назад свои слова, даже если принуждать существо, каким бы мерзким мозговым паразитом оно ни было, неправильно, и хорошие люди так не поступают — наплевать, Мейбл на многое готова, лишь бы Билл вернулся, но время-то вспять не повернёшь. И почему сколько она не пыталась, она так и не смогла вызвать ни отвращения, ни равнодушия к этому ужасному существу, с которым даже и целоваться-то по-нормальному нельзя будет? Она снова вздохнула, когда на плечо ей опустилась тёплая рука.  — Ох, Диппер, — она выпустила Пухлю и прижалась к родному плечу. Мальчик не стал говорить, что он предупреждал, не стал читать очередные нотации, а просто погладил её.  — Это пройдёт, Мейбл, это пройдёт, — с нежной братской заботливостью он чмокнул её в лоб. — Вытри слёзы, ну же…  — Я столько всего натворила, — горько сказала девочка, — я обидела тебя… и Билла тоже. Прости меня…  — Ну, ничего страшного, — Диппер рассмеялся, — ему всё равно было неинтересно читать мой дневник, а ты классно его провела. Девочка вздохнула, понимая, что любимый братишка не поймет её влюблённости в маленькое треугольное чудовище, и молча уткнулась в предусмотрительно распахнутые объятия. Где-то далеко, так далеко, что добраться туда невозможно без помощи магии, затихла буря, иссякли молнии и воцарилась тишина. Билл Шифр смирился с неизбежным.