Мелочь

Золотую рыбку звали Джонни, она прожила ровно пять недель и два с половиной дня, прежде чем оказаться плавающей в аквариуме кверху брюхом. Хомяка звали Адонис, его пухлые щёки постоянно были чем-то набиты, но это его не спасло: на третий год его пришлось похоронить (со всеми почестями, конечно) на заднем дворе. Щенка далматина по имени Кроха увезли прочь через четыре дня после того, как забрали из приюта: слишком он любил гадить по углам, а его лай раздражал старших. Пасифика рыдала над каждой из этих потерь так, будто теряла смысл жизни, отчаянно размазывая слёзы по щекам, колотя ногами по полу или кровати, упрашивая горничных вернуть их, вернуть, она заплатит, она сделает что угодно, ей нужны её рыбка, хомяк или щенок обратно, очень сильно нужны, она без них ну никак. ...Престону Нортвесту было пятьдесят четыре года, когда он скончался от сердечного приступа. Банально, примитивно, неинтересно; ему самому бы не понравилось. Богачи умирают не так, они лежат на кровати, окружённые подушками и огромным количеством родственников, едва шевеля бледными губами и вещая последнюю волю. Под конец богачи закрывают глаза, родственнички рыдают для вежливости несколько минут, а потом тут же начинают драться за наследство, чуть ли не перегрызая друг другу глотки. Но в случае Престона Нортвеста всё было иначе: он просто внезапно почувствовал себя плохо, будучи на встрече с директором банка, и врачи не успели оказать ему неотложную помощь - только констатировали практически мгновенную смерть. "Бог наказал", - заявил кто-то из менее влиятельных. В принципе, большинству до этого события не было никакого дела. Присцилла заходится в истерике сразу же, как ей сообщают - она пила чай, сидя на балконе особняка, и, не веря своим ушам, выронила чашку. Пасифика узнаёт чуть позже, после того, как спускается вниз на громкий плач и причитания матери. - Мне жаль, мисс Нортвест, - кланяется ей какой-то мужчина в пальто, сжимая в руках шляпу. - Ваш отец скоропостижно скончался полчаса назад. Сердечный приступ. Врачи ничего не смогли сделать. Она хватается за перила, сжимая их до побелевших пальцев. - Спасибо, - говорит она за себя и за мать. Это ужасно странно: Пасифика понимает всю серьёзность произошедшего сразу же, но какая-то её часть отказывается верить, ведь она говорила с отцом (вернее, слушала его наказы) всего несколько часов назад. И он ничем не был похож на человека, который собирается умереть. Богачи умирают не так... И всё-таки теперь они с матерью остались одни. Присцилла не может остановить рыдания даже на время, и похороны Пасифике приходится организовывать самой. Ей уже восемнадцать, по законам Орегона она совершеннолетняя, она справляется. Но мать начинает раздражать её, в большей степени потому, что Пасифике кажется неправильным такое её поведение. - Он был тааак молооод... - завывает Присцилла, сморкаясь в чёрный платочек. - Как он мооог нас оставииить... - Ты правда его так любила? - спрашивает Пасифика, отрываясь от заполнения необходимых бумаг. Присцилла отрывается от платка и глядит на дочь. Той на мгновение кажется, что мать сейчас ударит её. Но она лишь машет рукой и снова принимается рыдать: - Тебе не понять! На самом деле, думает Пасифика позже, глядя на безжизненное, словно восковая маска, лицо своего отца в гробу, странно, что она не реагирует так же, как её мать. Не причитает, не сидит, уставившись в пространство, не опускает руки и не рыдает. Да, она не проронила ни слезинки. Вообще ни одной. Но он её отец. Она должна плакать. Она должна хотя бы быть расстроена, ещё лучше - убита горем. Только вот ничего. "Ещё не осознала, бедняжка", - причитает кто-то: на похороны вообще пришло довольно много людей, большую часть которых не знают ни Пасифика, ни её мать, но они предельно вежливы со всеми и благодарят каждого пришедшего в церковь для прощания. Священник вызывает Пасифику произнести речь (Присцилла, конечно, не в силах), та подбирает подол платья и выступает вперёд. Слышит шепотки за спиной, в основном сочувствующие. Они думают, она страдает внутри, но не хочет вызывать жалость. Однако всё, что чувствует Пасифика, это пустоту. Как будто кто-то внезапно вырвал её из прежней жизни и запихнул в другую, где все вокруг ходят в чёрном и только и делают, что плачут. По её отцу. Сделал ли он что-то настолько великое, чтобы так по нему убиваться? Был ли он правда хорошим человеком? Какие добрые слова она может сказать о нём, как назвать? Десятки лиц смотрят на неё в ожидании. Пасифика откашливается. - Престон Нортвест, которого вы все знаете, мой... папа, - начинает она. - Он был... "...а теперь его не стало", - хочется сказать ей. Пасифика встречается глазами с матерью. Почему-то за все восемнадцать лет она практически ни разу всерьёз не задумывалась о смерти кого-то из родителей, или тем более их обоих. Казалось, что такие, как Нортвесты-старшие, должны жить вечно, или, по крайней мере, очень долго. А теперь отец мёртв, и она, кажется, вовсе ничего не испытывает. И что изменилось бы, будь на его месте её мать? Оплакивал бы Престон свою жену так же сильно, как она его? Вряд ли. Но Пасифике жаль её, мать действительно осунулась и будто сразу постарела всего за несколько дней, теперь ей дашь все шестьдесят, хотя она была младше мужа на четыре года. Говорить довольно затруднительно, но Пасифика продолжает: - Он был... выдающимся человеком. Что ж, это правда. Практически всё, что он делал, было выдающимся, хотя немногое - в лучшую сторону. Пасифика читает заготовленную речь, монотонно, заунывно, но в данной ситуации это к месту. В самом конце, после перечисления основных жизненных вех и достижений её отца, нужно добавить что-то от себя, то, что шло бы от души, искренние чувства и переживания. Но она по-прежнему ничего не ощущает. В горле стоит ком, потому что все смотрят на неё, особенно мать, и Пасифика не может её подвести. Об умерших говорят только хорошее. - Любой, кто знал моего папу, мог бы сказать, что он делал всё для своей семьи. И он был настоящим Нортвестом, пусть это не всегда комплимент, - наконец находит она нужные слова. Некоторые гости переглядываются, изумлённые таким странным окончанием, но никто ничего не говорит. Дальнейшие похороны проходят для Пасифики как в тумане - кладбище, отпевание, поминки - она на ногах последние дни, но вечером, лёжа в полутёмной спальне, она вдруг чувствует, как по щеке катится слеза. Что теперь с ними будет? Ни мать, ни сама Пасифика не смогут управлять делами, которые вёл Престон, а его помощники больше похожи на хищных гиен - если они растащат всё себе, Нортвесты - те, что ещё живы - останутся ни с чем. И тогда она действительно плачет: то ли от жалости к себе, то ли всё-таки печаль пробудилась, но Пасифика плачет, всхлипывая, и слёз так много, будто она копила их долгие годы. Это действительно не похоже на потерю щенка или рыбки, ей кажется, что теперь она потеряла всё. На утро у неё красные глаза, а вот зато Присцилла сидит на веранде как ни в чём не бывало, на правах вдовы принимая письменные и телефонные соболезнования и мешая ложечкой чай - чашка из нового сервиза. - Пасифика, - говорит мать дочери, и её тон совершенно обыденный, словно она сейчас скажет ей пойти переодеться или пригласить к столу отца. - Ты понимаешь, что сейчас мы не в том положении, что раньше, - она же убивалась горючими слезами ещё вчера, откуда такая перемена?! - и без... Престона, - хорошо, она запнулась, - мы не сможем продержаться на должном уровне долгое время. Поэтому... Пасифика сжимает край скатерти в руках - дурацкая детская привычка. - ...Ты должна выйти замуж. Ложечка стукает о край чашки, где-то жужжит пчела, сильно пахнет кофе и розами, а глаз матери Пасифика не видит из-за вуали. - Твой отец знал, что однажды это случится, он договорился с несколькими... влиятельными людьми, у которых есть сыновья, способные вести бизнес, и, разумеется, они не против. Сейчас все сочувствуют нам, и совершить сделку будет проще. Удивительно, но плакать ей не хочется. Хочется вскочить и... ударить? Убежать? - А теперь иди, приведи себя в порядок, не хочется спешить с таким делом, но тут каждая минута на счету. К нам заглянут гости позже вечером. И не надевай розовое: оно тебя полнит. Любые возражения, конечно, не принимаются. Пасифика встаёт из-за стола, кивая, возвращается в дом, и на самом пороге в комнату оборачивается. - Ты правда его любила? Зачем ей так важно знать ответ на этот вопрос? Она уверена, что брак её родителей был династическим, по расчёту, точно таким же, в какой теперь предстоит вступить ей. Может статься, мать подбодрит её, утешит? Скажет, что всё не так плохо? Что жить можно, даже так. Присцилла поворачивает к ней голову, поднимает вуаль, и Пасифика невольно вздрагивает: ни тени страдания на свежем (для её возраста) лице, но несколько седых прядей выбиваются из-под шляпки. - А ты? - в свою очередь спрашивает она. Это странно, но злость вдруг проходит, а пропасть, всегда разделявшая их с матерью, вдруг будто сужается. И в какой-то степени так лучше.