Когда разрушится этот мир, или карточный домик

Вот уже который день Шинобу тошнило от одной только мысли о возвращении домой. То, чего он добился таким трудом, разрывая себе душу и выжимая все силы, было разрушено всего за две недели, причем его собственной сестрой. Он кричал, просил, требовал, обвинял, угрожал - одним словом, терроризировал Мияги, но не смог заставить его вычеркнуть эту женщину из его жизни. Эту женщину... Да, перед лицом Шинобу любой человек с заинтересованным взглядом становился его врагом. Но он никогда бы не подумал. что сестра будет поступать...как он. Так же настойчиво, день за днем все больше втравливаясь в жизнь Мияги. Невозможно, уму непостижимо. Сам же Мияги говорил с ней об этом, но результат был нулевым. Отчаявшись, Шинобу устроил сестре настоящий скандал, когда заметил ее машину у ворот университета. Она действовала более умело, чем когда-то Шинобу: она навязывала себя не открыто, хорошо готовила и...черт знает еще чего умела. После еженощных разбирательств занятия в университете казались парню полным издевательством. Но он старался, чтобы успеваемость не упала, тем более перед экзаменами. Делать это удавалось без труда, тем более, что сейчас он почти ни с кем не общался - он стал слишком раздражительным. Единственное, что немного радовало парня: та груда материала, которую он насобирал по Басе, приобрела не только форму, но и смысл. Он...начал понимать поэта. Это хорошо или плохо? Переживания по поводу одиночества, сквозящие в строках Басе, стали обретать для студента более широкое значение: он словно читал душой, своим сердцем. Что же получается, нужно быть одиноким, чтобы понять средневекового поэта? Неудивительно, что Мияги в нем асс. Лишь пережив многое в жизни, начинаешь понимать истинный смысл строк. Да, а Басе знал, о чем писал. Удивительная штука - его поэзия! Завтра у них семинар - и он готов. И все таки...все таки этот Мияги порядочная скотина! Неужели он не может открыто сделать что-то не по-джентльменски?! Будь он на его месте, он бы за шиворот выволок того, кто мешает их счастью, никого бы не пустил, и от себя не отпустил бы любимого! Бесит! Какой смысл ходить так кругами: кого-то терпеть, что-то ждать, нерешительно намекать, бросать взгляды утайкой? Неудивительно, что из всех Рисако выбрала его: он такой...он такой один. Черт! Какие мысли в голову полезли: плюнуть на все и, бросившись ему на шею, прошептать, что ради него он готов на все, даже терпеть присутствие бывшей жены. Вытирая с глаз выступившие слезы и тряхнув головой, Шинобу вышел из лифта. Еще бы чуток доплестись до кровати. - Вернулся, наконец. Шинобу, моргнув, уставился на Мияги, поджидавшего его в коридоре. Первые слова за, прошедшие в полном молчании, несколько дней. - Прекрати возвращаться так поздно. На улицах небезопасно. - Ты мне не отец, - холодно отрезал юноша, отворачиваясь, - Чего тебе? Ждешь меня, чтобы сказать, что сегодня останешься на ночь у себя? - Да. "Ну, вот и все. Если они будут вместе, то я проиграю окончательно. Но я не могу сдаться просто так..." Шинобу повернулся и вломился в квартиру Мияги. Сейчас он ей все выскажет, да и ему тоже. - Знаешь, кто ты после этого?! - он влетел в пустую гостиную, - Р-рисако, ты где?! - Она ушла, - Мияги зашел за ним следом. - Куда? - Вернулась к родителям. - Что? - парню показалось, что легкие сжались до размера двух кулачков, чтобы потом сразу впустить в себя полную грудь воздуха, - Но почему так вдруг? - А ты не рад? - шутливо поинтересовался Мияги. - Совсем сдурел? - Шинобу зачем-то уставился себе под ноги, - Но как же так? В голове крутились сплошные вопросы. Парень стоял столбом и огромными глазами смотрел на мужчину, надеясь, что тот разрешит все его тревоги. Мияги подошел к парню и подцепил пальцем его подбородок. В глазах плескались слезы, но выхода им Шинобу не давал. - Мия...ги, - выдавил он из себя. Тот приобнял его за плечи, вдохнув родной аромат волос. - Ну что, больше не будешь кричать и ругаться? Шинобу уткнулся в складки рубашки. - Расскажи мне. - Ничего особенного не произошло, просто...повел себя не совсем по-джентльменски. Так годится? - профессор гладил своего парнишку по голове. - Нет, - глухо ответил тот. - Я серьезно. Я более, чем доходчиво объяснил Рисако, что ее присутствие здесь просто невозможно. - Скажи мне правду, - прошептал Шинобу. Немного помолчав, Мияги озвучил то, в чем его любовник был почти уже уверен. - Я рассказал Рисако о нас. Все. - Все? - Что бы не было лишних вопросов и недопониманий. - И что она сказала? - Думаю, она еще должна осмыслить эту информацию, чтобы быть способной что-то сказать. Но самое главное - она поняла, что люблю я не ее. - Она разозлилась от твоей ненависти к ней? - Нет, Шинобу, я не ненавижу ее. Мне она вообще безразлична. Равнодушие хуже ненависти, потому что оно не оставляет никаких чувств или даже эмоций. - Теперь ты понял, что нельзя таким, как она, протягивать руку помощи - они тебя всего сцапают! - Да уж, не думал, что такая посредственная личность, как я, будет на расхват. - Заткнись! - Но меня уже сцапали полностью. Да, мой милый юный Отелло? - Мияги ладонями обхватил лицо парня. Тот молча смотрел на него, отказываясь верить своему счастью, а потом слегка потерся щекой о его руку. - Черт..., - сквозь зубы выдохнул Мияги перед обжигающим поцелуем. Он прижал несопротивляющегося Шинобу к своему изголодавшемуся телу. - Я так соскучился, - между поцелуями прошептал он, прожигая парня взглядом. Тот обвил его руками. Мияги словно сорвался. Пригвоздив Шинобу к стене, он опустился на колени, нетерпеливые руки потянулись к его ремню. Через несколько минут головокружительной ласки колени юноши подогнулись, и он, словно созревший плод, упал в руки мужчины. Тот отнес его в свою спальню, они быстро освободились от одежды и продолжили жаркие, ошеломляющие по своей откровенности ласки. Не было места скромности, стеснению или тревоге. Сам Шинобу жадно целовал Мияги, распаляя его еще больше и быстрее подводя дело к развязке. Лишь почувствовав жаркую тесноту тела своего любимого, Мияги, словно, немного успокоился. А затем взял его со всей страстью, на которую был способен. Сначала страстно, потом нежно и медленно, в разных позах, за прошедшую ночь они не раз уносились куда-то очень высоко. Пресловутое седьмое небо было слишком низко и мало, чтобы принять на свои облака те чувства и дикую негу, которые эти двое испытали в темноте ночи.