Я тебе безудержно рад

он совсем на других был не похож, он владел искусством калечить он втыкал меж ее ребер нож и при этом целовал ее плечи.

Он снова сидел в той самой забегаловке, сутулясь и опираясь локтями о стол, не задумываясь о том, что скажут о нём присутствующие. Откровенно говоря, Драко вообще не помнил, когда последний раз ему были важны окружающие его люди и их никому не нужные мнения. После каждого задания он приходил сюда, сам того не понимая, зачем. То ли заливать горе за родственников убитых, которые только утром, по чистой случайности, обнаружат тела своих близких, то ли это просто вошло в дурную привычку, от которой он рад бы избавиться, да не может. Убивать больше не приносило удовольствия, лишь секундное облегчение и хроническую усталость. Теперь это было даже не развлечение, а что-то вроде обязанности, которая была обузой на плечах. После каждой поднятой на жертву палочки и произношения непростительного наступало опустошение. Сквозная дыра где-то в области груди, которая каждый раз давала о себе знать тупой болью. Всё это было либо плодом его больного воображения, либо непрошеной совестью. Драко, конечно, хочется, чтобы воображение. Ему до одури жаль себя. Блядство. Никакой жалости. Просто никакой жалости. Перед ним, создавая слишком много шума, из-за очередного пустяка ссорилась пара. Он был уверен. Он знал это. Девушка с волосами цвета горячего шоколада и неприятными чертами лица, не переставая размахивать руками, пыталась что-то донести до своего спутника. Возможно, ей не понравился кофе, который варят здесь просто отвратительно, подавая уже холодным, либо он просто забыл в очередной раз сказать, как сильно любит её. Женщины слишком глупы и однообразны. Сколько для них не делай, им всегда будет мало. Женщинам нужны пустые, лживые звуки, гарантия на то, что, проснувшись утром, они не останутся одни. Женщины наивны, подари им несколько фальшивых улыбок, пару признаний и они твои. Драко не может видеть эмоций мужчины, так как тот сидит к нему спиной, но он точно знает, что тому начхать. Он мог бы отравить свою спутницу, проломить голову, или скинуть с балкона. Есть просто масса способов покончить со своей, черт бы её побрал, проблемой. Малфой не стал бы долго ждать, сделав это сегодня вечером. Он закрывает глаза так сильно, что перед ним начинают плясать белые пятна. Темнота. Тошнота. Драко снова вспоминает её: они сидят на кухне. Его кухне. Мэри большими глотками глотает вино из хрустального бокала, не обращая внимания на Малфоя и его запреты. Им давно уже наплевать друг на друга. А она слишком устала: некогда безупречная прическа растрепана, и теперь из неё выбиваются светлые пряди, влажные от слёз щеки, перепачканное вином платье, пересохшие губы и дрожащие руки, сильно сжимающие бокал. Ему кажется, что сдавив хрустальную ножку ещё сильнее, бокал раскрошится, а осколки изрежут её ладонь. Теперь она будет проклинать стекло. — Я устала, просто больше так не могу. Я нуждаюсь в тепле: я не снег и не труп, — словами в лоб, заставляя Драко едва заметно вздрогнуть. Он молчит ей на зло, но охота кричать. А она допивает бокал и наливает ещё, продолжая отчаянно всхлипывать. Драко ощущает мимолётную злость и секундную боль. Хочется закрыть глаза, а лучше умереть. Просто так. Перестать дышать. Ему не жаль её. Просто-блядь-начхать. Он желает, чтобы она исчезла. Просто ушла. Просто выбросилась из окна. — Ты холоден, хмур. Не можешь согреть, — а она всё бубнит, роняя слова с губ. У Драко уже рождается навязчивая идея о том, что он с лёгкостью может поджечь её платье, наблюдая, как его любовницу пожирает пламя огня. — Ненавижу тебя, презираю тебя. — Солидарен с тобой, — спокойно произносит парень и, забрав бутылку с вином, покидает кухню, оставляя девушку. Драко засовывает руку в карман пиджака, извлекая оттуда заколку. Самую обычную, усыпанную мелкими камешками заколку. Не из драгоценного металла, с искусственными камнями, купленную в каком-нибудь дешевом магазине. Ту самую, на которую наткнулась Грейнджер. Он видел, как резко она изменилась в лице, как мастерски она пыталась скрыть это. Лживая дрянь. Малфой всегда носил эту заколку с собой, словно воспоминание. Этот женский аксессуар он забрал в день убийства девушки, просто бесцеремонно сорвал с окровавленных волос. Сейчас это единственное, что осталось от неё. До боли сжимает заколку в кулаке, надавливая острыми выступами на порез на пальце. Из него начинает сочиться сукровица.

***

— Ох, Драко, дорогой, — Пэнси кинулась ему на шею, мягко целуя в щеку. С Паркинсон они не виделись с начала войны. По счастливой случайности её семье удалось ускользнуть во Францию, её отец избежал наказания, начав жизнь с чистого листа, а мать, после нескольких месяцев жизни в Марселе, скончалась, оставляя дочь и мужа в глубоком трауре на оставшиеся годы. Говорят, что всему виной средиземноморский климат, который погубил аристократку. Сейчас давняя подруга была словно снегом в начале августа. За два года Драко вспоминал о ней лишь несколько раз. Просто сравнивал с ней каждую из своих пассий. Просто их дружба со временем переросла в нечто большее. Он вспоминал её до того, пока не появилась Мэри. Пэнси была как всегда безупречно красива: тёмные волосы, выразительные глаза, широкие бедра, острый подбородок и худые руки, которые на данный момент покоились на его шее. Но сейчас Малфоя тошнило от одного аромата её духов. Сейчас он просто ненавидел её, открыто презирая и испытывая отвращение не только к девушке, но и к её отцу. Ненависть оставить на потом. А сейчас руки Драко просто обхватывают талию Паркинсон, сильнее прижимая девушку к своему телу. Непроизвольно. По инерции. По старой привычке. Хочется оттолкнуть, послать к чертям. Не позволять касаться себя. — Я скучала, — слова больно бьют по вискам, эхом проносятся по комнате ещё несколько раз. Скучала. Она произносит это так непринужденно, словно два года назад не сбежала со своей дрянной семейкой во Францию, как последняя сука, словно отсутствовала несколько дней. Словно действительно скучала. Но как не ему знать правды? На несколько секунд он представляет на месте Паркинсон Грейнджер. На несколько секунд ему кажется, что это она так сильно вцепилась пальцами в его рубашку, что это Гермиона, склоняя голову вперёд, прижимается губами к плечу Драко, оставляя на белой ткани след от красной помады. Рождается желание дать себе пощечину. А лучше хлестать себя по лицу до того, пока не вернется здравый смысл. Паркинсон, отрывая губы от мужского плеча, тянется к холодным губам Драко, но он резко уклоняется, не давая девушке коснуться желанного. Малфой знает, что следует после поцелуя. Синяки. Кровоподтеки. У него слишком давно никого не было, а сейчас даже самое невинное прикосновение даёт о себе знать в области паха. Драко скидывает руки девушки со своих плеч, не скрывая раздражения и ноток отвращения. Пэнси впервые становится не по себе. — Зачем ты приехала? — его холодный тон заставляет Паркинсон поежиться и отстранится. — У отца появились важные дела. Он настоял на встрече с тобой. — Твой отец, наверное, самоубийца, раз решил спустя два года всунуть свой нос туда, куда его не просят? Приехать туда, где его не ждут? — Почему ты такой? Почему ты стал таким? — она снова приближается к нему. Слишком-твою-мать-близко. — Какой? — он выгибает бровь, — каким я стал, Паркинсон? — ледяной смешок ей в лицо. Растерянность. Обида. Злость. Просто вихрь эмоций. Она поджимает губы. Слов больше нет, они утонули в обиде. Они растворились в ней, словно в кислоте. Растворились и чувства. Осталась пустота. Белая, вязкая, душная, \или удушливая? \ пустота. Словно она ослепла, но вместо тьмы её посетил вечный свет. Он выедает глаза, от этого хочется кричать. Паркинсон кричит, но он слишком глух, чтобы услышать. — Жестокий, — почти тихо, — ты стал слишком жестоким, — почти не слышно. Слишком громко. Слова девушки звучат слишком громко; больно бьют по слуху, сознанию. Он несколько секунд просто смотрит на Паркинсон, пытаясь уловить в её глазах правду. И самое ужасное то, что он видит её. Правда смотрит ему в глаза: гордо и откровенно, без стеснения и сомнений. Единственная правда: боль. А потом он ушёл. Бросил. Просто подхватил пиджак со спинки кресла. Просто покинул комнату. «Просто» — с ним всё становится слишком. Слишком просто.

***

Гермиона сидела в пабе. Одна. Совершенно одна за барной стойкой. В руках у неё покоилась белая фарфоровая чашка, в таких здесь подавали либо чай, — чёрный, терпкий чай, либо обжигающий, горький кофе. Без сахара. Сахаром для каждого служила беседа. Этот паб был не только заведением, где можно вкусно поесть или выпить крепкого, это, прежде всего место встречи друзей и знакомых, уголок уюта, сюда никто не приходил один. Можешь привести с собой возлюбленную, супругу, друзей, просто незнакомого человека. Лучше незнакомого человека. Только не один. Но Грейнджер и здесь выделилась: находилась в своем гордом одиночестве, а рядом, раскидываясь слюнями, не унимаясь болтать, сидели мысли. Эти ужасные существа, которые ходят за тобой по пятам, куда бы ты ни пошел, — они всегда будут с тобой. Стоило ему войти в помещение, Драко сразу же заметил её. На ней фиалковое платье чуть выше колена, застёгнутое под самое горло, никаких откровенных декольте, ничего броского. Слишком обычное, такое чаще всего надевают на встречу с самыми скучными людьми. Это платье полностью соответствует Грейнджер. Нога закинута на ногу, глаза прикрыты, и на долю секунды ему кажется, что она счастлива. Кажется. — Знаешь, Грейнджер, если бы я не знал тебя, подумал, что ты преследуешь меня, — сарказмом в затылок, заставляя девушку вздрогнуть, почти залить платье кофе. От его голоса ей снова трудно дышать. — Катись, — почти грубо, — к черту, ладно? — слишком грубо. Он лишь усмехается, Гермиона не видит его лица, но точно знает. Она последний раз отпивает из чашки. Злость снова бьет под дых, сдавливает лёгкие, ей уже хочется уйти. Драко обходит Грейнджер и садится напротив, а Гермиона ставит чашку с почти остывшим кофе на до блеска начищенную стойку. — Здесь варят просто замечательный кофе, не так ли? — он бесцеремонно берёт чашку и подносит к губам, отпивая с того места, где только что были губы девушки. Слишком интимный жест. Просто она так считает. Просто это уже личное. — Отвратительный, — откровенная ложь. «Лжет ведь» проносится в голове, и он заказывает крепкое. Слишком крепкое, чтобы скрасить минуты напряженного молчания, которые слишком часто возникают между ними. Гермиона поднимает голову, скучным взглядом пробегаясь по потолку, делая вид, что ей это интересно. Но ей просто всё равно. До предела «слишком». То ли от скуки, то ли от раздражения Драко начинает выстукивать костяшками пальцев по деревянной поверхности. Мужчина, обслуживающий посетителей, мастерски пытается сделать вид, что ничего не слышит. У Грейнджер появляется желание ударить его по руке. Такое сильное, что приходится сдерживать себя. — Знаешь, в чем заключается вся мерзость наших встреч? — он резко хлопает ладонью по стойке, заставляя некоторых присутствующих обратить на них внимание. Гермиона, поворачиваясь к Малфою всем корпусом, нечаянно касается коленкой его ноги, заставляя того нервно сглотнуть. Готовый кончить от одного прикосновения, он хочет повторить его. Невзначай. Вскользь. Просто, блять, коснись меня ещё раз. — То, что эти идиоты считают нас парой, — слишком желчно, она даже чувствует эту горечь у себя во рту. Драко задевает её женское самолюбие, словно наотмашь несколько раз бьёт по лицу. Она задыхается собственным же вдохом. От каждого его слова внутри нарастает пустота. С таким человеком не пьют чай и даже кофе, а горячий шоколад и вовсе нужно поставить под запрет. С такими невозможно беседовать, особенно на душевные темы, особенно откровенно. С ним разочаруешься во всем. — Мерзость не в том, что они считают, — чуть склоняясь вперёд, чувствуя сквозь плотную материю платья его горячее дыхание, — мерзость в том, что они верят, — как выстрел. Драко подается вперёд, ещё ближе к её лицу. Глаза в глаза. В тишине, повисшей между ними, можно расслышать его рваное дыхание. От Драко Малфоя веет ромом и… смертью? Смерть пахнет горечью, липким страхом. А он молча протягивает ей руку. Непроизвольно до предела «хватит». Гермиона несколько секунд мешкается, а после вкладывает свою руку в его ладонь, Драко сразу же сжимает её пальцами. Сжимает до меры «больно». С Грейнджер как на минном поле, с ним она ходит по битому стеклу. Вдох — его. Выдох — её. Они опять играют любимых.