Другие

      Я знаю, что проблемы с чтением у меня всегда были. По крайней мере, всегда, пока я себя помню, а помню я себя всего лишь три года. Дальше – пустота. Проблемы с чтением, однако, не мешают мне знать буквы и спокойно писать, но проблема в том, что я не могу прочесть уже написанное. Буквы, выведенные моей рукой, тоже не любят сидеть на месте. Никакие буквы в этом доме не любят стоять спокойно, им обязательно надо разбегаться, исчезать и дробиться. Как в таких условиях можно что-нибудь прочитать? Единственные слова, которые не разбегаются, будучи даже написаны на бумаге – шесть слов из списка. Если вам так интересно знать, то я скажу, какой в них смысл – эти вещи, собранные вместе, позволят понять Покровителей и их мир, не становясь ими. Я хочу быть собой, но и вникнуть в суть происходящих вокруг вещей мне тоже хочется. Думаю, нам всем этого хочется. До списка были лишь два варианта – остаться собой, но так и не вникнуть в суть, или стать Покровителями. Когда хочется всего и сразу – это не может пройти незаметно. Не знаю, кто посылает Знаки и Предупреждения, не знаю, кто написал список и продиктовал правила игры. Однако мне известно, что случится в итоге – получишь все и сразу. Как хотел. Но для этого надо приложить усилия, поскольку бесплатный сыр бывает только в мышеловке, а настолько ценный приз может и вовсе стоить парочки жизней.       Постоянно думаю о том, действительно ли стоит. Не окажется ли потом, если я потеряю Грома, или Визг, или Рыбку, или Графа, или Краба, или Тень, что вся ценность этого приза превратиться в ничто. Действительно ли нужно рисковать ради всего и сразу? Почему бы не довольствоваться тем, что уже есть? Если бы мы могли… Предупреждения будут поступать раз за разом, пока, наконец, какое-нибудь из них не убьет нас всех. Можно сказать, мы получили шанс, от которого нельзя отказаться. Это замкнутый круг, и, увы, с этим ничего не поделаешь.       Я лежу на кровати в нашей комнате. Передо мной раскрытая книга, подобранная на плавучей сцене. Она взбухла от сырости – ей пришлось долгое время провести в тайнике в скалах у моря, пока мне не удалось ее оттуда забрать, – обложка потрескалась и после просушки стала какой-то хрупкой. Страницы пожелтели, некоторые прилипли друг к другу. У меня в руках ручка, но я так и не написал ни слова. Потому что какой смысл вести дневник или какие-нибудь записи, если ты все равно не сможешь это прочесть?       Комната у нас небольшая. Крошечная, если сравнивать с комнатами третьего этажа. Она обклеена когда-то синими с золотистым узором обоями, но теперь они выцвели (как, если солнце – редкое здесь явление?) и посерели оттого, что их никто уже очень давно не переклеивал, они отслаиваются от стены, особенно сверху, у самого потолка, на углах, и снизу, у самого пола. Потолок белен и весь в трещинах, посередине висит люстра, она стеклянная и как будто распластанная по потолку. Иногда мне кажется, что она похожа на птицу. Свет от нее довольно скудный, потому что лампу давно стоит помыть, а то и вовсе заменить. Она мне нравится – ее свет не слепит глаза, как яркие белые лампы в коридорах второго и первого этажа. В комнате помещаются две двухъярусные кровати, одна обычная у двери, две тумбочки и шкаф. У стены рядом с дверью стоят два стула и стол, но больше нет ничего. Иногда после уборки комната кажется мне чужой и слишком пустой, несмотря на то, что для своих малых размеров она вмещает слишком много мебели. И людей. Мы живем тут впятером – я, Граф, если не лежит в больнице, Гром, если не сидит в изоляторе, Краб и Тень, если не шляется ночами по коридорам, но теперь не шляется – теперь в доме слишком много Покровителей. Они не любят, когда кто-нибудь ночью не спит. Комната Визг, Рыбки и Жабы находится через стенку, в которую достаточно постучать, чтобы они услышали.       Еще у нас в комнате есть окно – оно как раз-таки слишком большое для такой маленькой комнаты. Оно постоянно звенит, потому что ветер толкается в створки, они скрипят, стекло дребезжит. К этому очень легко привыкнуть. Сложнее привыкнуть к колыханию занавески, поэтому ее тут уже давно нет.       Когда я уже начинаю думать, не использовать ли мне эту книгу как альбом для рисунков (но я не умею рисовать), дверь комнаты, скрипя, открывается, и входит Тень. По его лицу сложно что-либо прочесть, поскольку Тень всегда слишком задумчив и тих, но когда видно даже на его лице тревогу, то понимаешь, что произошло что-то действительно странное. Я сажусь, удивленно глядя на Тень, который застыл посреди комнаты, у Графа даже кончается приступ кашля, а Гром с силой стучит в стенку, призывая Рыбку, Визг и Жабу прийти сюда.       Когда в комнате собираются все, но никто еще не произносит ни слова, Тень вздыхает и сокрушенно говорит:       — Что-то случилось с тишиной.       Чтобы понять это, надо проверить, провести эксперимент, поэтому мы все замираем и молчим. Чтобы услышать тишину, надо молчать и не двигаться, надо забыть, где ты находишься, и тогда звуки с улицы и звуки с третьего этажа тоже уйдут на второй план. Это сделать легче, чем вы можете подумать, надо только захотеть. Стоит полная тишина, но мне становится ясно, что с ней действительно что-то не так, когда в ее ничто примешивается какой-то шум. Еле слышный, практически незаметный, словно чье-то дыхание. Нет, это шепот. Затаив дыхание и боясь вздохнуть, чтобы не спугнуть шум в тишине, мы слушаем, но он слишком тихий, чтобы хоть что–то разобрать, даже у Тени это не получается. Постепенно слышатся шумные вздохи тех, кто больше не может задерживать дыхание, я тоже позволяю воздуху обжечь мои легкие, а потом поворачиваюсь к Тени и тихо спрашиваю:       — Это З-знак?       — Или Предупреждение, — говорит Краб.       Может быть, и Предупреждение, порой их сложно отличить друг от друга. До тех пор, пока тебя не пытаются утопить в умывалке или придавить потолком. Только Предупреждения могут нести реальную угрозу, поэтому я склоняюсь к мысли, что это был всего лишь Знак. Уже второй на этой неделе. Я вспоминаю строчки стихотворения, они на удивление легко закрепились в моей памяти. Этот шум в тишине должен иметь какое-то отношение к ним. Проблема в том, что Знаки слишком туманны и непонятны. Пока не поступит Предупреждения, мы понятия не будем иметь, что за Поиск будет на этот раз.       Я возвращаюсь к книге и пишу на первой странице слова, которые, я уверен, я всегда смогу прочесть.       Часы       Старинные серебряные часы на цепочке (но цепочки уже нет), с разбитым циферблатом и отсутствующими стрелками. Первая вещь, которую мы нашли. Сейчас она надежно спрятана.       Ручка.       Не простая, а заполненная кровавыми чернилами, и добывать ее пришлось вовсе не на столе Учительницы с ее львами, и даже не в кабинете Главного. Чернила внутри ярко-красные и пахнут железом.       Ключ.       Маленький ключик из бронзы, подходящий под замок пианино.       Крючок.       Как-то мне пришлось напороться на один, совершенно случайно. Это было два года назад, когда наши поиски еще даже не начались, когда мы даже не подозревали о том, что существует список, когда в моей жизни был только Гром, но не было остальных – ни Тени, ни Краба, ни Рыбки… Когда я еще не мог смириться с браслетом на руке, когда я еще не знал, какие опасности таит в себе сарай. Я уже не помню причин, заставивших меня туда войти и закрыть за собой ворота. Лодки там не было. Было тихо и темно, пахло плесенью и морской солью, меня охватило какое-то чувство, заставляющее руки и ноги дрожать. Я вытянул руку и нащупал на стене нечто продолговатое, а потом что–то меня укололо. Я не мог вытащить крючок, потому что чем сильнее я дергал ржавую сталь, тем сильнее она вгрызалась в плоть и делала еще больнее. Спотыкающегося и бредущего по двору дома с вытянутой окровавленной рукой меня нашли Покровители. Они вытащили крючок и запретили мне ходить в сарай. Да я бы и сам не стал.       Я ложусь лицом на книгу и чувствую ее запах – запах моря и рыбы.

* * *

      Теперь шум в тишине такой отчетливый, что даже не надо прислушиваться, чтобы его услышать. Теперь он звучит всегда, но слова, которые я слышу, я не понимаю. Это не язык Покровителей, он гораздо красивее и мелодичнее, но это и не язык, который понимаю я. Может быть, это даже не слова, а просто какие-то звуки. Белиберда. И этот шум сводит с ума, он не дает спать и не дает расслабиться ни на секунду, я чувствую себя таким усталым и разбитым, что мне хочется сделать что угодно, лишь бы не слышать этот звук. Этот шум в тишине, которому уже даже тишина не нужна. Краб ходит, как лунатик, накаченный снотворным, которое может и подействовать, и не подействовать. Он уже засыпал прямо на ходу и просыпался среди ночи.       Тени хуже всего – он любит тишину, а теперь ее нет. Визг срывается на истерики, и можно только радоваться, что Покровители пока не принимают к этому каких-нибудь мер. Мне больше жалко маленькую Рыбку, похудевшую еще больше. И только Жаба еще держится. И я. Может быть. Не знаю. Друг Мой не понимает причин – он слишком Покровитель, чтобы слышать шум в тишине. Он думает, я пью «валюту», он чуть не ударил меня однажды, когда не поверил, что это не так. Он не слышит шума, но он тоже стал каким-то нервным. Надо, наконец, понять, что же это за Знак, чтобы все кончилось. Это все еще Знаки, каждый момент я ожидаю Предупреждения.       Урок в классе. Учительница выходит раздраженная, ей не нравится, что мы не слушаем. Знала бы она, как много мы слышим, что на ее голос в наших ушах уже не остается места. Она пошла к Главному, он скоро сюда придет и, может быть, нас всех отправят в больницу. Они думают, это их эксперименты не получаются, не будь мы первой группой, нас бы давно отправили на третий этаж правого коридора.       Я сижу, прислонив лоб к холодному стеклу окна, с закрытыми глазами. Непонятные слова шуршат у меня в голове. Когда закрываешь глаза, они звучат громче. Все мои попытки разобрать хоть что-то тщетны. Тень утверждает, что есть в этом звучании что–то понятное, но мне не дано даже этого разобрать, хотя, может быть, это только опять то самое «никогда не виденное». Покровители объясняли, что есть несколько состояний, когда я не понимаю, что уже было, а чего еще не было. Не верю я в эти их предположения, я точно знаю, что мне знакомо, а что происходит впервые. Возможно, Тени и правда есть, что понимать в этом шепоте, ведь он слишком много и долго слушал тишину, в отличии от меня. И в отличии от меня, слышал гораздо больше.       — Вы тоже чувствуете? — спрашивает Тень, встрепенувшись. Он сидит впереди слева и настороженно оглядывается.       — Что? — спрашивает Краб.       — О чем ты го… — и Визг замолкает на середине фразы, потому что внезапно становится ясно, что имеет в виду Тень. Шепот, звучащий то ли везде, то ли только в моей голове, внезапно становится громче, но не разборчивее. Непонятные слова звучат с нарастающим темпом, становятся все громче и все выше, и мне уже не кажется, что этот язык не похож на язык Покровителей. А может быть, это шепот сменился, может быть, невидимый оратор вдруг решил перейти с одного языка на другой?       Шум уже так силен, что просто невыносимо его слышать, он настолько громок, что мне становится больно, я стараюсь зажать уши ладонями, но это совершенно не помогает. Я вижу, как беззвучно открывает рот Рыбка, но за всем этим шумом совершенно не слышу ее крика, она, как и все остальные, пытается зажать уши руками, и из-под ее пальцев я вижу тоненькие дорожки крови, стекающие по ее шее. Я знаю, что заглядываюсь всего лишь на одно мгновение, ведь только на такой отрезок времени я могу забыть обо всем – о шуме, о боли, о том, что это определенно Предупреждение, и мы сейчас поймем смысл этого Поиска. Именно в это мгновение шум решает сделаться настолько невыносимым, что стекло за моей спиной с оглушительным треском лопается наружу, меня осыпает осколками, большая их часть улетает на улицу вместе с моим стулом, с которого я сваливаюсь, почему он и отъезжает по инерции в проем. После этого уже нет никакого шума, он прекращается, словно кто-то резко выключает звук.       Я нахожу себя лежащим в мелком, но, слава богу, небольшом крошеве осколков, скрючившегося и поджавшего колени к подбородку. Когда я, наконец, понимаю, что все кончилось, я поднимаю голову и открываю глаза. Стекло лопнуло не все – ближе к стенам оно осталось невредимым, но в середине, между деревянными рамами, зияет огромная дыра. Я отползаю туда, где сидят остальные, оглохшие, испуганные, но невредимые, совершенно не замечая, что порезался. Гром ловит меня одной рукой и притягивает ближе, похлопывая по плечам, словно говоря, что рад мне. Я тоже рад ему.       — Это шум, — говорит Жаба, прижимая к себе дрожащую Рыбку, продолжающую закрывать уши руками. Кровь размазалась по шее, и оказалось, что ее совсем не много.       — Не-е-ет, – протягивает Тень, качая головой. — Это не шум, это слова.       В этот момент распахивается дверь, и вбегают Покровители, Наш Главный и Учительница. Застывают на пороге.

* * *

      Они думают, что это я разбил стекло – вышиб его стулом, который они нашли под окном. Я пытался им объяснить, что все на самом деле не так, но меня не стали слушать, после больницы я попадаю сразу в изолятор, и мне становится жутко. Потому что там всегда тихо, а в тишине уже нельзя найти ни спасения, ни утешения, ничего. Но ни Знаков, ни Предупреждений больше нет, хотя это не значит, что не будет Поиска. Совсем скоро (а из изолятора меня выпускают через два дня) мы должны отправиться в путь. Все теперь предельно ясно и понятно – если причиной знаков был вовсе не шум, а слова – а Тень не может ошибаться в этом деле, – то нет сомнений, что комната, где словам самое место – это класс Учительницы. Проблема в том, что класс находится на первом этаже, и спуститься туда теперь нет никакой возможности. Вот тут-то и пригождается ключ от пожарной лестницы, выменянный на «валюту».       — Замки-то везде одинаковые на лестницах, — говорит Гром, когда я показываю ему ключ, о котором я совершенно забыл и вспомнил только тогда, когда в нем действительно возникла надобность. Мне становится жутко из-за того, что он так в открытую лежал в тумбочке, при том, что Покровители могли устроить проверку в любой момент и в любой момент могли его найти, и тогда-то сложно было бы как-то отвертеться.       Краб предлагает провести следственный эксперимент и спуститься по пожарной лестнице днем, чтобы проверить, что ключ действительно подходит ко всем замкам – что на четвертом этаже, что на первом, но почти никто с ним не согласен. Покровители могут заметить. Ночью же их бдительность становится гораздо хуже, что может облегчить нам задачу.       С лестницей может ничего не выйти, мы знаем, но еще мы знаем, что не получиться тоже не может – я не помню ни раза, когда нам не удавалось добраться до места Поиска. Что потом – уже реальная опасность, но до этого всегда все получалось. Решено ждать ночи, и мы ждем.       Ровно в десять обход, проверка – все ли в своих кроватях и не шляются ли по дому без присмотра. Когда Покровитель оглядывает комнату, высматривая, все ли мы лежим в своих кроватях, я натягиваю одеяло до самого подбородка, чтобы он не заметил, что я полностью одет для похода. Он выключает свет, желает нам спокойной ночи и уходит, в коридоре слышен голос Покровительницы, заглянувшей в соседнюю комнату. Вскоре их шаги скрываются в другом коридоре, и становится темно и тихо. Минут пять никто не шевелится, и мне начинает казаться, что даже не дышит, потом я слышу, как Тень встает с кровати и подкрадывается к лампе. Вспыхивает свет, и я вздыхаю с облегчением, откидывая одеяло.       Гром выглядывает в коридор, где горят тусклые лампы. Их выключат ровно в полночь, после второй проверки. Гром настаивает, что идти надо сейчас, но я говорю, что надо подождать полуночи, потому что потом обходов уже не будет вплоть до самого утра. Гром не согласен, он не хочет ходить в темноте, но ничего не поделаешь, со мной соглашаются все, и ему приходится отступить.       До выключения света, но ближе к полуночи, я выхожу в туалет, а после заглядываю в умывалку, чтобы присесть в углу перед решеткой трапа, сдвинуть ее с места и запустить руку в углубление, заваленное каким-то мусором и гнилью. Там я спрятал револьвер. Удивительно, но мне удалось протащить его в дом, хотя я сильно рисковал. Кто-нибудь из Покровителей мог бы обеспокоиться тем, что я выбирался на пляж спустя неделю после возвращения из плавания – только тогда сняли арест и разрешили выходить из комнаты. Но Покровители были слишком заняты тем, что устанавливали новые замки и решетки, так что я смог пробраться, смог спрятать оружие. Оно уже однажды спасло нас, так что я намереваюсь взять его с собой, потому что понятия не имею, что ждет впереди.       В полночь вторая проверка. Покровители долго ходят по коридору, но вскоре свет гаснет, и наступает тишина. Выжидаем минут пятнадцать, а потом выглядываем в коридор. Теперь там темно, и мне становится жутко. Я хватаюсь за чье–то костлявое плечо, как оказывается, Графа, чтобы устоять на ногах. Граф похлопывает меня по руке. Я не люблю темноту.       Тень тихонечко стучит в дверь соседней комнаты, оттуда выглядывает Рыбка, а потом быстренько перебегает к Грому и прячется за ним. Ну да, кто внушает чувство полной защищенности, так это Гром. Ключ у меня, поэтому я иду первый, не решаясь отпустить Графа, направляюсь в ту сторону, где должна быть пожарная лестница. Я молю бога, чтобы ключ действительно оказался от нее и чтобы Покровители ушли с четвертого этажа. Потому что им нечего делать на четвертом, когда стоит сконцентрировать свое внимание на третьем.       Коридоры темны и только с лестницы, когда мы заворачиваем за угол, виден свет. Мы очень осторожно прошмыгиваем мимо и продолжаем углубляться в темноту, туда, где ждет нас закрытая дверь пожарной лестницы. В темноте нельзя чувствовать себя уверено, я это понимаю даже без подсказок Покровителей, и я не темноты боюсь, а того, что она с собой приносит и кого в себе укрывает. Сама по себе темнота – это отсутствие света, так сказал Друг Мой, а у меня нет причин ему не верить. Иногда в темноте прячется больше, чем шорохи и страхи, безобидные сами по себе. В темноте всегда есть нечто, которое упивается страхом. Я думаю, иногда лучше бояться, чем храбриться, потому что если тот, кто питается твоим страхом, вдруг не получит свою пищу, он проглотит тебя самого. Но я боюсь темноты не потому что знаю, что так лучше и безопаснее для меня и окружающих, а потому что это просто страшно – не видеть, куда ты идешь, и не знать, на что можно натолкнуться.       Покровители сидят в круглой комнате – на четвертом этаже она принадлежит только им, – и, слава богу, наш путь не проходит мимо нее, но все равно приходится осторожно ступать по скрипящим половицам и дышать через раз, чтобы наше шумное дыхание Покровители не услышали.       Рука у меня дрожит, когда я вставляю ключ в замочную скважину. Я дергаю его то в одну, то в другую сторону, но замок не поддается, я начинаю испытывать панику – неужели не тот ключ?! Я дергаю сильнее, дверь сотрясается с непростительно громким звуком, и мне приходится замереть, как и всем остальным, прислушаться, не идут ли уже на за нами Покровители. В коридоре все так же тихо. Я чувствую прикосновение чьих–то маленьких рук – кто-то отнимает у меня ключ, я не сразу соображаю, что это Тень.       — Ты не так его вставил, — шепчет он, когда я выпускаю ключ из рук. Он тихо отворяет дверь – всего два поворота. Пожарная лестница не освещена, и на ней нет окон, как в коридорах, по которым нам пришлось пробираться. Когда мы закроем за собой дверь, повернем два раза ключ, мы окажемся в совершенной темноте – такой густой и черной, что мои ноги подогнутся только от одного этого осознания.       — Всего три этажа, — тихо произносит Гром.       Тень заходит на узкую лестничную площадку, на которой мы все помещаемся только тесно прижавшись друг к другу. Дверь закрывается с неестественно гулким стуком, ключ поворачивается со скрежетанием, от которого у меня внутри все холодеет, а потом наступает гнетущая тишина в непроглядной темноте.       Тень говорил, что наш Поиск связан со словами, но почему же сейчас здесь такая тишина? Мне приходится держаться за перила, чтобы случайно не оступиться на ватных ногах и не упасть с лестницы. Вокруг нас только стены, мы как в ловушке, как крысы в лабиринте, спускаемся вниз, потому что наверх нет пути. Если внизу окажется, что ключ не подходит, то нам останется только один путь – наверх, но что-то говорит мне, что я не осилю этот подъем. Не только потому, что было Предупреждение, и мы в любом случае должны попасть этой ночью в класс, а просто потому, что я сам этого восхождения не вынесу. Я лучше буду колотить кулаками в запертую дверь и призывать Покровителей, чем начну подниматься в этой темноте наверх. Так бывает. Как говорят – назад пути нет, мосты все сожжены. Я не знаю, как считают другие, но думаю, что они согласны со мной.       На втором этаже я оступаюсь и чуть не падаю, но из-за того, что крепко держусь за перила, не качусь вниз кубарем, а только повисаю на них. Я знал, что этот момент наступит – ноги перестанут меня слушаться. На меня кто-то натыкается – кто-то костлявый, кто-то маленький и кто-то очень грузный, я вишу, а сердце с гулким стуком отдается у меня в ушах. Это все из-за холодка в животе, его стало так много, что он под действием силы тяжести спустился к ногам и парализовал их. Возможно, скоро его станет так много, что он поднимется и до рук, тогда я даже висеть на перилах не смогу, а если этот холод доберется до головы… Обычно я не помню последствий подобного.       Меня кто-то подхватывает в четыре руки и несет вниз. Возможно, мне что-то говорят, но я не слышу. Звуки очень редко покидают дом, но иногда и такое случается. Я знаю, что из всех остальных я больше всего боюсь темноты, больше чем Гром или Рыбка. Не знаю, может быть, это все из-за треклятого крючка в сарае, на который я напоролся, а может, в темноте действительно есть нечто такое, чему я не нравлюсь больше, чем кто-то другой… Пока я держался с темнотой и с теми, кто в ней живет, осторожно, я боялся ее и их, я кормил ее и их. Сейчас я был таким лакомым куском, что темнота не была больше нам страшна, но я боялся только того, что перестану ее бояться. Страх был спасением, и он же был ужасом.       — Ну же! Совсем чуть-чуть осталось! — слышу я голос Грома, а потом темноты становится как будто меньше, я не сразу понимаю, что открыли дверь на первом этаже и вытащили меня в коридор, который слабо освещают фонари, свет которых бьет в окна. Через несколько секунд я чувствую опору под ногами, еще через несколько - холод в ногах и в животе исчезает так же внезапно, как и появился. Я ощущаю, что могу твердо стоять на ногах.       Тень запирает пожарную лестницу. Первый этаж освещается всегда – днем и ночью, я не знаю, почему Покровителям это так важно, но сейчас это нам на руку. До класса идти совсем немного, и никто не нарушает нашей уединенности, но у заветной двери, до которой мы добирались сквозь весь этот мрак, нас постигает разочарование. Она закрыта, и ключа от нее у нас нет. Гром дергает ручку один, два, три раза, а потом беспомощно отступает назад, глядя на нас так, словно извиняется за то, что он не может ее открыть.       В коридоре тишина и безмолвие – в соседнем коридоре горит свет, частично он проникает и сюда. Естественно, дверь должна быть закрыта – ночью всегда закрывают все двери, чтобы уберечься от тех, кто просыпается в темноте и тишине коридоров. Я давно убедился, что любые замки имеют свою символическую силу – чем больше их заперто, тем безопаснее в доме, в тот же момент, чем больше замков нельзя открыть, тем явственнее ощущаешь себя посаженным в клетку, снаружи которой ходит голодный хищник, и только и остается, что сидеть в этой клетке, иначе он тебя сожрет. Это понимание так отчетливо возникает у меня в голове, что я представляю себе все это как наяву – забор вокруг дома та самая клетка. Что-то есть снаружи, но что-то прячется и внутри. Похоже, у нашей клетки сломаны замки, а коридоры обширны. Впрочем, кто бы мог сомневаться?       Дверь, несомненно, закрыта не только из-за темноты, которую заперли внутри, но и потому, что Покровители еще не успели сделать там ремонт – окно все так же разбито. Граф возится с отмычками, но Тень выхватывает их у него и сам начинает копаться в замке – это может занять много времени, а я не уверен, что оно у нас есть. Откуда нам знать, когда Покровители решат осмотреть дом. А может, они уже заподозрили что-то? Например, зашли в нашу комнату и увидели, что нас нигде нет? Нет, одергиваю я себя, это невозможно. Покровители придерживаются порядка – ничто не может заставить их заглянуть в комнату после полуночи, потому что они никогда так не делали раньше.       «Откуда ты знаешь? Ты же спал…»       — Уйди, — говорит Гром, отпихивая Тень от замка, отходит назад и со всей силы бьет ногой в дверь. Звук оглушает меня и заставляет еще раз ощутить холодок в животе, он настолько же силен, как настоящий раскат грома во время грозы, и я понимаю, что не зря наш друг зовется именно так.       — Что ты делаешь? — Жаба в ужасе, а Визг рассержена.       — Они же сейчас прибегут, — отталкивая Грома в сторону, пытается вразумить его Краб.       — Мы уйдем гораздо раньше, чем они придут, — настаивает Гром, второго удара оказывается достаточно, чтобы дверь распахнулась, и я проникаюсь, уже в который раз, уважением к силе Грома, и думаю, что бы с нами стало без него. Уже слышатся шаги, уже кто–то идет к нам, поэтому мы все вместе быстро проникаем в класс, и зашедший последним Гром закрывает за собой дверь. Замок цел и невредим, словно мощный удар Грома не вырвал его из деревянного косяка так, что только щепки полетели. Я слышу, как в коридор вбегают Покровители и останавливаются, потому что не видят нарушителей спокойствия, а также не могут представить себе, что мы находимся за запертой дверью.       Не слушая разговоров из коридора, я оборачиваюсь к окну. Осколки с пола убрали, поврежденные стекла и рамы сняли, заделав их прозрачной пленкой, но целое стекло еще никто не вставил. Я знаю, я видел в другие окна, что ночь на дворе ясная. Нет, я не хочу сказать, что светят звезды и луна – они не могут пробиться сквозь тучи, – но и тумана на улице нет. За прозрачной пленкой, заменяющей окно, я вижу один только туман. Я знаю, пол класса поднят над землей достаточно высоко, наверное, на высоту моего роста, но это не так высоко для прыжка, а я понимаю, что именно в этот туман нам придется спрыгивать через окно. Я снова ощущаю знакомый холодок в животе, поэтому хлопаю Грома по плечу, как бы прося его идти первым. Ведь он ничего не боится. Гром прикладывает палец к губам и кивает на окно, чтобы все остальные тоже обратили на него внимание.       Я хочу сказать, что я знаю, что каким-то образом мы попадаем в совершенно другой мир – туман ли проводник, или для этого нужно чье-то веление, понятия не имею, но знаю, что мы перемещаемся из мира в мир. Много их или всего один, в который мы попадаем раз за разом, представить себе не могу, да и не хочу думать над этим. Просто я знаю, что далеко не сразу понял, что происходит, я думал, что нет других миров – есть только один, тот, в котором мы живем, но оказалось, что я ошибался.       Сейчас Гром первый спрыгивает в туман за окном, он не отходит далеко, но я все равно вижу, как сильно обволакивает его туман – от Грома остается один только силуэт. Он машет рукой, и она выскакивает из тумана, словно из-за какой-то занавески – вот он вход.       Решаюсь идти следом, потому что стою ближе всех. Гром помогает спрыгнуть Рыбке, Краб приземляется рядом со мной, Граф чуть не падает, не рассчитав высоту, но оказывается пойманным Жабой. Когда мы все стоим на твердой, словно замороженной холодами (вокруг нас довольно прохладно, но не настолько, чтобы земля так закоченела) земле, на пружинящей траве, которую сложно, но возможно различить за плотной завесой тумана. Он клубится вокруг нас, и меня начинают одолевать неутешительные мысли о том, что мы ни за что не найдем дорогу назад в этом тумане, но тут свет надежды развеивает мои опасения.       Я вздрагиваю, когда над головами что-то сверкает, пригибаюсь, как делают это все остальные, и смотрю наверх. Перед нами дощатая стена с огромным окном, завешанном прозрачной пленкой, стена теряется в тумане, и я совершенно не уверен, что на ней есть еще какие-то окна и двери. Над окном, в самом центре, я замечаю крюк, на котором покачивается старый керосиновый фонарь. Я видел такие, точно. Когда-то, не помню когда, знаю только, что от них становится душно, они нагревают воздух, в отличие от электрических ламп. А, может, я никогда не видел таких. Может быть, Покровители правы, и существует такой синдром, как «никогда не виденное», потому что я не припоминаю, чтобы в доме была хоть одна подобная лампа. Мысли о прошлом, о том, что было до дома, меня не посещают. Фонарь загорелся сам, хотя без искры он этого сделать не мог, но в этом пространстве все возможно. Создать огонь из мокрого тумана? Тогда мне становится ясно, почему каждую ночь сгорает город – ночью поднимается туман.       — А что если и т-тут все з-загорится? — я сам не улавливаю, что говорю это вслух.       — Нет, — отрезает Тень. — Это всего лишь ориентир.       Свет этого фонаря проберется через любой туман, чтобы вернуть нас обратно, потому что сейчас перед нами пространство куда большее, чем плавучая сцена, или большой, но замкнутый со всех сторон зеркальный лабиринт, или длинный, но наверняка не бесконечный, коридор. Следуя примеру Грома, я иду вдоль стены, и тоже удивляюсь, когда она обрывается через несколько метров, а завернув за угол, я вижу, что помещения вовсе нет, стена просто стоит себе среди тумана, а там, где с другой стороны должно быть окно, только сплошные доски.       — Ясно, — говорит Гром, хотя я понимаю, что ничего ему не ясно, ровно как и мне.       Мосты за нами не горят, а впереди еще долгий путь. Я не вижу ни одной полки, ни одного предмета, и я не знаю, как нам искать крючок. Все, что мы можем сделать – это пойти вперед. Чем дальше я продвигаюсь, тем отчетливее мне кажется, что туман совершенно не серый, что он отливает всеми цветами радуги, как в пролитом в лужу бензине из машины Нашего Главного, на которой он каждый день уезжает в Горящий Город. Цвета эти такие же мертвые, как и все остальные.       Визг первая замечает что-то впереди и резко замирает в повелительной позе – ноги на ширине плеч, руки раскинуты в стороны. Ее длинные волосы в тумане становятся влажными, и кончики начинают завиваться, я непроизвольно провожу рукой по своей голове и отмечаю, что я тоже весь покрыт маленькими капельками тумана. Интересно, можно ли в тумане утонуть, как в море? А сгореть?       То, что замечает Визг, оказывается небольшой горкой чего-то, лежащего на земле. Вам не показалась бы странной горка затычек для ушей, лежащей в тумане, покрытой зеленовато–серой плесенью сверху? Граф пихает эту горку ногой, и она обрушивается, под плесенью оказываются влажные, но все-таки гораздо более чистые затычки. Граф недоуменно смотрит на остальных, я смотрю на него. Над горкой возвышается огромный, в два человеческих роста, покосившийся, не раз колоченный и переколачиваемый деревянный знак – пара досок на высокой палке. На нем что-то написано красноватыми буквами. Какую-то долю секунды, что я смотрю на него, мне кажется, что я могу прочесть надпись, но буквы, только заметив, что на них кто-то смотрит, тут же взрываются мелкими кусочками, собираются обратно и проворно начинают двоиться и расплываться. Я поворачиваюсь за помощью к остальным, но вижу, что знак им ничего не говорит.       — Что-то об опасных словах, — неуверенно говорит Тень.       — Опасных? — переспрашиваю я.       — Ясно, почему затычки, — восклицает Жаба, подбирает горсть более-менее чистых и раздает всем по паре. — Они нужны для того, — говорит она, — чтобы не слышать опасных слов.       Я разглядываю две капельки мягкой розоватого цвета резины в моих руках и раздумываю, насколько опасны могут быть слова, чтобы от них защищаться.       — Они не помогут от громких звуков, — вздыхает Граф, обтирая пару своих затычек о свитер. — Я знаю, в больнице…       Что говорит Граф дальше, я уже не слышу, потому что засовываю затычки в уши. Нет, я слышу его, я различаю звук, едва слышимый из-за преград перед барабанными перепонками, но смысл сказанного от меня ускользает, я слышу только какое-то несвязное бормотание. Благодаря этому в моей голове освобождается место для дельной, как мне кажется, мысли. Предупреждение было верно, как и верен знак, прогнивший от сырости и обугленный в тумане над грудой затычек для ушей – важны слова, а не звуки. Переведя свой взгляд вперед, я вижу в тумане разноцветное свечение, как будто кто-то включил новогоднюю елку, и ее гирлянда теперь переливается всеми цветами радуги. Я знаю, что меня никто не услышит, так как они тоже засунули в уши затычки, поэтому я просто указываю рукой. Они оборачиваются, я вижу, как губы Грома беззвучно движутся, но он быстро спохватывается и просто машет рукой, призывая нас идти за ним. Вскоре я начинаю замечать, что туман редеет, а разноцветные огни впереди становятся все ярче и насыщеннее цветом, я никогда еще не видел таких ярких цветов, от них начинается резь в глазах.       Я вспоминаю, как мы плыли сквозь туман в море перед тем, как найти плавучую сцену; я вспоминаю, как длинный коридор в доме обволакивал туман, а потом там, где ничего не должно было быть, вдруг начинали появляться разные вещи; я вспоминаю, как в туманное утро среди двора стояла одинокая дверь, у которой не было стены и которая привела нас в маленькую комнату, кажущуюся огромной из-за множества зеркал. Я вспоминаю все это и гадаю, что же будет на этот раз.       Когда мы окончательно выходим из тумана, я вижу, что мы очутились на достаточно обширной территории, заставленной каруселями и лотерейными ларьками с игрушками. Я вижу, что тут даже есть сцена, не такая большая и вовсе не двухэтажная и даже без кулис, но украшенная куда богаче, потому что все это сверкает разноцветными огнями, блестками и мишурой. Стоит полная тишина (или, может, снять затычки и убедиться?), и нет никого, если не считать нас, застывших на окраине этого парка развлечений.       Мое внимание всецело приковывает к себе небольшая палатка из полосатой красно–белой ткани, представляющая собой мини-тир, где на стойке лежит ненастоящее оружие, стоит пара мисок с, наверное, патронами, а в глубине, подсвеченные красными огоньками, висят несколько, как мне кажется сначала, чучел. Я с интересом разглядываю рыжую свалявшуюся от подтеков чего-то ярко-красного шерсть лисы. Я, сам не подозревая, что делают мои ноги, подхожу поближе к этой палатке и вглядываюсь в чучело лиса, подвешенное грубо на гвоздь за шкирку – голова зверя свешивается набок, а из пасти вываливается язык. Мне приходит на ум, что чучел, скорее всего, такими не делают…       Я бы еще долго так стоял и смотрел на чучело, если бы Граф не тронул меня за руку и не показал жестом, чтобы я вытащил затычки из ушей. Я оглядываюсь по сторонам, опасаясь опасных слов, которые могут прозвучать в любой момент, но вокруг все так же тихо, что в затычках, что без них.       — В прошлый раз, — говорит Визг, и я вижу, как она нервничает, потому что кусает чуть ли не до крови губы, — мы нашли ключ там, где он и должен был быть, в замке, значит, крючок должен быть на леске удочки или во рту у рыбы, логично?       Я киваю, потому что согласен с ней. Вся проблема в том, что мы и подумать не могли, что ключ будет в замке пианино, да еще и не с той стороны, хотя ручку мы нашли в стакане для пишущих принадлежностей, а часы лежали в кармане старого сюртука, что был надет на запертый в шкафу скелет. Надо подумать как следует и понять, где может быть натянута та леска и где может лежать та самая рыба, но Визг права, не надо кидаться во все стороны сразу, иначе мы ничего не найдем или потратим на это гораздо больше времени, чем требуется.       — Нам надо разделиться, — говорит Краб и затыкает уши затычками, потом поворачивается ко всем спиной и бредет в сторону, обыскивать какие-то аттракционы, Гром кивает и тоже уходит. Я не вижу, как разбредаются остальные, потому что решаю пойти туда, где больше всего тумана и где я вижу силуэт чего-то большого, должно быть, еще одного аттракциона. Когда я приближаюсь к нему, то вижу, что это небольшой пьедестал, на котором стоит огромная, раскрашенная в самые немыслимые цвета, пушка. Ее нутро черно, но снаружи завешана яркой бахромой, которая, наверное, должна блестеть и развеваться после выстрела. На плакатах из пожелтевшей бумаги, которыми обклеены три стены этого сооружения, я вижу эту самую пушку и вылетающего из нее человека, если быть точным, это дама, и что-то в ней мне кажется знакомым, хотя я не могу понять, что именно. Одно понятно, вряд ли я найду тут крючок.       Вокруг тишина и безмолвие, а затычки так сильно давят на уши, что последние начинают болеть, поэтому я решаю, что ничего страшного не случится, если я сниму их. Когда я прячу две капельки резины в карман, я внезапно слышу голос, но он тихий, и если бы я не снял затычки, то вряд ли обратил бы на него внимание.       — Пришел на представление? — голос доносится из нутра пушки, позади которой я стою, ее жерло поднято вверх, и звук оттуда идет как будто со дна колодца. Мне становится так жутко, что я опять начинаю ощущать предательский холод в животе, а ногами уже не могу сделать ни единого движения.       — А у тебя есть, чем со мной расплатиться за него? — продолжает говорить пушка. А кто же еще? Но потом я вижу, как из жерла вдруг появляются две длинные и жутко тонкие ноги, одна из них обтянута белой тканью, а другая черной, но обуви нет ни на одной. Вскоре за ногами появляется тело, и мне становится ясно, что это женщина. Я не сразу догадываюсь об этом по голосу, потому что пушка до неузнаваемости его искажает. Когда моя неожиданная собеседница вся вылезает из пушки, я испытываю еще один приступ панического страха, хотя ничего опасного в этой женщине просто быть не может. Кроме одного – ее жуткого сходства с той самой дамой, которую я застрелил на плавучей сцене. Я тогда так и не увидел ее лица, поэтому не могу сказать точно, она ли стоит сейчас передо мной. Вылезшая из пушки женщина высока и худа настолько, что я вспоминаю скелет, найденный нами однажды в шкафу, на ней надет комбинезон, одна сторона которого белая, а другая черная, волосы ее торчат во все стороны и напоминают собой мочалку – они бледновато–зеленого цвета. На вид ей уже очень много лет, ее нельзя назвать красивой, поскольку ее жуткая худоба только отталкивает взгляд. Я просто боюсь о нее порезаться – такая она вся угловатая.       — Так есть у тебя валюта? — спрашивает она, складывая руки на груди.       Возможно ли воскреснуть после смерти, думаю я. Я знаю, что нельзя, потому что в доме довольно часто кто-нибудь умирает – из-за того, что съели слишком много таблеток (не поэтому ли друг мой так боится, что я тоже могу их принимать?), из-за того, что не ели ни их, ни что-либо другое, из-за того, что неосторожно обращались с предметами… По куче разных причин. Но, наверное, смерть от пули нельзя считать смертью? А, скорее всего, передо мной стоит не та женщина с плавучей сцены. Иначе, почему она не кричит, что я вор? Потому ли, что я ничего не взял? Или… Она так и не видела меня тогда на плавучей сцене, потому что я прятался, она просто не знает, кто я и что тут ищу. Или это просто не она.       — Есть, — киваю я и сую руку в карман, где еще лежит пара таблеток. Когда я показываю их ей, ее лицо искажает улыбка, и она говорит:       — Отлично! Я устрою для тебя представление, но мне нужна твоя помощь, мальчик.       Я не понимаю, что она собирается делать и о каком представлении говорит, и совершенно не понимаю, за что я только что заплатил. А потом я внезапно понимаю, что на плакатах была изображена она. Это она вылетала из пушки, вот о каком представлении она говорит. Она думает, что я пришел увидеть, как она будет вылетать из пушки?       — Когда-то на представления ходило гораздо больше народу, — говорит она, залезая в пушку ногами вперед. — До того, как тут появились опасные слова.       — Опасные? — переспрашиваю я, потому что слышал это уже раньше.       — Они же тут повсюду, мальчик мой, написаны везде, где придется, тебе достаточно лишь прочесть их вслух, но не бойся, — говорит женщина, дотягиваясь до висящего на боку у пушки шлема и надевая его себе на голову, — я не читаю опасных слов своим зрителям.       Так вот в чем дело, опасные слова повсюду, мне достаточно только посмотреть на развешанные по сцене плакаты, чтобы увидеть их, а чтобы привести их в исполнение, мне достаточно только прочесть их вслух. Это чудо или случайность, что я не могу читать? Я вдруг понимаю, что должен помочь ей улететь отсюда, чтобы она не узнала о других, пришедших со мной, не узнала, что мы на самом деле тут ищем, чтобы не мешала нашему поиску.       — У тебя есть пистолет? — спрашивает тем временем она, полностью погрузившись в пушку, наружу торчит только ее голова в зеленом смешном шлеме. Огромные стеклянные очки она надела на нос, и теперь выглядит как тощая муха. Но не это вдруг привлекает мое внимание. Вместо серьги на правом ее ухе я вижу золотистый рыболовный крючок, он довольно большой и предназначен для крупной рыбы, но я не сомневаюсь, что это именно тот крючок, который мы тут ищем.       — Да, — киваю я, как будто это совершенно нормально, что у меня есть пистолет.       — Тогда поджигай фитиль, мальчик, и ты увидишь, как я улетаю в небо!       Я осторожно достаю из кармана затычки и плотно пристраиваю их в ушах, теперь мне не слышно, о чем она оговорит, хотя я слышу, что она это делает, но уже не могу разобрать слов. Мне на руку, что она в пушке и не может сейчас освободить руки, потому что я намереваюсь не просто отправить ее в небо, но и вырвать у нее из уха крючок. Когда я это сделаю, она сразу поймет, кто я и зачем сюда пришел. Надо будет действовать очень быстро.       Револьвер я вынимаю из-за пояса и взвожу курок. Я не очень понимаю, что именно должен делать. Стрелять им в фитиль? В тот самый небольшой огрызок веревки, что торчит с другой стороны пушки? Он прогорит быстро, поэтому после поджога мне надо очень быстро успеть вырвать крючок, иначе он улетит вместе с ней в небо. Она что-то говорит с нарастающим темпом, и ее резкий высокий голос пробирается даже через затычки. Если она решится на опасные слова, они не защитят меня от них.       Я навожу дуло пистолета на фитиль и нажимаю на курок. Выстрел гремит так отчетливо и громко, словно на мне нет затычек для ушей. Я перегибаюсь через искрящийся кусок веревки и дрожащими пальцами, к которым постепенно подкрадывается холод, хватаюсь за крючок. Она выгибает шею так, словно у нее вовсе нет костей, и смотрит на меня, я вижу в ее глазах злость. Она кричит так громко, что я отлично слышу ее:       — Я знаю этот револьвер! Я знаю, кто ты… Ты у-у-у-у…       Я не разбираю последнего слова, потому что именно в этот момент догорает фитиль, и пушка выстреливает с оглушающим грохотом. Я все еще цепляюсь пальцами за крючок, резкий рывок живого снаряда вперед и резкая отдача от выстрела самой пушки дергают меня в разные стороны, и я сам, кажется, чуть не взрываюсь, падаю на пол, продолжая что-то сжимать в своей руке. Крючка я так и не отпустил. Когда шум в голове утрясается, я поднимаюсь на колени. Моя рука жутко болит, возможно, когда меня дергало в разные стороны, ее вполне могло оторвать, и только чудо спасло меня. Я замечаю, что моя рука вся в какой-то зеленой жиже, я не сразу догадываюсь о том, что это, только потом замечаю, что крючок остался в моей руке вместе с ухом той женщины, которая улетела в небо.       Мне становится так дурно, что я опять валюсь на пол, поджав колени к подбородку и стараясь унять тошноту. Я знаю, мне нельзя лежать, потому что неизвестно, как далеко улетела эта дама, и когда она может вернуться, чтобы отомстить, но я физически не могу заставить себя встать. Меня поднимают, и я с радостью вижу Грома и Тень, стоящих рядом. Наверное, они слышали выстрел пушки и прибежали сюда. Я показываю им крючок и одними губами бормочу: «Бежим». У меня нет сил на то, чтобы объяснять, единственное, что я заставляю себя сделать – это сорвать ухо с крючка, который я прячу в карман.       Ухо бросаю на пол.       Свет керосинового фонаря выводит нас прямо к нужной стене с окном, куда мы быстро залезаем. Только очутившись на полу класса в доме, далеко от того места, где происходят страшные и опасные вещи, я позволяю себе упасть на пол и долго не двигаться.