Другие

      Я спускаюсь на третий.       В последнее время я довольно часто начал это делать, потому что на третьем живет Друг Мой, но сегодняшний визит на нижний этаж вовсе не к нему. Более того, я уверен, что если Друг Мой узнает, зачем я сюда спустился, он только рассердится, потому что такие вещи ему очень не нравятся, но тем не менее я не могу этого не сделать, потому что если на карту поставлено здоровье другого моего близкого друга, я сделаю все, что надо. Я не знаю, где сейчас Друг Мой, но надеюсь, что на этаже его нет.       У Других два коридора: левый и правый, каждый заканчивается пожарной лестницей, и в коридорные окна можно увидеть окна противоположного коридора. Сразу под ними – плоская крыша помещений второго этажа. Правый заселен менее плотно, и я знаю, что там некоторые комнаты пустуют, хотя я знаю, что и в левом есть свободные, но Друг Мой как-то обмолвился, что Покровители хотят расселить занятые. Он говорит, что народу тут не очень-то и много, но и больше не надо. Еще у левого коридора есть небольшая пристройка, которой нет на четвертом, она находится напротив, окна ее комнат выходят на море, там живут девушки третьего этажа. Их немного в доме. На втором этаже этой пристройки находятся кабинеты Покровителей, но их окна выходят на двор, как и окна кухни, что находится на первом.       Я иду по левому коридору третьего этажа, и все, кто сидит там на приставленных к стенам скамейках, даже Покровитель, расположившийся у входа за своим столом, где занят какими-то бумагами, смотрят на меня так, словно не ожидали меня тут увидеть – им в голову не приходит, что житель четвертого может что-то забыть на третьем. Тем более не в круглой комнате, а именно в левом коридоре. Я не удивился, если бы в правом на меня обратил внимание только Покровитель у входа, живущим там все равно, кто ходит мимо них, но там мне делать нечего, потому что у тамошних Других точно нет того, что мне нужно.       Я прохожу коридор до конца и осторожно заглядываю в последнюю дверь, которая чуть приоткрыта. Там находятся несколько человек. Комнаты третьего этажа выглядят совершенно по-другому. Там нет обоев на стенах, они выкрашены в такие же грязные и скучные цвета, как стены в коридорах, в их комнатах по два окна, близко поставленных друг к другу, и на каждом кто–то сидит. У них нет двухъярусных кроватей, но в комнатах живет от семи человек, и при желании туда может поместиться больше. Когда я появляюсь на пороге, тихий разговор сидящих на окне стихает. Я стою в дверях, дожидаясь, когда меня окликнут или пригласят войти – это было бы невежливо с моей стороны, входить без разрешения.       — Тебе чего надо? — спрашивает меня один из них. Я не знаю, как называть Других, потому что они используют язык Покровителей, когда обращаются друг к другу по имени, и им становится смешно, когда они догадываются, что я не в состоянии их понять. Иногда они называют себя какими-то понятными мне именами.       Я хлопаю себя по карману и говорю, что у меня есть, что обменивать. Они смотрят на меня так, что мне становится неуютно. Я даже начинаю думать, что было опрометчиво с моей стороны отказываться от сопровождения Краба. Я хотел все сделать сам, но не затем, чтобы получить похвалу от Грома после, а только потому, что Друг Мой говорит, что я на многое способен.

* * *

      Случилось это всего пару дней назад, когда у него кончились сигареты. Когда кончилась та самая пачка, которую отобрал у него Покровитель и которую я у Покровителя забрал.       — Черт возьми, — все повторял он, сидя в укромном месте под камерой, выкуривая последнюю сигарету. Я стоял рядышком и принюхивался к сигаретному дыму, почему-то именно тогда его запах казался мне каким-то особенным. Не могу сказать почему, но мне часто кажется, что какие-то запахи имеют свои особенности. Например, однажды, когда Покровители что-то делали в коридорах и сверлили стены, повсюду стояла такая пыль, что нельзя было не чихнуть, проходя через беловатое облако. Мне нравился запах штукатурки, и я довольно долго мог стоять в этом облаке, вдыхая его, после этого я приходил в комнату весь побелевший и меня долго мучили приступы кашля, но это было ничего по сравнению с удовольствием, которое доставлял мне запах пыли.       Потом в коридоры приходили уборщики и мыли их. В нашем коридоре на четвертом этаже нет окон, поэтому его не проветривали, они разбрызгивали воду, чтобы пыль осела вниз, и тогда в коридорах стало пахнуть мокрой штукатуркой. Это был похожий, но уже какой-то другой запах, что-то в нем было горькое, но я опять сидел в коридоре и нюхал, пытаясь разобраться, что же изменилось. Потом меня застали за этим занятием Покровители. Они заперли меня в изоляторе на два дня, пока шел ремонт, и больше я не вдыхал этих странных, манящих запахов, и вскоре интерес к ним у меня поостыл.       Но тогда я принюхивался к сигаретному дыму, пока не понял, что он тоже какой-то не такой – влажный, как отсыревшая штукатурка. «Потому что последняя, — сказал мне Друг Мой уже после, когда я вспомнил об этом. – Только тебе-то что? Это была моя последняя сигарета».       — Черт возьми, — говорил Друг Мой, пока он курил. — Это последняя, — сказал он, когда в его руках остался один окурок. Он еще пытался затянуться пару раз, когда сигарета совершенно кончилась, и долго кашлял, потом со злостью втаптывал окурок в землю.       — Это все она виновата, — сообщил он мне и несильно толкнул в плечо, проходя мимо. Я уже достаточно знал его, чтобы понять, что он мог злиться на кого-то другого, но все претензии предъявить мне. Я старался принимать это как должное и совершенно не обижался, потому что он был моим другом, а не другом тех, на кого он сердился, и если бы он толкал их, это ничем хорошим бы не кончилось. Я догнал его и пошел рядом. Сначала он шел молча, а потом посмотрел на меня.       — Она их уже все прикончила? — спросил он. Если честно, я совершенно не понимал, что он имеет в виду, о чем так ему и сказал.       — Мои сигареты, — рявкнул он, направляясь к ограде. Она начиналась от стены дома, от той самой пристройки, которая была высотой всего в три этажа, и в которой на третьем находились комнаты девушек. За забором было метров семь земли, а дальше – обрыв. Друг Мой остановился у решетки и смотрел на море, все такое же дымное и серое. Мне стало холодно, и я запахнулся в куртку.       — Те, что вы забрали, — продолжал он. — Мои честно заработанные сигареты! Она их все уже выкурила?       — Я не з-знаю, — пожал я плечами, потому что у меня не было привычки следить за тем, как курит Жаба.       — Это же надо быть такой стервой, — тихо сказал Друг Мой и сплюнул на застывшую от холодов землю и жухлую траву. Я напрягся и посмотрел на него, все же решив сначала спросить, о ком он говорит.       — Об этой вашей Жабе, — фыркнул он, и я понял, что он сейчас так сердит, что скажет много обидного про нее. — С такой рожей ей только сигареты… Эй, что ты делаешь?!       Я рассердился и толкнул его в грудь, так сильно, как только мог. Мне не хотелось делать ему больно, я просто хотел заставить его замолчать, чтобы он больше не говорил таких плохих слов о Жабе. Он о ней ничего не знал. Он отступил назад и наткнулся спиной на решетку, я весь похолодел от ужаса, потому что был уверен, что сейчас его тело пронзит электрический ток, но, видимо, этот участок забора совсем не был под напряжением, так как с Другом Моим все было в порядке. Я знал, что он рассердится, если я толкну его, и теперь он возвышался надо мной такой огромной скалой, что я должен был испугаться. Но я не испугался, я был рассержен: на него, за его обидные слова, и на себя, потому что мог сейчас разрушить всю нашу дружбу, если таковая была. Я надеюсь, что была.       Друг Мой схватил меня за шиворот и оттолкнул назад, так просто и легко, словно я был всего лишь куклой. Я больше не собирался его толкать или бить, только если он опять скажет что-нибудь про Жабу.       — Что за дела? — хмуро спросил он.       — Не г-говори так про нее, — попросил я, пытаясь, чтобы в моем голосе было побольше твердости, но не уверенный, что у меня получается. — Никогда не г-говори ничего п-подобного о Жабе!       — А ты, значит, у нас благородный рыцарь! — в голосе его звучал сарказм и такая злость, что я испугался, как бы он действительно не перестал со мной общаться.       — Хватит! — снова крикнул я. Друг Мой со свойственным ему негодованием оттолкнул меня от себя, и я упал. Я никогда не плакал, если меня толкали, но и сказать, что меня много и часто толкали, я тоже не мог, но на этот раз я, лежа на земле, вдруг заплакал. Слезы просто сами потекли по щекам, и я даже удивился, как легко это произошло. Даже когда я стрелял из револьвера, я не плакал. Мне просто стало так страшно из-за того, что вот я, защищая Жабу, мою подругу, ту, с которой уже столько всего пройдено, не могу как следует проучить ее обидчика, потому что мне совершенно этого не хочется делать, потому что он тоже мой друг. Раньше мне казалось (так и получалось, в принципе), что твои друзья тоже станут друзьями, но с ним и с моими друзьями так не произошло. Это было неправильно и это было обидно. Я тогда понял, что обидно мне было уже давно, но только именно в тот момент эта обида решила выйти наружу.       Я неподвижно лежал на холодной земле, ткнувшись в нее лбом, и беззвучно плакал, потому что это действительно было очень грустно.       Сначала было тихо, а потом я услышал, как Друг Мой подошел ко мне и присел рядом. Он сидел так, пока я не успокоился и не сел сам, поглядев на него. Он уже не выглядел таким сердитым, скорее он был хмурым и озадаченным. Наверное, он удивился не меньше меня, когда я вдруг заплакал.       — И что сырость развел? — спросил он, наконец.       — Я не хочу т-тебя бить, — сказал я ему честно, — п-поэтому не говори н-ничего про Жабу.       — Ладно, — вдруг согласился он, и я этому удивился, потому что на него это не было похоже. Чтобы он со мной согласился… — Давай, — продолжил он, — выложи все сразу, чтобы потом не возвращаться. Ну?       — Что в-выложить?       — Что я еще не должен делать, чтобы тебе не пришлось меня бить, — пояснил он спокойно. — Если я правильно понял, что я еще не должен делать, чтобы ты не рыдал, думая, что больше мне не нужен. Пусть ты и серьезно ошибаешься, потому что ты мне действительно не нужен. Ну?       Я чуть улыбнулся, потому что понял, хоть он и сказал так, на самом деле все по-другому.       — П-просто не говори про н-них ничего п-плохого, — попросил я. — Не говори, п-потому что ты не знаешь их.       Он молча слушал, и я готов поклясться, что одобрял мои слова. Позже он сказал мне, что я все правильно делаю, потому что никому нельзя позволять оскорблять твоих друзей, даже твоему другу.       — И не смотри т-так на Рыбку, — сказал я.       Он моргнул и спросил:       — Что?       Я смутился, но честно сказал ему, что мне не нравится, как он на нее смотрит. Некоторое время он молчал, просто глядя на меня, а потом обозвал идиотом. Я видел, что он заметно повеселел, словно я смог его рассмешить.       — Ха, не нравится ему, — фыркнул он, вставая и подавая мне руку, чтобы помочь встать и мне. — Кому скажу, не поверят. Она, конечно, хорошенькая, но я все-таки не такой псих как ты, чтобы на здешних девчонок заглядываться.       Я не знаю, чем ему не понравились девушки, которые жили в доме, но спрашивать об том не стал. Пока мы шли обратно в дом, он мне серьезно сказал:       — У тебя есть характер, а я-то думал, что ты совершенно безвольный, сделаешь, что скажут. У нас там, — он кивнул на забор, и это был первый раз, когда он сказал что-то о том месте, где был до дома, — очень важно, кто твой друг, и на что ты готов ради него, и на что он готов ради тебя. И даже там позавидовали бы тебе. Ты, оказывается, можешь больше, чем я думал. Наверное, даже можешь больше, чем думаешь ты.       На следующий день я принес ему несколько сигарет из запасов Жабы. Я не брал без спроса, я у нее попросил, и она без вопросов отдала мне половину того, что осталось у нее. Тогда я до конца понял, что говорил мне Друг Мой, а когда я отдал ему сигареты, он до конца понял то, что сказал мне.

* * *

      Я стою сейчас на третьем этаже у входа в чужую комнату только потому, что Друг Мой сказал, что я могу сделать больше, чем думаю, для своего друга. Грому нужна была моя помощь, поэтому я и стою сейчас тут.       — И что у тебя есть? — спрашивают меня, слезая с подоконника. Все они такие худые, как и наш Краб, как наш Граф, но в их взглядах есть что-то отталкивающее, мне бы не хотелось, чтобы они были моими друзьями. Так уж получается, что мне приходится вести с ними дело. Я не отвечаю им ничего, просто достаю из кармана все то, что у меня есть, все, что удалось скопить, и я готов отдать больше за то, что мне нужно. Они качают головами и говорят, что у них нет того, что нужно мне.       — Но за желтенькие, — говорит один из них, подходя ближе, — могу сказать, где их взять.       Я соглашаюсь и отдаю все четыре желтые таблетки, которые часто дают тем, кто живет в правом коридоре. Я вижу на лице того, кто их забрал, улыбку.       Он наклоняется ко мне чуть ближе и тихо шепчет:       — В правом коридоре, ты его знаешь, его тут все знают, есть некий… — я вздрагиваю, когда он произносит имя на языке Покровителей, когда я это делаю, он отстраняется и продолжает говорить, уходя обратно к окну: — Он разбил стекло в коридоре, вылез на крышу и спрыгнул с нее. Два этажа – маловато, чтобы помереть, но кости он поломал основательно. Сейчас до сих пор в больнице. Уж у него ты точно найдешь, что ищешь.       Он и Другие смеются, потому что знают, что это бесполезно, что я бесплатно отдал им ценные таблетки, чтобы узнать способ, каким не смогу действовать. Во-первых, меня не пустят в больницу без веских на то причин. Во-вторых, меня точно не пустят к спрыгнувшему с крыши. В-третьих, там с меня не сведут взгляда ни на секунду. Наверное, слова друга моего о том, что я могу больше, чем думаю, на самом деле неправда, потому что я не осмеливаюсь что-то возразить или забрать таблетки обратно. Кроме того, я говорю «спасибо» и ухожу. До меня доносится смех, но я не готов отступать. Я все равно достану то, что мне надо, поэтому я иду на второй.       Для проходящих второй этаж состоит всего из одного коридора, в обоих концах которого лестницы. Это потому, что двери, ведущие в коридоры и в круглую комнату, закрыты на замок, в больнице не могут просто так шататься, как это делают на третьем и на первом этаже. Мне надо придумать действительно вескую причину, чтобы меня пустили внутрь. Главное, быть спокойным и точно не закатывать истерик, потому что на Покровителей это не действует, они никогда не поддаются на провокации, которые пытаются провести с помощью криков, они просто сажают тебя в изолятор, угостив успокоительным.       Спустившись на этаж, я прохожу коридор до дальней двери и открываю ее, попадая в небольшой закоулок между двумя дверями – теми, что открыл я, и теми, что ведут в больницу, в ту часть, где находятся палаты. Слева есть небольшая конторка со стеклом, за ней всегда сидит кто-то из Покровителей. Сейчас на меня смотрит женщина с ярко накрашенными глазами.       — Покажи руку, — говорит она. — Ты зачем пришел?       Она читает с моего браслета и недоуменно на меня смотрит.       — Я хочу навестить б-больного, — говорю я. Она качает головой и объясняет, что из первой никто не лежит в больнице, даже Граф, которого тут все знают. Я говорю ей, что знаю это и что пришел навестить другого человека, когда я говорю кого, она качает головой. К нему нельзя. Я не унимаюсь и не собираюсь уходить, пока меня не пропустят, я говорю ей это спокойно, чтобы она не подумала, что это может плохо кончиться.       Наверное, она все же не воспринимает меня, как угрозу или как возбудителя спокойствия, но начинает раздражаться из-за моего появления, потому что я отвлекаю ее от разглядывания чего-то на экранчике ее маленького телефона. Она берет другой, у которого есть всего две кнопки, и вызывает кого-то из врачей–Покровителей. Я только его и жду. Седоволосый мужчина в белом плаще приходит со стороны коридора, куда я так хочу попасть. Он смотрит на меня и спрашивает, зачем я пришел. Я объясняю ему, что должен навестить больного, который спрыгнул с крыши.       — Это невозможно, — говорит он мне, кладя свою руку на мое плечо и пытаясь вывести в коридор к лестнице, но я отхожу в сторону. — Он даже не знает тебя, ты его только испугаешь. Ты его не знаешь, зачем тебе его навещать?       — Я д-должен, — говорю я ему и киваю на паркет. — Видите?       Он и Покровительница за стеклом смотрят на паркет. То, что я говорю – совершенная глупость, выдумка, никакой паркет не приводил меня сюда и не заставлял навещать больного, но только так и можно в чем-то убедить Покровителей. Они не слушают логичных и важных объяснений, но стоит придумать какую-нибудь ерунду и правдиво сыграть, как они тут же покупаются на это. Я не знаю, почему они так поступают, ведь Покровители отнюдь не глупые. Что заставляет их верить глупостям?       — Что ты имеешь в виду? — спрашивает врач. По крайней мере, теперь меня не пытаются вывести.       — Я д-должен навестить его, — говорю я. — Видите, — снова киваю на пол, — видите? Я же д-должен пойти т-туда и навестить его.       Я роюсь в карманах, совершенно не подозревая, что у меня там лежит, и надеясь, что хоть что-нибудь сгодится для того, чтобы убедить Покровителей. Там у меня лежит бумажный цветок, который подарила мне Рыбка уже очень давно, пытаясь отблагодарить за бусы. Мне жаль расставаться с этим подарком, но я должен это сделать, чтобы попасть к больному. Я показываю этот цветок, чуть помятый из-за лежания в кармане, Покровителю.       — П-пожалуйста, — говорю я. — Я п-просто знаю, что должен. Это в-важно!       Это действительно важно. И это срабатывает. Кажется, Покровители называют это навязчивой идеей.       — Ладно, — соглашается Покровитель. Можно кричать, доказывать, объяснять все, как есть, но тебе не разрешат того, чего ты хотел. Достаточно что–то придумать, вообразить, и все возможно. Он кивает Покровительнице, и она открывает нам дверь.       Я попадаю туда, куда мне нужно было, но я еще не уверен, что смогу как-то отвлечь внимание Покровителя и найти то, что мне необходимо. Пока мы идем по коридору до нужной палаты, я пытаюсь все как следует обдумать, но у меня в распоряжении слишком мало времени, я не успеваю ничего придумать. К тому же кое-кто отвлекает мое внимание.       — Я сам дойду! — слышу я сердитый знакомый крик из коридора слева, и оттуда выходит ни кто иной, как Друг Мой. За ним следует Покровительница, не обращая внимания на его слова.       — Молодой человек, — обращается Покровитель к нему строго, но Друг Мой его не слушает, он смотрит на меня, на бумажный цветок у меня в руке и спрашивает, что я тут забыл. Я не отвечаю на его вопрос и пытаюсь понять, что забыл здесь он.       Вскоре я замечаю, что правая рука у него забинтована, а браслета нет. Я-то думал, что он уже давно смирился с ним, но, видимо, на него еще порою находят приступы нервозности.       — П-пойдем, — говорю я ему. — Ты тоже должен его н-навестить!       — Что за глупости! — возражает Покровитель, кивком головы отправляя Покровительницу куда-то. Но я уже не слушаю, хватаю Друга Моего за забинтованную руку, отчего он шипит от боли, и направляюсь с ним к нужной палате. Это не так-то сложно, потому что мы как раз собирались в нее войти, когда я заметил Друга Моего. Покровитель говорит что-то о том, что нельзя заходить туда вдвоем, но уже поздно, потому что мы вошли.       — У тебя опять какие-то идеи?! — сердито говорит Друг Мой и вырывает из моей ладони свою руку. Он не сколько зол, сколько удивлен тем, что я делаю. На кровати в небольшой комнатке лежит человек – это хрупкий тощий паренек, еще совсем молодой, наверное, не старше, чем я. Голова его забинтована, на одной руке гипс, если он есть еще где-то, мне его не видно, потому что скрыт одеялом. Вряд ли он спал, когда мы вошли, и теперь он смотрит на нас единственным открытым глазом. Я подхожу к нему и протягиваю бумажный цветок и тихо спрашиваю, где стоит то, что нужно мне.       В это же мгновение дверь еще раз открывается и заходит рассерженный Покровитель, он говорит что-то о том, что не намерен терпеть ничего подобного в своей больнице, хватает Друга Моего и пытается вытащить его, упирающегося, в коридор. Ни я, ни Другой, лежащий на кровати, не обращаем на них никакого внимания. Он берет у меня цветок здоровой рукой и как-то неуверенно улыбается, разглядывая его. Потом машет ею в сторону. Я гляжу туда и вижу стеклянный шкаф, на одной из полок которого стоит пузырек с большой литерой «М». Я улыбаюсь ему тоже, потому что это именно то, что мне нужно. Пока Покровитель занят Другом Моим, я быстро подхожу к шкафчику и вытаскиваю баночку, которую тут же сую в карман.       — А я что, понимаю, что ли, нахрена он меня сюда притащил?! — кричит Друг Мой, но тут же переводит на меня свой взгляд.       — Я хотел н-навестить больного, — объясняю я ему. – М-можно я еще как-нибудь к нему п-приду? Он сказал, что л-любит цветы.       Это я спрашиваю уже у Покровителя. Он поправляет на носу очки, смотрит на довольного Другого, который разглядывает цветок с престранной улыбкой на губах. Он неуверенно кивает и тот час же велит нам проваливать отсюда, после чего провожает до выхода, оставляя нас одних в коридоре второго этажа. Я иду к лестнице, но не к той, что справа, хоть она и ближе, я никогда не пользуюсь правой лестницей.       — Что это было? — спрашивает меня Друг Мой.       — Что с т-твоей рукой? — невпопад спрашиваю я. Мне действительно интересно это узнать. Возможно, Друг Мой сейчас рассердится и потребует сначала объяснений от меня. Тем не менее, он отвечает мне, глядя на свою забинтованную руку.       — Ты же в курсе, что тут куча народу, которым не терпится порешить себя и других за компанию? Примером мог бы быть тот парень в гипсе. Это же он спрыгнул с крыши три дня назад, верно?       Я киваю.       — Я всегда знал, что у этого придурка когда-нибудь случится нервный срыв, — вздыхает Друг Мой, явно говоря о ком–то из тех, с кем в одной комнате он жил. — Не знаю, где он взял бритву, но, не сломай я ему нос, он бы точно себе вены вскрыл, — он глядит на свою забинтованную руку и сердито ворчит:— Вот и делай после этого людям добро. Жить буду, не смотри так на меня. Что ты делал в больнице?       — Я там к-кое-что искал, — объясняю ему я и показываю пузырек с таблетками, которые взял в палате. Мы уже доходим до лестницы и начинаем подниматься наверх.       — Зачем тебе это? — с презрением спрашивает Друг Мой.       — У Г-грома болит г-голова, — пытаюсь я объяснить ему положение вещей, но это объяснение его не устраивает.       — Ну и дай ему анальгин или парацетамол, зачем тебе... — он делает паузу, достаточную, чтобы вырвать у меня пузырек с несколькими таблетками на дне и прочитать написанное на нем. Еще секунд пять он обдумывает прочитанное, после чего все же позволяет себе посмотреть на меня. — Морфий.       Я медленно протягиваю руку и забираю у Друга Моего баночку. Иногда мне кажется, что мы с ним не до конца понимаем друг друга – он очень похож на Покровителей. Они, конечно, далеко не глупые, но к некоторым вещам относятся совершенно по-другому, а чего-то просто не понимают. Если бы я мог дать Грому анальгин, то зачем бы мне нужно было так рисковать, добывая морфий? Друг Мой и сам все хорошо понимает, только ему почему-то, как и Покровителям, надо услышать все это от меня.       — Анальгин не п-поможет, — говорю я и продолжаю подниматься по лестнице к нам на этаж.       — И что? Зачем травить его морфием? Отведите его к врачам, они знают, что делать с больными головами, уж тем более тут.       — Они д-дадут ему успокоительное и з-запрут в изоляторе, — объясняю я, — но это не п—поможет.       Мы уже поднялись на четвертый, и если Друг Мой и хочет что-то сказать или о чем-нибудь спросить, то он решает отложить это на какое-то время. Он сам как-то сказал мне, что ему проще самому посмотреть, чем вникать в то, что я могу ему наговорить. В комнате все так же, как было и до моего ухода.       Гром лежит на Графовой кровати с закрытыми глазами, неподвижный и напряженный, похожий на какую-нибудь восковую куклу. В изголовье его кровати сидит Рыбка, на коленях у нее подушка, на которой покоится голова Грома. Рыбка то и дело смачивает носовой платок в тазике, который стоит тут же рядом на пододвинутым вплотную к кровати стуле. Платок она прикладывает поочередно сначала к одному виску Грома, потом к другому, затем расправляет его и кладет на какое-то время ему на лоб, после чего обязательно на платок дует, словно без этого действия все остальные не имеют смысла. Визг то и дело забирает тазик и ходит менять в нем воду. Граф роется в тумбочке, хотя всем и так ясно, что там нет ничего, что могло бы Грому помочь, но Граф все равно продолжает самозабвенно ее тормошить. Жаба стоит на моей кровати и отвинчивает пожарную сигнализацию, которая может сработать от сигаретного дыма.       Когда вхожу я, все поворачиваются ко мне (кроме Грома, который вообще не шевелится), когда за мной входит Друг Мой, на него не обращают ни малейшего внимания. Он берет свободный стул, садится на него задом наперед и кладет подбородок на спинку, с интересом осматривается и наблюдает.       Я показываю баночку и подхожу к Грому. Он не реагирует на мое приближение. Визг подает мне стакан с водой, я достаю для Грома две таблетки – белые, округлой формы, глянцевые. Рыбка убирает с его лба платок (он, его волосы и вся подушка вокруг его головы мокрые) и приподнимает его голову, высвобождает ноги, садится боком, свесив их с кровати, взбивает подушку, всем своим видом показывая, что долго еще не отойдет от кровати больного.       Все эти ее манипуляции заставляют Грома открыть глаза. Я подаю ему таблетки и стакан. Не глядя, Гром проглатывает их, выпив воду, и снова опускается на подушку, став опять таким же напряженным и неподвижным, как раньше. Я знаю, что морфий действует очень быстро, но в данном случае это не всегда получается.       — Мне все ясно, — заявляет Друг Мой, на этот раз все присутствующие в комнате смотрят на него. — В соседней палате на третьем этаже живет один чудак, примерно раз-два в месяц ему обязательно кажется, что ему обожгли ногу или отрезают руку, или вырывают зубы... Сопровождается все это дикими воплями. Когда я первый раз это услышал, чуть в штаны не наделал.       Я смотрю на него недоуменно. Я отлично знаю, что на третьем этаже есть некто, кто любит громко голосить, но не знал, что кричит он по такому поводу. Друг Мой продолжает:       — Ясное дело, никто его не пытает, руки-ноги-зубы у него на месте и даже без шрамов, но он то ли чувствует боль, что маловероятно, либо думает, что чувствует... Черт возьми, я в этом не разбираюсь. В общем, с вашим Громом та же история, я уверен. На самом деле никакая мигрень его не мучает, у него даже не болит ничего, он просто вбил себе в голову, что это так, и мучается.       Теперь на него смотрят укоризненно, не исключая меня. Неужели Гром бы стал валяться, словно бревно, если бы у него действительно ничего не болело? Я смотрю на него, думая, что он не станет терпеть нападки на свою натуру, но Гром то ли слишком занят своей больной головой, чтобы обращать на кого бы то ни было внимание, либо просто предпочитает не реагировать.       — Не говори чепухи, — сердито начинает Визг, — нельзя думать, что тебе больно.       — Покровители тоже это знают, поэтому все, что они могут – это посадить его в изолятор, накачав успокоительным, именно так они и поступают с тем ненормальным, которого пытает его собственное воображение, — с горечью в голосе, что говорит о том, как ему нас жалко, Друг Мой встает со стула. — В общем, я хочу сказать, что нечего кормить его наркотиками, а то рано или поздно голова у него перестанет болеть навсегда.       И он уходит.       Визг смотрит на меня так обвиняюще, что мне ничего не остается сделать, как пообещать, что я все объясню Другу Моему и попрошу его впредь такими обвинениями не кидаться. Я догоняю его уже в коридоре, он вот-вот должен свернуть в другой, ведущий к лестнице, некоторое время мы идем молча, только когда мы спускаемся на один пролет вниз, Друг Мой останавливается у узкого, но высокого окна.       Все окна в комнатах, коридорах, на лестницах, даже в кабинетах некоторых Покровителей закрыты решетками, только в некоторых помещениях первого этажа они отсутствуют, как отсутствовали в классе, но теперь это упущение исправлено.       Друг Мой облокачивается на подоконник и выглядывает из окна, наблюдая, как на море свирепствует ветер. Как-то он осмеял Покровителей за то, что они поставили дом на обрыве, но его ирония тогда не была мне понятна.       Я прислоняюсь плечом к грязно-голубой крашеной стене рядом с Другом Моим и тоже выглядываю в окно, только в отличие от него мое внимание привлекает другое. Ржавая частая решетка снаружи вгрызается в серое потрескавшееся дерево, слишком мягкое и податливое из-за огромного количества в нем влаги. Меня всегда поражало то, что снаружи дом деревянный, а внутри кирпичный. Чтобы быть в этом уверенным, я однажды расковырял стену, пробрался за обои, за штукатурку и докопался до кирпича, белого и твердого. Я не смог бы проковырять и его (к тому же испугался, что стена рухнет), поэтому бросил свои попытки понять, где у дома кончается камень и где начинается дерево.       — Вы правильно делаете, — говорит Друг Мой, отвлекая меня от раздумий. — Я говорю не о том, что вы парня морфием потчуете, а что пытаетесь ему помочь.       Я молча слушаю, не дождавшись от меня ответной реакции, он продолжает:       — Но ты ведь не такой тупица, как можно подумать сначала, ты знаешь, что наркотики вредны, а уж тем более, если глотать их без надобности...       Я не считаю, что Грому без надобности что-то, что поможет ему избавиться от головной боли, но Друга Моего перебивать не смею.       — Я тебе говорю, он придумал себе, что у него болит голова, может, стоит разобраться, почему он так считает, чем тут же бежать в закрома Покровителей воровать морфий?       — П-перестань, — говорю я, когда понимаю, что он сказал то, что хотел. — Ты же не з-знаешь Грома. Почему ты думаешь, что он п-притворяется больным, чтобы кто-нибудь д-достал для него т-таблетки? — Я начинаю сердиться. — Он никогда н-никого ни о чем не п-просит.       — Да я и не говорил, что он притворяется, — немного удивленно проговаривает Друг Мой. — А вам не думалось, что лучше дать ему что-нибудь безобидное под видом морфия? Он же не заметит, но будет считать, что получил лекарство, и перестанет воображать, что у него раскалывается голова. Если боль воображаемая, то и воображаемое лекарство подействует.       Я думаю, что он совершенно ничего не понимает.       — Т-таблетки морфия не похожи на д-другие, — говорю я. — Их п-просто не подделать. Кроме морфия я м-могу взять ампулу наблуфина, но я не знаю, как д-делать уколы. И ты ошибаешься, если д-думаешь, что обман п-поможет.       Друг Мой поворачивается ко мне и пристально смотрит на меня сверху вниз.       — Откуда ты все это знаешь? — спрашивает он, глядя на меня так, как я уже привык замечать – насторожено. — Про лекарства. Что как выглядит, что как называется, от чего действует...       Пожимаю плечами. Зачем мне объяснять и так понятные вещи? Я достаточно долгое время провел в доме и достаточно долго имел дело с Другими с третьего этажа, однако действительно не знаю, откуда у меня эти знания. Возможно, я знал это раньше, еще до того, как я забыл, а может, научился уже после, но в дело вступил опять этот чертов синдромом "никогда не виденного". Ясно мне одно, Друг Мой так насторожен, потому что подозревает во мне отпетого наркомана, раз уж я вожу сделки с Другими.       — Еще, — продолжает Друг Мой, — неужели это так просто: пойти к ... — он произносит какое-то слово на языке Покровителей, видимо забыв, что я этого не выношу, — и забрать у них лекарства? Неужели так просто раздобыть все ключи, пробраться ночью на первый этаж и запереться в классе? Зачем, другой вопрос. Разве это просто, добыть пилу, срезать замок на сарае, стащить лодку и уплыть в море? Я с этажа не могу уйти, чтобы за мной не проследило пять пар глаз, а вы не только идете, куда захотите и когда захотите, так еще и таскаете наркотики, что держат за семью замками, потому что наркоманов на третьем – полкоридора. Я просто не могу понять, как. Вы умеете ходить сквозь стены? Или психам действительно и море по колено и небо по пояс?       Я совершенно уверен, что мне нет смысла объяснять ему что-либо. Объяснять, что Предупреждения вряд ли повторяться больше двух раз, потому что потом уже некого будет ни о чем предупреждать. Еще я уверен, кто бы их не посылал, он не станет требовать невозможного, потому что нет смысла в игре, в которой нельзя победить.       Я помню слова, сказанные Другом Моим, что он совершенно не собирается разбираться в размерах тараканов в моей голове, что бы это ни значило. Не отвечая ему, я рассматриваю пыльное стекло вверху и замечаю на нем надпись. Я совершенно уверен, что первая буква "Д".       — Что т-там написано? — спрашиваю я у Друга Моего. Он выглядит озадаченным моим внезапным вопросом, но тоже запрокидывает голову и отходит чуть назад, чтобы лучше видеть.       — Прочти, — настаиваю я. Друг Мой пожимает плечами и говорит, что слово, написанное на окне – "другой".       — Хотя, — добавляет он, — окончание приписано, скорее всего, это слово изначально было "Друг".       Я раздумываю над тем, может ли это слово быть Знаком, когда он спрашивает:       — Ты вообще не умеешь читать?       — Почему? — удивляюсь я. — Умею. Но не м-могу читать на их языке.       Друг Мой смотрит на меня, на надпись на стекле, на свой и мой браслет так, словно вдруг что-то понял, потом вкрадчиво спрашивает:       — А на каком умеешь?       Я совершенно не понимаю, к чему эти вопросы, о чем открыто ему заявляю, он словно в чем-то разочаровывается.       — У тебя дислексия, — говорит он, — наверно.       — Ну да, это т-так называется, — говорю, но тут меня настигает ощущение, что он имел в виду что-то другое.       — Что ты скажешь о доме? — внезапно спрашивает он. Я оглядываюсь по сторонам, чтобы ответ, который он ждет, был более правдивым.       — Он не т-такой большой, как кажется.       — Я спрашивал о другом, — отмахивается Друг Мой и кивает на окно. — Ты мне его опиши.       Он спрашивает меня об очень странных вещах, он напоминает мне сейчас Покровителей, которые тоже любят так со мной, с нами говорить. Почему Друг Мой устраивает мне этот допрос, я понять не могу. Неужели он не может посмотреть сам? Или он видит не то, что вижу я?       Я говорю ему, что дом большой и толстый, если смотреть со стороны равнины, со стороны Горящего города, и очень высокий, и вовсе не такой толстый, если смотреть с пляжа. Я говорю ему, что дом скрепляет собой землю и небо, как булавка, я говорю, что если он мне не верит, то ему следует с утра выйти на пляж и убедиться в этом самостоятельно. Я собираюсь сказать еще много чего, когда Друг Мой раздраженно просит меня не нести весь этот бред, а просто описать ему то, что я вижу сейчас перед собой. Это вводит меня в большие подозрения, но я говорю ему, что перед собой я вижу стены, покрашенные в когда–то синюю краску. Друг Мой тут же спрашивает, почему когда-то, я терпеливо объясняю, что она уже давно выцвела и теперь скорее серая, чем синяя. Друг Мой хмыкает и хмурится, показывает на батарею под окном и просит описать ее.       — Т-такая же, как в-везде, — пожимаю я плечами. – Т-тяжелая и ржавая.       — Ну ладно, хватит, — машет на меня рукой Друг Мой, а потом со вздохом спрашивает: — Боже мой, да что с тобой не так-то?       — А что с-со мной не т-так? — пугаюсь я, но ответа не получаю, потому что Друг Мой отворачивается от меня. Это означает, что разговор окончен.       — Тут, конечно, не кладезь нормальных людей, но есть парочка, с которыми можно продуктивно побеседовать. Я пошел, — говорит он мне. Я понимаю, что он расстроен тем, что не получил ответов на свои вопросы.       Когда он скрывается за поворотом на третьем этаже, я все еще продолжаю стоять на площадке и разглядывать написанное слово на стекле. До меня вдруг доходит, что это может значить. На самом деле сложно считать это Знаком, но кто-то хочет мне сказать: Твой друг Другой. Только вот я и так это отлично понимаю, но, согласен, мне стоило бы почаще об этом вспоминать.