Другие

      Мы стоим в общем коридоре третьего этажа – этот коридор соединяет собой два других. Мы стоим прямо напротив входа в круглую комнату, но не заходим. Тут гораздо удобнее. Стоим у окна и смотрим на улицу, где лежит и уже тает снег. Друг Мой говорит, что он долго не продержится, да и не выпадет больше ни разу. Мне от этого жалко. Я смотрю в окно, протирая его пальцем, стирая написанные там всевозможные слова, смотрю на снег и очень жалею, что не могу спуститься и потрогать его. Он должен быть холодным и мокрым. Открыть окно я тоже не могу – на этаже есть Покровители, они не позволят мне этого сделать.       Покровитель из низших, простой уборщик, стоит в начале правого коридора, оперевшись на швабру, и что–то с улыбкой говорит одному из Других. Тот смотрит не на него, а на открытый рот Покровителя, словно не верит, что оттуда могут доноситься звуки. Вряд ли он хоть что-то слышит, а если и слышит, то не многое понимает.       Друг Мой смотрит только на них, совершенно не обращая внимания на удивительный снег за окном, и мне непонятен его интерес к этим двум, я не понимаю, почему он хмурится, сжимает кулаки и что-то бурчит себе под нос. Когда Покровитель отрывается от беседы (если таковая вообще была), чтобы оглядеться по сторонам, Друг Мой отводит взгляд и делает вид, что его безумно интересует то, что происходит в круглой комнате. Мне непонятна вся эта игра, и тогда я тоже решаю принять в ней участие, я тоже начинаю следить за Покровителем и Другим.       Покровитель высокий человек в серой униформе уборщиков, он умеет лучезарно улыбаться и вообще всем своим видом производит благоприятное впечатление, понятия не имею, что Другу Моему в нем не нравится. Или, может, ему не нравится Другой? Паренек, стоящий рядом с Покровителем, маленький и щуплый, он гораздо моложе меня, вдвое худее, обритый налысо, но уже давно, так что светлые волосы торчат на макушке ежиком, у него огромные тени под глазами, а вокруг губ измазано чем–то темным. Наверняка Другу Моему не нравится его внешний облик, но какой смысл обращать на это внимания? Подобным образом тут выглядит каждый второй, особенно если он из правого крыла коридора третьего этажа.       Когда я только сюда попал, три года назад, я жил на третьем этаже, не на четвертом. Тогда у меня еще не было никого, кроме Грома, но и с ним я держался обособлено. Мы чувствовали, что нас что-то связывает, но тогда еще не было ни Знаков, ни Предупреждений, и мы понятия не имели, что. Я жил в левом коридоре, как и Гром, как и Мой Друг, стоящий сейчас рядом со мной, я помню, что попасть в правый было смертельным приговором. Туда можно было попасть, но выбраться оттуда еще никому не удавалось. Я не знаю ни одного Другого, кому бы это удалось.       В правом коридоре жили неудавшиеся эксперименты Покровителей. Не всем удается стать Покровителями, не всем удается избегать этой участи, оставаясь при этом в своем уме. Те, кто не пережил экспериментов по обращению, становятся жителями правого этажа. Ты становишься сумасшедшим, который не может отличить право от лева и потолок от пола. Правый коридор – это приговор. Четвертый этаж – возможность получить все и сразу. Другу Моему не грозит ни то, ни это. К счастью или к сожалению.       Покровитель достает из кармана белый носовой платок и подает его Другому. Тот не обращает на него внимания или же просто не знает, что с ним делать. Покровитель протягивает руку и углом платка стирает грязь у него с губ. Должно быть, это штукатурка – почему-то Другие, особенно из правого коридора, очень любят ее есть. Друг мой что-то бормочет и отводит глаза. Покровитель оглядывается и натыкается взглядом на меня, я все еще продолжаю играть в игру Друга Моего, поэтому слежу за ним. Некоторое время мы смотрим друг на друга, потом Покровитель мне улыбается, выпрямляется, говорит что-то Другому и, забрав швабру и ведро, уходит в правый коридор.       — Ты совсем ненормальный, что ли? — Друг Мой с силой дергает меня за руку, разворачивая к себе. Лицо у него страшное, поэтому я пугаюсь.       — А что не т-так? – удивляюсь я.       — Видел этого... — он осекается, помня, что я не люблю, когда он говорит на языке Покровителей. — Покровителя?       — Да.       — И он тебя тоже заметил, — бросает мне мой друг. — Он работает тут уже давно. До того, как я сюда попал. Замечал его раньше?       Пожимаю плечами. Я редко запоминаю лица низших Покровителей, они слишком быстро меняются – приходят, уходят, и никогда особенно тесно с нами или Другими не контактируют, так зачем их запоминать.       — Работает по выходным в ночную смену, когда половина Покровителей разъезжаются отсюда, я за ним уже давно слежу, — сообщает мне мой друг.       — З-зачем? — спрашиваю я.       Он внимательно на меня сморит.       — Понятия не имею, поймешь ли ты, если я тебе расскажу, — говорит он. – Просто держись от этого парня подальше. Он мне не нравится. Не думаю, что ты его интересуешь, но кто знает, что ему там о первой известно. Он же с тупыми возится только потому, что они рассказать толком ничего не смогут. В левый коридор он и носа сунуть побоится, как и на четвертый, надеюсь.       — О чем т-ты говоришь? — не понимаю я.       — Я бы рассказал Покровителям, — продолжает он, словно не слыша моего вопроса, — но не собираюсь выглядеть дураком, потому что если у них будет выбор: поверить мне или ему, я отлично знаю, кому они поверят. Да и мое ли это дело?       Я молчу и слушаю. Что-то с этим Покровителем не так, но я никак не могу вникнуть в смысл сказанного Другом Моим.       — Слушай, — говорит он. — Не нравится он мне, если он вдруг случайно так окажется на четвертом, скажи мне. И, пожалуйста, не надо с ним разговаривать.       — Почему?       — Я за ним давно уже наблюдаю, и знаю, что он тут делает.       — Что?       — Ты меня услышал.       — Я тебя не п–понял.       Это началось так, и тогда я еще не понимал, что Друг Мой имеет в виду, но спустя несколько дней я пойму, о чем он говорил. Если бы я знал тогда, чем все это кончится, я бы не позволил этому Покровителю обратить на себя внимание, но я не знал.

***

      Я выхожу на улицу. Самое удивительное, что там лежит снег, а ведь друг мой говорил мне, что он не выпадет второй раз. Еще удивительней то, что я даже не заметил, как он мог выпасть так быстро. Еще утром его не было, хотя я не очень в этом уверен. Во рту я все еще ощущаю горьковатый привкус, но он быстро отходит на второй план, когда я выхожу на крыльцо и слышу, как под моими ботинками поскрипывает снег. Звук какой-то неестественно громкий, ошеломляющий, как будто совсем не настоящий. Я так ему поражаюсь, что стою какое-то время и просто переступаю с одной ноги на другую, вслушиваясь в этот странный скрип. Мимо меня проходит кто-то из Покровителей, явно кто-то из низших, потому что он просто с опаской смотрит на меня и даже не пытается узнать, чем это я тут занимаюсь. Возможно, он просто прислуга в доме. Их лиц я никогда не запоминал.       Цвета вокруг меня поразительно яркие и четкие, такие, какими я их никогда не видел. Я перестаю прислушиваться к скрипу снега (это как-то вдруг отходит на второй план) и схожу с крыльца, направляясь в обход по двору. Во всем теле я ощущаю поразительную легкость, мне кажется, что я могу обежать весь двор раз десять и даже не устать, но вместе с тем бегать мне совершенно не хочется. Наоборот, я бы с удовольствием лег и просто смотрел бы в свинцовое небо, кажущееся сейчас таким низким, что достаточно лишь протянуть руку…       Эта мысль оказывается такой заманчивой, что я ложусь в снег. Он кажется мне не таким холодным, каким я привык помнить его с прошлых двух зим, и он настолько сухой, что ни в какую не желает лепиться даже в моих пальцах. Так увлекшись этим занятием, я не замечаю, что ко мне подходит мой друг, лишь когда он заговаривает со мной, я обращаю на него внимание.       — Тебе мама не говорила, что нельзя сидеть на холодной земле? — спрашивает он. Я поднимаю на него глаза. Отсюда, снизу, он кажется мне еще больше и еще шире в плечах, чем обычно. Мне даже кажется, что я не смогу дотронуться до него, как бы не тянул руки. Удивительным образом он поменялся местами с небом.       — М-мама? — переспрашиваю, смутно понимая, что это слово означает.       — А, ну да, — бормочет он вдруг, глядя в сторону, но уже в следующее мгновение его голос становится твердым, как обычно: — И чего ты тут разлегся? Вставай давай.       — Н-не хочу, — говорю я ему и откидываюсь спиной в снег, чувствую, как носком ботинка Друг Мой несильно пихает меня в бок. Я этому совершенно не обижаюсь и даже продолжаю улыбаться, мне даже хочется, чтобы он это сделал еще раз. Во всем теле такая легкость, что я буквально чувствую, как приподнимаюсь над землей.       — Все, хватит, — возвращает меня на землю голос Друга Моего. — Если сейчас же не встанешь, Покровители снесут тебя в больницу. Не надейся, что я приду тебя навестить.       Я не обращаю на это никакого внимания, не двигаюсь и не открываю глаза. Я знаю, что терпение Друга Моего далеко не безгранично, и рано или поздно ему надоест разговаривать со мной нормально. Так оно и происходит, потому что я чувствую, как сильно воротник врезается мне в шею, когда он вздергивает за него меня с земли.       — Что с тобой? — спрашивает Друг Мой, начиная подозревать, что что-то тут не так. — Ты чего сегодня такой расслабленный?       — Оставь его, — говорит Гром. Его появление для меня настолько неожиданное, что я даже открываю глаза. Все они идут в нашу сторону, и по лицу Грома видно, что ему не нравится, как Друг Мой со мной обращается. Тот отпускает меня и встает навстречу Грому. Я заставляю себя приподняться на локтях, чтобы их лучше видеть.       — Забирайте этого придурка, — сердито говорит Друг Мой.       Не знаю, почему он и Гром друг друга недолюбливают. Не знаю, почему он не хочет дружить ни с кем из нас, кроме меня. Грому не нравится, как Друг Мой меня называет, и мне начинает казаться, что от драки положение уже ничто не спасет. Они оба кажутся мне петухами, вот-вот готовыми к драке. Сравнение оказывается таким ярким, что я буквально вижу за их спинами большие разноцветные хвосты. Это настолько нелепо, что я начинаю смеяться. Это-то и разряжает обстановку между Громом и Другом Моим, потому что они оба отвлекаются на меня, совершенно не понимая причину моего веселья.       — Что смешного, а? — спрашивает Друг Мой, глядя на меня насторожено. Кажется, он начинает о чем-то подозревать. Мне бы не хотелось, чтобы он узнал правду, потому что он жутко рассердится. Я продолжаю смеяться, и замечаю на себе обеспокоенный взгляд Рыбки.       — Снег в-выпал, — радостно сообщаю я ей. — Разве н-не приятно?       — Какой снег? — недоуменно спрашивает Краб, приближаясь ко мне. — О чем ты говоришь? Нет никакого снега. Он растаял еще вчера и больше не выпадал.       Теперь моя очередь недоуменно глядеть на всех них. Сразу после слов Краба я вдруг вижу, что снега действительно нет, что сижу я на твердой земле, неровно застывшей, потому что раньше тут была сплошная грязь. Это так странно, понимаю я.       — Извини, — говорю я Грому. — Они забрали твои т-таблетки.       — О чем он? — спрашивает Друг Мой.       — Кто забрал? — уточняет Гром.       — Д-другие, — отвечаю я, вставая с земли и понимая, что она не хочет стоять на месте, шатается подо мной, так что мне приходится цепляться за Грома. — Они з-забрали морфий, но ритадон я съел, т-так что он им не достался.       Прежде чем я вижу реакцию Грома, взвивается Друг Мой и хватает меня за шиворот.       — Что ты там съел? — орет он мне в лицо. Его зубы оказываются так близко от моего носа, что я даже пугаюсь того, как бы он его не откусил.       — Перестань его дергать, — вступаются за меня мои друзья, пытаясь оттеснить Друга Моего от меня, но я так пугаюсь того, что он сильно на меня рассержен, что он обижен на меня и на них, что я сам хватаюсь за него, пытаясь уверить остальных, что все в порядке.       — Да отцепись же ты от меня! — рявкает он, пытаясь оторвать мою руку от своего запястья, но я хватаюсь за Замковый браслет, снова надетый поверх все еще забинтованной руки, так крепко, что пальцы мне и тисками теперь не разжать.       Понимая, что я не отпущу, Друг Мой сердито толкает меня в грудь, как бы говоря, что я его достал окончательно. Сейчас моя устойчивость не шибко хороша, и я падаю, все еще цепляясь за браслет.       — Да поднимите же его, черт возьми! — орет мой друг, хватая меня, чтобы я не выворачивал ему запястье.       Гром с Крабом тут же меня подхватывают, но я не отпускаю Друга Моего. Лицо его красное и такое бешеное, что я еще больше пугаюсь, в животе моем зарождается холод, ноги отнимаются, и я повисаю в руках Краба и Грома, уже не в силах разжать руки даже по собственной воле. Я продолжаю цепляться за ту руку, которая у Друга Моего забинтована. Он дышит сквозь зубы, а я только сейчас понимаю, что ему, наверное, больно. Мне приходится приложить усилие, чтобы разжать пальцы. Он тут же отскакивает от меня на добрый метр, ругаясь так, как я никогда в жизни не слышал.       — Покровители! — предостерегает всех Визг, и мы все, включая и меня, и Друга Моего смотрим на приближающихся к нам Покровителей. Лицо Друга Моего нисколько не меняется, а вот Гром явно выглядит растерянным.       — Что происходит? — спрашивает Покровитель. Я его сразу узнаю, потому что это именно тот самый, который разрешил мне навестить больного в больнице. Все молчат, я тоже. Но не потому, что мне нечего сказать, а потому что я физически не могу ничего сказать, продолжаю висеть в руках Грома и Краба. Покровитель глядит на Друга Моего, который все еще прижимает к себе руку. Он стоит позади меня, я не могу его видеть, слышу только, как он ругается сквозь зубы.       — Отведите его в больницу, — говорит Покровитель своим сопровождающим, и они уводят куда-то Друга Моего. Я так расстраиваюсь из-за этого, а еще из-за того, что он даже не посмотрел на меня, что пытаюсь догнать его, но лишь нелепо дергаюсь. Покровитель подходит ко мне и резко вздергивает мою голову за подбородок, пристально всматриваясь в мои глаза. Он сразу же поймет, что со мной, Покровители умеют узнавать такие вещи.       — Что он выпил? — глядя на остальных, спрашивает Покровитель. Они молчат, Гром хмурится, когда приходится передавать меня на руки Покровителям. Но он ничего не может сделать, поэтому я его не виню.       — Р-ритадон, — сам отвечаю я на поставленный вопрос.       Покровитель громко кричит на других Покровителей, чтобы они быстрее несли меня в больницу, а Грому и остальным велит возвращаться в свои комнаты и не показывать носов в коридор.

***

      — Ты просто мудак, — говорит мне Друг Мой.       Мне очень плохо, потому что мне сделали промывание желудка и вкололи столько успокоительного, что я могу уснуть в любую секунду. Единственной причиной, почему я этого еще не сделал – Друг Мой, лежащий на соседней кровати. Он так сердится на меня из-за своей руки, что ни на минуту не перестает находить для меня все новые и новые обидные прозвища. Он не замолкает ни на секунду, поэтому я и не могу блаженно уснуть, чего мне действительно сейчас хочется. Завтра ему, наверное, разрешат вернуться на этаж, а меня, как только я оправлюсь, наверняка посадят в изолятор. За употребление таблеток без ведома врача тут очень жестко наказывают.       — И зачем ты их съел? — спрашивает меня Друг Мой. Я с удивлением отмечаю, что его больше беспокоит именно этот факт, нежели то, что я причинил ему боль. Мне так жаль, что я уже раз в десятый начинаю извиняться, но он уже раз в десятый велит мне закрыть рот и просто отвечать на его вопросы. Я смотрю на него расфокусированным взглядом. Если честно, все эти успокоительные, наверное, такие же наркотики, как ритадон, как оланзопин, как морфий. И почему Покровители так недовольны, что я выпил эти таблетки, раз все равно дают мне что–то похожее? Я не могу понять их мысли.       Чтобы объяснить Другу Моему причину моего поступка, я начинаю сначала.

***

      А все начинается с того, что в комнате я остаюсь один. Остальные разбредаются по своим делам, кому-то просто надоедает сидеть в четырех стенах. Я опять лежу на кровати с книгой и с ручкой в руках. Я уже много страниц исписал. Это делать сложно, потому что скачущие буквы занимают даже свободное место на странице, но я уже привык писать даже поверх них, все равно на месте они не сидят. Я подумал, что больше нечего писать в этой книге, кроме как о себе и моих друзьях, о доме, о Покровителях и Других, о Поиске. Я слишком занят этим, поэтому говорю Грому, что совершенно не хочу идти на улицу. Он не настаивает, и вскоре комната пустеет.       Я думаю, Другие поднялись сюда только потому, что видели, как ушел Гром, потому что я уверен, они не сунулись бы сюда, если б он остался. Я бы не сказал, что Другие боятся Грома – тут можно бояться только Покровителей, потому что именно в их руках вся власть, – но все-таки он внушает им какие-то чувства. Поэтому они не хотят к нему подходить. Может быть, Гром и не сильнее их всех взятых, но он умеет себя держать так, что внушает уважение.       Когда тихо скрипит дверь, открываясь, я отрываюсь от своего занятия и смотрю на вход, решив узнать, кто же это вернулся. Я очень удивляюсь, когда понимаю, что в комнату протискиваются четверо Других, к которым я не так давно сам спускался. Они входят, прикрыв за собой дверь, а я только и могу, что недоуменно на них смотреть.       — Тесновато, — говорит один из них. Мне сложно отличать их, потому что они все четверо черноволосы, одеты в одинаковое (тут все одеты в одинаковое) и у всех них огромные мешки под глазами. Что-то случается с моими органами зрения, и мне кажется, что все четверо похожи, как капли воды. Не обращая на меня внимания, трое из них подходят к тумбочкам и начинают их открывать. Я вижу, как четвертый идет к той, что стоит ближе ко мне, и встаю с кровати ему навстречу, загораживая тот предмет мебели, к которому он хочет приблизиться. Я спрашиваю, зачем они это делают.       — А, это ты искал морфий, — говорит он мне, оборачиваясь к другим. Один из них уже распотрошил одну из тумбочек и, ничего не найдя в ней, пнул так, что она упала на бок, хлопнув дверцами.       — Как ты его достал? — спрашивает меня Другой, кладя мне руку на плечо. Мне все это совсем не нравится, опять внутри меня начинает проступать холод. Я уже понимаю, что эти четверо тут делают.       — Они же заметили, — продолжает тот, держащий меня за плечо, имея в виду, конечно, Покровителей. — Но почему они не смотрели у вас, и забрали все только наше?       Я не знаю ответа на этот вопрос. В тумбочке за моей спиной лежат две таблетки морфия, они очень нужны Грому, когда у него опять заболит голова, три таблетки ритадона и еще что-то маленькое, беленькое, принесенное Графом, и я даже не знаю, что это.       — Если тебе так везет с таблетками, то ими можно и поделиться.       — Вы н-не просили, — говорю я.       — Мы и н-не попросим, — передразнивает меня последний из них, кто закончил потрошить тумбочку. В них они ничего не нашли. Я понимаю, что их четверо, а я всего лишь я, вовсе не сильный Гром, не тихий, но стремительный Тень, не высокий длиннорукий Краб, я даже не Жаба. Я знаю лишь то, что отдавать им таблетки я вовсе не собираюсь. Это был отчаянный шаг – толкнуть Другого, стоящего рядом, и повернуться к тумбочке, успеть схватить в свою руку последнее, что есть. Я только это и успеваю, потому что потом меня хватают и швыряют на пол. Кто-то пинает в живот, еще один садится сверху, схватив в свои трясущиеся руки мою голову, зачем–то тряся ее в разные стороны, еще один пытается разжать мои пальцы. Последний стоит у окна и тихо плачет. Наверное, ему не нравится, когда кого-то бьют.       Руки у меня становятся тяжелыми, но и слушаться не хотят. Пара таблеток из моего кулака выпадаю на пол, и плакса тут же бросается их собирать, успев засунуть себе в рот сразу две, когда тот, что сидел на мне, не вскакивает с диким криком и не кидается уже на него. Каким-то чудом мне удается ткнуть того, кто пытался разжать мои пальцы, кулаком в глаз. От неожиданности он отшатываются, а я успеваю пихнуть три оставшиеся таблетки в моем кулаке себе в рот, начав их интенсивно пережевывать. Я и сам не знаю, почему я решаю так сделать, в подобной ситуации не остается времени на обдумывания. Меня снова пинают, ругая за то, что я сделал. Я вижу, как они подсчитывают свою добычу – две таблетки морфия и четыре штуки непонятных Графовых таблеток.       Когда они выходят прочь, я остаюсь лежать на полу, поджав колени к подбородку и чувствуя, как немеют челюсти из–за горечи съеденных таблеток. Желание пойти погулять просыпается у меня где-то через пятнадцать минут.

***

      Друг Мой хмуро глядит на меня. Мне кажется, он уже не сердится, не на меня уж точно. Мне становится легко от того, что у меня есть, кому рассказать все это, ведь Гром и остальные ужасно далеко сейчас, двумя этажами выше так еще и на другом конце дома.       В палате, где мы лежим, есть окно, чтобы помещение просматривалось из коридора. Он смотрит туда, и я тоже кидаю на окно взгляд. Там уборщик–Покровитель моет пол, я сразу вспоминаю, что именно к нему друг мой велел не приближаться. Покровитель выпрямляется, держась за швабру, и смотрит на нас. Нет, понимаю я, на меня. Друг Мой резко хватает шнурок от жалюзи (его кровать стоит рядом) и закрывает их, и мне действительно становится страшно, потому что видеть, как пугается этого Покровителя мой друг, действительно странно.

***

      Изоляторов на втором несколько, он вовсе не один, хотя принято говорить, что он один. На самом деле, можно считать и так, потому что помещение одно, но разделено несколькими комнатами. Один из изоляторов, в котором часто бывает Граф и вообще все, кто чем-то заболевает инфекционным, называется белым, потому что он выкрашен в белую краску, там стоят несколько белых железных кроватей, несколько белых тумбочек и шкафов. Эта комната практически ничем не отличается от жилых, которые есть на третьем и на четвертом этаже, но это изолятор. Там могут находиться сразу два человека. Вторая комната желтая, потому что стены ее обиты желтой губкой, затянутой в желтую же сетку. Там все мягкое: и стены, и пол, и потолок. Там есть небольшая лампочка, похожая на те, что висят в душе, с решеткой, там есть вентилятор, от шума которого можно было бы сойти с ума, если бы он работал постоянно, и там нет, как в белом изоляторе, отдельного помещения для раковины с унитазом. Они находятся в дальнем углу этой небольшой комнаты. О третьей комнате в изоляторе я знаю только со слухов, потому что сам там никогда не был и надеюсь, что никогда не побываю. Этот изолятор называют синим, хотя я не уверен, что стены там выкрашены именно в синий цвет, не знаю, почему у меня в этом такая уверенность. Там нет мягких стен, там нет умывальника и унитаза ни в самой комнате, ни в отдельном помещении, там вообще нет ничего, кроме одной железной кровати с кожаными ремнями. В этот изолятор попадали преимущественно жители правого коридора третьего этажа, но я знаю, что там была Визг, всего один раз и очень давно.       Она до сих пор не любит об этом вспоминать, а я не хочу ее расстраивать, спрашивая об этом. Визг очень боится снова туда попасть, поэтому она старается мало говорить и мало делать. Если ей не понравится разговор, если она рассердится, то ее могут снова там запереть на неопределенное время. Визг очень эмоциональная, только у Рыбки получается ее успокоить, а если этого не получается у Рыбки, то только Жаба может привести ее в чувство. Я помню один случай, когда ей пришлось это сделать. Жаба просто ударила ее по лицу, и я помню, что сильно этого испугался. Даже не потому, что это могло рассердить Визг еще больше, а скорее потому, что я не мог поверить, что Жаба ее ударила. И не то, чтобы Жаба не могла этого сделать. Жаба могла ударить кого угодно – девочек, мальчиков, даже Покровителей. Но чтобы ударить Визг… Тем не менее это помогло.       Я вспоминаю об изоляторах поздно вечером, когда уже выключили свет, Друг Мой спит, отвернувшись от меня, а я лежу, закутавшись в одеяло. Завтра утром меня отправят в изолятор, я слышал об этом от Покровителя–врача. Меня не могли отправить в белый или в синий. Я знаю, что попаду в желтый, поэтому вспоминаю его, в котором я побывал всего полтора месяца назад, после разбитого стекла в классе. Друг Мой сказал, что это хорошо, что я побуду какое–то время в изоляторе. Когда я спросил его почему, он сказал, что это его успокоит, потому что в изолятор никто не может проникнуть без ведома врачей, к тому же там есть камера, записи с которой постоянно просматривают. Это как-то связано с Покровителем–уборщиком, которого друг мой боится.       — Ты его б-боишься? — спросил я.       — Чего? — рассердился Друг Мой, но почти сразу отвел глаза. — Я его ненавижу.       Я не понимаю, за что, но на этот вопрос Друг Мой ничего не отвечает, он только бормочет себе под нос что-то вроде: «Успеет забыть о нем…» Больше мы с ним не разговариваем, а совсем скоро после выключения света, он засыпает, а я почему-то никак не могу этого сделать, хотя очень хочу.       Утром после завтрака Покровитель разрешает Другу Моему вернуться на этаж, а ко мне пускают Рыбку с Жабой, которые пришли меня навестить перед моей отправкой в изолятор. Покровитель разрешает нам поговорить пять минут, и за это время я узнаю, что Гром, очень рассердившись на Других, из-за которых я попал в больницу, пошел на третий этаж и по-своему с ними разобрался. Он не знал точно, кто был виноват, поэтому бил всех без разбора из последней комнаты. Жаба говорит мне, что даже Краб не мог его остановить, и только когда подоспели два Покровителя, Грома удалось скрутить и увести с этажа.       Все это очень плохо для Грома. Он всегда кажется таким спокойным и рассудительным, но иногда даже он способен впасть в такую ярость, что я не пожелал бы оказаться рядом с ним в такие моменты. Желтый изолятор будет занят мной, и я с ужасом понимаю, что Грому теперь удатся узнать, каков же изнутри синий.       — Он не выглядел таким злым, — говорит Рыбка. — Мы не знали, что он пойдет на третий, чтобы это сделать, поэтому никто его не остановил.       Я говорю ей, что Гром все вытерпит. Жаба кивает. Потом входит Покровитель, и меня отводят в изолятор. Я остаюсь в желтой мягкой комнате совершенно один, сажусь, как обычно, у стены, закрываю глаза и пытаюсь ни о чем не думать. Мне сказали, что меня продержат тут два дня. Но я не могу ни о чем не думать, потому что я знаю, что за стенкой должен быть синий изолятор, в котором наверняка находится Гром, привязанный к кровати кожаными ремнями. Я вспоминаю то, о чем говорил мне Друг Мой насчет друзей и дружбы: «на что ты готов ради друга, а главное, на что он готов ради тебя». Я всегда знал, что Гром на многое был готов ради меня. Да нет, не только ради меня, ради всех нас, наверное, даже больше, чем готовы были ради него все мы. Именно поэтому ему всегда удавалось выглядеть сильнее всех нас.       Эта ночь проходит для меня без сна, полная сожалений и упреков. Упреков к самому себе. Следующий день в одиночестве для меня полностью исчезает. И я не знаю, в чем тут дело – в том ли, что я сам так захотел, в том ли, что время прыгнуло для меня, или во всем этом виноваты таблетки Покровителей, а к вечеру на меня вдруг накатывает тревога. Я и сам не понимаю, чего я так боюсь, но комната изолятора становится для меня слишком маленькой, воздуха с каждой секундой уходит все больше и больше, дверь непостижимым образом отодвигается дальше, давая мне понять, что даже если я захочу до нее добраться, у меня ничего не выйдет.       Я помню о камере, которая находится где-то в комнате, и пытаюсь не показывать свой страх, чтобы не пришли Покровители и не сделали мне еще каких-нибудь уколов, от которых может стать только хуже. Дело вовсе не в изоляторе, что–то страшное есть за его пределами, и я уже готов согласиться с моим другом, что сейчас эта желтая комната – самая надежная из всех в этом доме.       Я засыпаю под это странное чувство страха и тревоги, свернувшись калачиком, обхватив подтянутые к подбородку колени. Во сне я выхожу из изолятора в полном одиночестве. Все вокруг меня какое-то аморфное и расплывчатое, как будто нарисованное мелками и постепенно стирающееся, но еще понятное и различимое. Коридоры темные и тускло освещенные, но самое главное, я знаю, что в доме никого нет. Совсем никого – ни Других, ни Покровителей, ни моих друзей. Только я один, и у меня есть цель – я должен кое-что забрать, спрятанное в умывалке четвертого этажа. Я поднимаюсь по лестнице, и это восхождение кажется мне очень долгим, как будто я поднимаюсь не на два этажа выше, а на целых десять. Наш коридор кажется мне более ярким и четким, чем все остальные коридоры и помещения дома, мимо которых я прохожу. В умывалке горит свет, и я сразу направляюсь к трапу в углу, где легко отодвигается решетка. Я сую туда руку и достаю тяжелый металлический предмет – мой револьвер. Я прячу его за пазуху и выхожу из умывалки. Обратная дорога до изолятора кажется мне слишком быстрой. Вроде бы я только что был в умывалке, и вот я уже стою перед дверью желтой комнаты. И в этот момент я понимаю, что в доме я уже не один, что за моей спиной стоит кто–то, ради кого я запасся оружием, но он еще где-то в соседних коридорах, достаточно далеко от меня. Я захожу в изолятор, и дверь за мной закрывается.       Я просыпаюсь, вздрагивая всем телом. Я лежу на животе у дальней стены, и что-то твердое врезается мне в ребра. Я чуть привстаю и гляжу на этот предмет. Я совершенно не удивляюсь, когда нахожу под собой револьвер, я только быстро сую его под кофту, радуясь, что лежу к камере спиной, и даже если кто-нибудь за мной подсматривает в монитор, он не видит его. Это тоже своего рода Знак. Но он подсказывает мне не о Поиске, а об опасности, которая может грозить мне или моим друзьям. Мне дали револьвер, которым я буду защищать или защищаться, потому что сам я не смог бы его сейчас достать. Теперь мне надо сделать так, чтобы его никто не обнаружил раньше времени, чтобы, когда меня будут выпускать из изолятора, никто и не подумал обыскать меня.       Я весь холодею от страха. Я готов на все ради своих друзей, но это еще не значит, что я не боюсь. Я, наверное, слишком часто и много всего боюсь.       Остаток утра я провожу, притворяясь спящим. Потом ко мне приходит Покровитель, приносит завтрак и говорит, что я посижу в изоляторе еще один день. Я не возражаю, просто прошу его, чтобы они сильно не затягивали ремни на Громе. Покровитель смотрит на меня удивленно, ничего не говорит и уходит. Ближе к вечеру меня снова переводят в палату, где меня начинают спрашивать насчет Других. Гром им не сказал, почему избил Других, никто им об этом не сказал, не знаю, почему они решили узнать об этом у меня. Впрочем, совсем скоро мне становится ясно, что не все молчали.       Покровитель говорит мне, что Друг Мой все им рассказал, но как оказывается, далеко не все. Он не говорил о таблетках, но он рассказал о причине, по которой Гром так рассердился на Других. И теперь Покровители хотят узнать, почему же Другие напали на меня. Я честно говорю, что из-за таблеток, которые у них отобрали. Покровитель бормочет что–то насчет недоумков, которые не могут установить порядок, и уходит, оставляя меня одного.       Вечером меня будят скрип двери и чьи-то шаги. Я просыпаюсь тут же, не сразу понимая, что еще не утро, и что это очень странно. К счастью, из коридора в палату проникает свет, и я уверен, что это не монстры, прячущиеся в темноте дома, а кто-то из людей. Друг? Другой? Покровитель?       — Я тебя разбудил?       Голос незнакомый, мужской, тихий и совершенно не злой, так что я сажусь на кровати, прижимая к животу револьвер, и оборачиваюсь. Если честно, я не знаю, чего во мне становится больше – тревоги или радости, что это все-таки всего лишь человек, а вовсе не водяной или не одна из тех жутких женщин с разноцветными волосами, у которых есть много причин на меня сердиться. Покровитель улыбается мне, стоит в дверях и не выглядит страшно, но сам факт, что это именно тот человек, которого ненавидит и одновременно боится (пусть он и пытается это скрыть) Друг Мой, заставляет меня напрячься.       — Уже поздно, но врач хочет, чтобы ты вернулся в свою комнату. Пойдем, я должен тебя туда отвести.       «Но он же уборщик, — недоуменно думаю я, — почему врач послал ко мне уборщика, а не кого–то из своих помощников?»       — Ну же, — продолжает человек, — мне надо будет еще закончить мыть коридор четвертого этажа сегодня. На выходные так много людей отсюда уезжает, их остается очень мало.       Так вот в чем дело! Сегодня же суббота. Я встаю с кровати, запахиваю поплотнее рубашку пижамы, но не потому, что мне холодно или страшно, а потому, что мне надо прятать револьвер. Покровителю мой жест, однако, почему-то жутко нравится, он даже хихикает себе под нос, когда я прохожу мимо. Мы выходим в коридор, идем до двери всегда запертой. Еще издалека мне видно, что в кабине, где должен сидеть кто-то из Покровителей, пусто, поэтому я останавливаюсь, потому что не понимаю, кто откроет нам дверь и выпустит нас из больницы. Однако Покровитель достает из кармана пластиковую карточку, с помощью которой открывает дверь, и мы сначала оказываемся в тесном закутке между двумя дверями, а потом в самом коридоре второго этажа. Я направляюсь было к лестнице, но он ловит меня за руку, крепко и настойчиво сжимая мою ладонь в своей.       — Ты куда? Зачем пересекать целый коридор, если можно подняться здесь?       И он направляет меня к ближайшей лестнице. К той самой, которой я никогда не пользуюсь. Покровитель, однако, и не думает отпускать мою руку, поэтому мне ничего не остается, кроме как идти за ним. Он держит меня за левую, а правой я продолжаю обнимать себя, укрывая таким образом бугорок от пистолета под рубашкой. Мы поднимаемся по лестнице, Покровитель приравнивается к моему шагу, поэтому идет медленно, и восхождение, которое могло бы занять от силы полминуты, занимает у нас около двух. Пока мы идем, он спрашивает:       — Говорят, что ты наглотался таблеток. И часто ты так делаешь?       Мотаю головой.       — Не всегда получается, да? — продолжает он. — Ты это любишь?       Видя, что я не настроен разговаривать, он не продолжает тему, но по его лицу мне видно, что он скорее доволен, чем расстроен моей немногословностью.       После отбоя в доме полная тишина, это мне известно еще из других вылазок, когда рядом были верные друзья, а не странные Покровители, которых ненавидит один мой хороший знакомый. Когда мы поднимаемся на четвертый, Покровитель настойчиво тянет меня в ближний к этой лестнице коридор. Он ведет меня совершенно не туда, это я отлично знаю, потому что наша комната находится совершенно в другом крыле. Оттуда, куда ведет меня Покровитель, нельзя попасть в наш коридор. Тем не менее я не останавливаюсь и продолжаю идти следом. Он оборачивается ко мне и одаривает меня улыбкой, как будто ему нравится, что я делаю все так, как хочет он.       — Ты ведь не возражаешь, если мы сначала заглянем ко мне, а уже потом я отведу тебя в твою спальню?       На самом деле я не хочу за ним идти и делать так, как хочет он. Пожалуй, в другой ситуации я давно бы сбежал от него, а то и вовсе никуда бы с ним не пошел, но мне хочется узнать, почему его так ненавидит Друг Мой. К тому же у меня есть револьвер – одна из гарантий того, что я могу не бояться ни его, ни кого другого. Скорее всего, это Знак или даже Предупреждение. Какое-то специальное, для меня одного, уж не знаю, за что. В конце концов, на что должен быть готов друг ради своих друзей? Если это Предупреждение я вынесу один, хотя оно касается всех нас, разве это не будет показанием того, насколько сильно я дорожу их дружбой?       Он открывает передо мной дверь какой-то комнаты. Это комната Покровителей. Насколько я знаю, здесь отдыхают те, кому приходилось оставаться в доме ночью, но поскольку теперь Покровители любят отдыхать на первом, а не на четвертом (подальше от нас и от Других, я так думаю), эту комнату забросили, оставив низшим из Покровителей. Она такая же большая, как и комнаты на третьем этаже, у стены стоят два дивана, несколько кресел, зеленые с протертой обивкой, ужасно старые. Есть несколько шкафов с книгами, журналами и всякой дребеденью. На стене висит телевизор, не такой большой, как в круглой комнате. Стоят столы и стулья. В комнате очень темно, потому что включена лишь одна лампа.       Покровитель заходит за мной следом и закрывает дверь, я слышу, как щелкает замок. Он снова берет меня за руку и подводит к креслу, в которое говорит мне сесть. Я сажусь. Руку продолжаю держать на животе. Он садится напротив на диван и достает из стоящей рядом тумбочки несколько баночек без этикеток. Он что-то говорит, но я не очень внимательно его слушаю. Он говорит что-то о том, что я выгляжу гораздо младше своих лет. Он говорит, что я гораздо старше, чем ему нравится, но так даже интереснее. Он несет всякий вздор, понимаю я.       На меня угнетающе действует комната Покровителей. Я ощущаю себя тут так же, как и в лазарете, перед тем, как мне приснился сон, который вряд ли им был, потому что из сна невозможно что-то принести, это я знаю уж точно. Меня снедает та же самая тревога, стены наезжают, потолок давит. Покровитель ничего этого во мне не замечает и продолжает что-то говорить, медленно крутя в руках свои баночки, открывая их и нюхая содержимое. Когда он внезапно начинает говорить о Друге Моем, я решаю послушать его чуть более внимательно.       — У тебя есть верный друг, да?       У меня их много, хочется мне сказать ему, но я не решаюсь открыть рта, просто киваю. Покровителю все это начинает нравиться больше и больше, потому что он улыбается все шире и шире.       — Он, наверное, сильно о тебе беспокоится, я часто вижу вас вместе, — говорит Покровитель, подаваясь чуть вперед.       Кресло и диван отделяет и так небольшое расстояние, достаточное лишь, чтобы поместить ноги. Так как Покровитель сидит на самом краю, он упирался своими коленями в мои. Меня это немного нервирует, совсем чуть-чуть, потому что я внимательно его слушаю. Он говорит не о Громе, понимаю я, он говорит о моем приятеле с третьего этажа.       — У вас, наверное, нет секретов, так?       Я не знаю, насколько верно это утверждение. У меня много секретов и тайн от Друга Моего, и я уверен, что у него их от меня не меньше. Качаю головой:       — Есть, и м-много.       — Вот как, — улыбается Покровитель. Не знаю, что ему так нравится: моя манера говорить, или множество тайн, которые у меня имеются от моего друга. Он ничего не спрашивает о Громе и других, хотя я уверен, что он знает о них.       — У людей бывают общие тайны, — негромко говорит Покровитель. — Ты знаешь?       Я киваю, напрягаясь, потому что мне не нравится, что он кладет свою руку мне на ногу.       — Тогда предлагаю оставить все это в тайне, нашей общей тайне, согласен?       Я не успеваю ни понять, что он имеет в виду, ни что–либо ответить на это, когда он вдруг очень крепко хватает меня за запястья, а сам оказывается слишком близко, чем это вообще следует. Я до сих пор смутно понимаю, что происходит, но знаю, что мне это совсем не нравится, и что Друг Мой, наверняка, знал заранее о планах этого Покровителя. Поэтому он так боялся его, поэтому так сильно его ненавидел и просил меня держаться от него подальше после того, как я имел глупость обратить на себя внимание этого человека.       «Ты выглядишь лет на тринадцать, — говорил Друг Мой в больничной палате всего пару дней назад, — и у тебя довольно смазливая морда, приятель…»       Я чувствую этот постоянный холод, возникающий у меня в животе, который просто парализует все мои мышцы, не давая мне двигаться тогда, когда это действительно нужно делать. Я чувствую, как волосы у меня на голове встают чуть ли не дыбом. Правой свободной рукой, которую Покровитель отпускает, я могу только слабо отпихиваться или пытаться достать револьвер. Я хватаю его ручку через ткань рубашки, отлично понимая, что так неправильно, но все равно не в силах почему–то сделать правильно, потому что с каждой секундой мне становится все страшнее и страшнее.       Покровитель резко встряхивает меня, и я болтаюсь в его руках, словно какая-нибудь кукла, продолжая пытаться отодвинуть его от себя и в то же время вырвать пистолет. Почему я не могу сделать все так, как полагается?       — Ну же, — шипит Покровитель. — Только не говори мне, что ты просто накачен таблетками. Нельзя же так расклеиваться…       Мне становится еще противней и страшней от того, что он делает, я понимаю, что если я сейчас ничего не предприму, то потом будет уже слишком поздно. В это же время, когда мне в голову приходит эта мысль, рука Покровителя накрывает мою, которой я наконец хватаю пистолет за ручку, так как рубашка вылезла из штанов, и заодно нащупывает револьвер.       — Что это?       Он смотрит вниз, а я вынимаю пистолет и тыкаю его дулом в живот. Он отшатывается скорее от неожиданности и изумления, чем из-за того, что я действительно смог его напугать, потому что ему, как и всем другим, просто невдомек, что у меня может быть такая опасная игрушка. Покровитель сидит на диване напротив меня, глядя круглыми глазами на круглое же дуло пистолета, а я кое-как заставляю себя встать и отойти подальше. Лицо Покровителя краснеет, он начинает злиться.       — Что это за херня? Где ты это взял? Эту… игрушку…       — В-вы з-знаете, что это н-не игрушка, — кое–как выговариваю я, задыхаясь и чувствуя себя так плохо, словно меня вот–вот должно стошнить, и я уговариваю себя отложить это мероприятие на потом.       Покровитель, подорвавшийся было вставать, вдруг замирает, хотя я не уверен, что он мне верит. А, может, он способен отличить игрушку от настоящего револьвера? Но нет, его пугает совершенно другое — я тоже слышу шаги в коридоре. Я вижу, как бледнеет его лицо, становясь из красного смертельно белым, как снег.       — Я с-стрелял из него, — тихо говорю я. – Т-три раза, — и, дрожащими руками возвожу курок, как делал уже очень, кажется, давно, на плавучей сцене. Пистолет глухо щелкает, и Покровитель вжимается в спинку дивана, а дверь кто-то дергает за ручку. Я молчу, молчит и он, я медленно пячусь к двери.       — Если вы не откроете дверь, — вдруг доносится из коридора голос моего друга, — я приведу кого-нибудь, кто ее нафиг вышибет.       — Я с-сейчас открою, — говорю я и нащупываю вслепую замок. Как только я поворачиваю ручку, дверь тут же распахивается, я вижу на пороге моего друга, но он, замечая меня, тоже останавливается. Он тоже удивлен. Единственные, кто не удивились бы пистолету у меня в руках – мои друзья. Но их тут нет, потому что они не знают, что происходит.       — Настоящий, говоришь? — произносит Покровитель с дивана, не вставая и вообще не двигаясь. — Докажи, выстрели.       Он почти просит меня об этом, рука сама начинает подниматься вверх.       — У него же с головой не все в порядке! Он же выстрелит, идиот несчастный, закрой рот! — кричит на него Друг Мой и удивленно замолкает, потому что думает о чуши, которую только что сказал. Он тоже не может поверить в то, что револьвер у меня в руках настоящий. Снова наступает тишина, прерываемая только стуком моих зубов друг о друга. Друг Мой осторожно кладет мне руку на плечо и тянет к себе, приговаривая:       — Пойдем… Пошли отсюда.       Он пытается отобрать у меня револьвер, и я нисколько не сопротивляюсь этому его желанию – равнодушно разжимаю пальцы, ощущая как вся тяжесть железного оружия передается теперь в его руки. Друг Мой явно не ожидает, что револьвер может быть таким тяжелым, я не виню его в этом, когда я сам первый раз взял его в руки, я тоже удивился его более чем внушительному весу.       — Твою мать, – тихо бормочет Друг Мой, держа оружие за дуло, — он что, действительно настоящий?       Я не смотрю на него, я продолжаю внимательно изучать бледное лицо Покровителя, замершего в кресле, оно меняется после слов моего друга, он приподнимается с места, лицо его опять краснеет, он говорит, что этого быть не может, но по его глазам видно, что он почти поверил в это. В отличии от меня Другу Моему можно верить полностью. Он сам мне так однажды сказал.       — Стой, — Друг Мой нервничает, это видно невооруженным глазом, но его духу хватает на то, чтобы перехватить револьвер правильно и прицелиться им в Покровителя. Тот ненадолго замирает и тихо говорит:       — Но у тебя же с головой все в порядке, я узнавал о тебе. Ты же не станешь стрелять.       — Не стой столбом! — рычит на меня Друг Мой. — Пойдем!       Я начинаю пятиться вслед за ним, Покровитель резко бросается вперед, крича:       — Не твори глупостей, дай его сюда!       — Да пошел ты, — выдыхает Друг Мой, сильно толкая меня в плечо, выталкивая меня в коридор и припуская по нему бежать. Покровитель отталкивает меня в сторону, словно я больше ему не нужен, и гонится за Другом Моим. Мне ничего не остается, как последовать за ними.       Они выбегают из правого коридора и несутся по общему. Я думаю, что Друг Мой бросится к лестнице и побежит на первый, где полно других Покровителей, но он почему-то сворачивает в наш коридор. Покровитель бросается было бежать за ним, но внезапно почему-то останавливается, чертыхается и бежит вниз по лестнице. Я не решаюсь идти за ним и узнавать, что он задумал, я спешу в нашу комнату, в которой уже стоит какой-то переполох оттого, что Друг Мой пинком распахивает двери и влетает внутрь.       Когда я захожу в комнату, из соседней выскакивают девочки, но я не обращаю на них внимания, потому что пристально гляжу на Друга Моего, который замер у окна в нашей комнате и с ненавистью смотрит на Грома.       — Гром! — восклицаю я, потому что совершенно не ожидаю его тут увидеть. Мне казалось, что он должен сидеть в синем изоляторе, накрепко связанный кожаными ремнями.       У Грома пластырь на лбу, разбита губа и оттопыривается правое ухо — все следы недавней драки, уже порядком старые, но оттого не менее выразительные. Гром отвлекается от Друга Моего и смотрит на меня. Он спрашивает, что происходит. Я не успеваю ему ничего ответить, потому что Друг Мой вдруг поднимает руку с оружием и спрашивает, какого черта я целился в человека из заряженного оружия, и откуда, черт возьми, оно у меня есть.       Его голос меня поражает, потому что он вовсе не грозный, который я привык слышать, а испуганный и даже какой-то жалкий. Гром хмурится, ему совсем не нравится словосочетания револьвер, человек, целится. Не потому, что это плохо, как думает сейчас Друг Мой, а потому, что это говорит об опасности, которая могла мне угрожать. Иначе зачем бы я в кого-нибудь целился?       — Ты т-тоже хотел в н-него выстрелить, — напоминаю я своему другу.       — Нет! — кричит он. — В отличие от тебя, придурка, я бы даже не подумал этого делать! Он это понял, потому что бросился на меня! Он был прав, я тут единственный нормальный человек среди вас, гребанных психов!       Он задыхается, кидает оружие на кровать и садится рядом, спрятав лицо в ладонях. Некоторое время царит тишина, пока я не решаюсь нарушить ее робким:       — Он п-побежал на первый. Н-наверное, пистолет н-надо спрятать.       — Да, — Друг Мой резко встает на ноги. — К черту пистолеты. Ты должен будешь им все рассказать, понял?       — О чем? — спрашивает Краб. — Что случилось?       — Ты расскажешь им, что он хотел сделать, — продолжает настаивать Друг Мой. — Не будешь сидеть и молчать, как рыба, только потому, что испугался.       Я робко киваю, а потом указываю подбородком на пистолет и говорю, что я прятал его в решетке трапа в умывалке. Друг Мой хватает пистолет и идет с ним в умывалку, я плетусь следом, а за нами идут все остальные. Когда в узкой комнате собираются девять человек, она начинает казаться еще меньше, чем есть на самом деле. Друг Мой прячет пистолет в отверстие и ставит решетку на место, закрывая от любопытных содержимое этого тайника.       Я невольно кидаю взгляд в зеркало – я тут практически единственный, если не считать Тень и Рыбки, чье лицо отражается там полностью. Я вижу себя – бледного и растрепанного, с дрожащими непонятно от чего посиневшими губами и широко открытыми глазами. На меня, наконец, накатывает и выворачивает наизнанку. Кто-то придерживает меня за плечи, но у меня нет желания даже оборачиваться, чтобы это узнать. Я слышу, как Друг Мой говорит, чтобы меня оставили в покое. Он говорит, что будет странно выглядеть то, что мы собрались все в умывалке, если сюда придут Покровители, а они должны появиться с минуту на минуту. Он говорит, что нам надо вернуться в спальню. Они уходят, а со мной остается только Гром.       — Я д-думал, что это Предупреждение, — шепчу я, вытирая рот рукавом больничной пижамы. — Я д-думал, что если сам его п-пройду, то вам тогда не п-придется…       — Так неправильно, — говорит Гром.       — Это было н-не Предупреждение, — качаю я головой. — Оно б-было раньше. Для меня одного. П-предупреждение не о П-поиске…       В коридоре слышится топот ног, поэтому я не могу продолжить, и Гром не может спросить меня более подробно. Мы выходим в коридор...