Другие

      — Куда ты меня ведешь? — спрашивает Друг Мой, когда я начинаю спускаться вниз по лестнице. Если учесть, что мы и так находимся на первом этаже, это кажется ему странным, но я не отвечаю, спускаюсь на промежуточную площадку и подхожу к двери. Друг Мой заинтересованно топчется сзади.       — Это выход на балкон, верно? — спрашивает он. Я киваю и достаю из кармана отмычки, позаимствованные у Тени. Друг Мой присвистывает, и говорит насмешливо, что я не перестаю его удивлять. Еще он спрашивает, умею ли я этим пользоваться. Не очень, если честно, но я видел, как этим занимается Тень, поэтому мне кажется, что у меня все выйдет. На деле же выходит, что отмычки застревают в замке, но открывать его совершенно не спешат.       — Отойди, — говорит Друг Мой, отпихивая меня в сторону. — Ты меня разочаровал. Смотри и учись. Что я умею действительно неплохо, так это взламывать двери, если ты не знал.       Я не знаю о таком его качестве, поэтому с интересом наблюдаю, как он возится с замком. Ему требуется совсем немного времени, чтобы ее открыть. Дверь скрипит и отворяется наружу, я шагаю в открытый проем, ступая на бетонный пол балкона.       — Идем, — зову я Друга Моего, который остается стоять в дверях, с удивлением обозревая площадку террасы.       — Эй! — окликает он меня, когда я подхожу к самому краю ограждения и чуть свешиваюсь вниз, наблюдая, как камни внизу ощетиниваются своими острыми зубами. — Свалиться хочешь? Отойди оттуда.       Он все еще мнется у двери, не решаясь подойти ко мне поближе. Он подходит к той части балкона, которая лежит еще на твердой земле, но дальше идти не осмеливается. Я с удивлением отмечаю, что Друг Мой явно боится высоты. Это открытие становится для меня неожиданным, но я бы не сказал, что неприятным. Мне даже становится немного весело оттого, что в кой–то веки я оказался в чем-то лучше его самого. Я говорю ему, чтобы он не боялся и подошел ко мне. Он бормочет что-то о том, что ему еще дорога его жизнь. Тогда я говорю:       — Ты б-боишься?       — Еще чего, — фыркает он и осторожно, держась за перила, подходит ко мне. Я вижу, что ему совсем не так легко сохранять спокойное выражение лица, но я правильно рассчитал, что он просто не может показать мне, что чего-то боится. Мне не кажется это неправильным, в конце концов, только так и можно преодолеть все свои страхи, верно? Особенно если рядом есть верный тебе друг, который поможет, если что-нибудь пойдет не так.       — И зачем ты меня сюда вытащил? — бормочет Друг Мой, стараясь не смотреть вниз. — Холодно же!       — Ты сам п-просил найти б-безлюдное место, — пожимаю я плечами. – Н-никто не видел, к-как мы сюда пришли. Ты т-теперь уедешь?       — Да, — отвечает Друг Мой, не глядя на меня. — За мной скоро приедет машина.       Он нехотя отпускает перила и показывает мне свою правую руку, для верности даже закатывая рукав куртки. На его запястье уже нет бинтов, зато на светлой коже я вижу несколько красных рубцов – подарок, оставленный ему от того, кого друг мой хотел спасти. Этот человек не был его другом, я сомневаюсь, что они вообще хорошо ладили, но он все равно пытался его спасти, даже когда за это ему так страшно отплатили.       Друг Мой был самым удивительным человеком, которого я встречал до сих пор, хотя я бы не сказал, что за эти три года я видел много новых людей. Не больше двух десятков, наверное, если не считать низших из Покровителей, с кем я не был хорошо знаком. Тех, с кем я был знаком хорошо, было немного. Друг Мой был грубым человеком, с непростым нравом и характером, упрямым и прямолинейным, но, несмотря на это, он не был черствым и отлично понимал, что такое справедливость, а ведь я не уверен, что сам правильно понимаю это слово. Он всегда действовал своими не самыми хорошими, может быть, но действенными способами. Как Жаба, которая ударяла Визг, чтобы та прекратила истерику. Друг Мой хороший человек, и я думаю, что о дружбе он знает гораздо больше, чем я.       Я так засматриваюсь на эти рубцы, что не сразу соображаю, для чего он вообще показывает мне свою руку. Он делает это, чтобы я увидел, что Замкового браслета на нем больше нет. Покровители отпускали его, но мне не кажется, что он стал такими, как они. Он очень походит на них, так сильно, что, порою, нельзя отличить, но я нутром чувствую, что он не такой, как они. Я знаю, что он не такой, как мы. Он является чем-то другим, с чем я еще никогда не сталкивался. Возможно, думаю я, он тот, кто получил все и сразу, и если мы закончим наши поиски, то мы тоже станем такими же, как Друг Мой, может быть, чуточку, совсем немного другими.       Я спрашиваю его, куда он теперь отправится. Вернется в Горящий Город? Он задумчиво смотрит на меня, и мне кажется, что он сейчас спросит, почему я называю город горящим, но он этого не делает.       — Может быть, — говорит он. — А может, нет. Они отправят меня в другое заведение, откуда будет гораздо проще выбраться на волю, и для этого не придется ловить всяких...       Мы вместе молчим, каждый по своему вспоминая тот вечер, когда все это случилось, два дня назад, когда было принято решение, что Другу Моему все же не место в доме.       Тот уборщик попытался сбежать, и у него это, впрочем, получилось, но Друг Мой сказал мне, что его все равно нашли. Он очень ошибся, сказав другим Покровителям, что мы в него целились из револьвера. Он сказал им, что, возможно, пистолет игрушечный, но никто ему всерьез не поверил, хотя комнату обыскали досконально. Друг Мой не стал церемониться и все рассказал Покровителям, как долго он следил за этим уборщиком, как замечал, что иногда он водит Других из правого коридора третьего этажа на четвертый в свою комнату, как он околачивался (он так и сказал) возле меня, и как он накануне вечером услышал, что кто-то из Покровительниц говорил ему, что меня перевели из изолятора в палату.       Друг Мой рассказал, как не мог дождаться, когда Покровителю, дежурившему в коридоре, наконец, надоест перекладывать бумаги, и он уйдет. Он рассказал, как побежал на четвертый, потому что все равно не смог бы попасть в больницу, как понял, что мы там. Он ничего не сказал о револьвере. Он сказал, что Покровитель пытается себя выгородить, придумывая бредовые сказки. И я знал, что Другу Моему поверят. Покровители просили меня подтвердить его слова, и я, запинаясь в словах, рассказывал им о том, что произошло. Я сказал им о пистолете, но, кажется, мне не поверили.       С утра нас вызвали в кабинет Нашего Главного – меня и Друга Моего. Там нас ждали люди Извне, из Горящего Города, одетые в сине–черные одежды, со странными кепками и блестящими звездами на плечах их синих рубашек. Я так и не понял, кто они, потому что, говоря о них, Наш Главный прибег ко многим словам из их языка, которого я не понимаю. Пока мы рассаживались в кресла, Наш Главный говорил одному из этих людей:       — Не особо ему верьте, лучше прислушивайтесь к тому, что говорит его друг. Напавший на мальчика человек придумал историю про пистолет, а бедный мальчик сам же в нее и поверил. Он уверен, что у него был пистолет. Все произошедшее для ребенка – сплошной стресс, он и так болен…       Человек Извне кивал, глядя на меня и на моего друга. Они спрашивали нас о том, что случилось. Я рассказал свою историю, Друг Мой рассказал свою и не сдержался:       — Да тут черте что творится! Набрали персонала, не озаботившись навести о нем справки, посадили меня сюда непонятно за что, держат тут вместе с кучкой ненормальных!       — На твой счет все очень неясно, — сказал ему Наш Главный. — Но твое дело уже вынесено на обсуждение, вполне возможно, что тебя переведут в другое заведение, если совет сочтет, что ты не болен.       Друг Мой сказал, что только благодаря Людям Извне этот загадочный совет принял такое решение – отпустить его. Точнее, перевести. Если честно, мне было грустно, потому что я не хотел с ним расставаться. Он спас меня, он доказал мне, что на многое готов ради нашей дружбы, а теперь, желая отсюда уехать как можно дальше (он мечтал об этом с самого первого дня пребывания тут), он рушил свои же слова. Потому что он не был готов ради меня остаться тут.       — Я попросил найти безлюдное место, чтобы никто не видел, — говорит Друг Мой, отвлекая меня от воспоминаний. — Я хотел отдать тебе вот это.       Он сует руку в карман и извлекает оттуда телефон. Тот самый, который он при нашей первой встрече сунул мне в карман, чтобы я его спрятал у себя, чтобы Покровители его не отобрали. Я удивленно беру вещь в руки и верчу ее.       — Спрячь его надежно, только не в умывалке, от воды он сломается, — говорит мне Друг Мой. — Если вдруг будет нечто такое, что тебе захочется мне непременно сообщить, ты позвонишь на единственный номер, который туда вбит. Обещаю, я отвечу. Только это должен быть действительно важный звонок, понимаешь?       Я киваю, кажется, я понимаю, что он имеет в виду. И я думаю, что еще не скоро смогу набрать этот единственный номер, который там есть.       — В другое время держи его выключенным, — продолжает Друг Мой. — Не сажай батарею. И лучше своим не показывай. Вдруг Грому не понравится, что я дарю тебе такие подарки.       — Он не т-такой, как ты д-думаешь, — говорю я. Друг Мой примирительно молчит, и я благодарен ему за то, что он не вступает в ссору и не пытается доказать мне, что Гром ревнует или что-то в этом роде.       — Ты мне говорил, что револьвер оказался у тебя в изоляторе, потому что ты, якобы, увидел об этом сон, — говорит Друг Мой.       Я киваю. Я говорю ему, что он не поверит. Он отвечает, что у него нет желания разбираться в моей голове, и что после всего увиденного он уже готов поверить во что угодно. Я не знаю, стоит ли ему говорить о Поиске, Знаках и Предупреждениях, ведь он не такой, как мы, хотя он и не совсем Покровитель. Я думаю над тем, должны ли быть от друзей тайны, а он ждет, когда я хоть что-то скажу.       — Я его з-забрал без спроса, — отвечаю я. Это все, что я говорю, Друг Мой ждет, что я продолжу, но я этого не делаю, и он кивает, словно соглашается, что я могу и не продолжать.       — Знаешь, — говорит он, — наверное, мне стоило бы забрать его у тебя. Сам понимаешь почему — это не игрушка, но я надеюсь, что ты больше не станешь целиться из него в людей. Не будешь ведь?       Я киваю. Он говорит, что если я захочу ему все сказать начистоту, то мне надо только позвонить по нужному номеру, но не раньше, чем через пару месяцев, предупреждает он, а потом говорит, что нам надо возвращаться. Я с ним соглашаюсь, и мы уходим с балкона. Друг Мой возится с замком, закрывая его, и возвращает мне отмычки, которые я должен отдать Тени. А потом он говорит мне:       — Пока!       И уходит в сторону выхода во двор, где его наверняка уже ждет машина, чтобы увести куда-то далеко отсюда, а я поднимаюсь на наш этаж, гадая, увидимся ли мы с ним еще хоть раз.