Другие

Кто–то верит в то, что он видит. Кто–то видит то, во что он верит. Жилец «Тук–тук–тук».

      Я иду по длинному коридору.       Коридор этот темный и, кажется, совершенно никчемный, потому что ведет к единственной двери в его конце – к двери пожарной лестницы. Других дверей в коридоре нет, хотя когда-то они тут были, слева от меня, там, где сейчас сплошная стена, если присмотреться, можно обнаружить на крашеных стенах трещины в том месте, где когда-то заложили дверные проемы. Трещины эти меня всегда пугали потому, что напоминали о том, чего тут уже давно не было. Мне всегда казалось, что эти заложенные двери, должно быть, вели в удивительное место, раз их решили заложить. На самом деле, вести они могли только в одно место – в наш коридор, но что-то мне подсказывало, что я сильно ошибаюсь. Кто-то, может, и видел перед собой сплошную стену, но я всегда думал, что на самом деле двери есть, и если к ним подыскать ключи и их открыть, то они могут вывести туда, куда и не думаешь попасть.       Справа от меня окна. В эти окна можно видеть стоящий на расстоянии другой корпус дома, который соединяется с тем, в котором я нахожусь, общим коридором и круглой комнатой. Окна эти большие и невыразительные, потому что через них можно заглянуть только в другие окна, и я никогда не видел смысла в их надобности. Вообще смысла в этом коридоре очень мало. Зачем его надо было делать? Чтобы он просто привел вас к запертой двери пожарной лестницы? Я намереваюсь пройти до конца, а потом развернуться и вернуться к началу. Уже слишком поздно, и я хочу успеть закончить свою прогулку до того, как придут Покровители и уведут меня в комнату.       Этот коридор всегда освещен чуть хуже, чем наш. Наверное, это потому, что тут мало кто ходит, и потому, что здесь есть окна, через которые может проникать дневной свет. Сейчас вечер, и света в коридоре совсем немного, так как светильники здесь не такие уж и яркие. Я не боюсь застрять в темноте, когда выключат свет, потому что перед выключением тут обязательно появится Покровитель, осмотрит все и только потом потушит светильники. Лампы на потолке, как и во всех коридорах дома, длинные и узкие, в твердых пластмассовых колпаках, чтобы их невозможно было разбить, не приложив для этого максимум усилий. Но даже если кто-нибудь и захотел бы это сделать, Покровители остановили бы его раньше, чем он добился б успеха.       Дверь пожарной лестницы приближается, над ней висит зеленая табличка со светящейся оранжевой надписью. Там написано «Выход», и хотя буквы разбегаются и гаснут, я просто знаю, что там написано именно это, потому что тайну коридорных надписей мы уже давно отгадали, а они никогда не меняются. Над этой табличкой чернеет маленький глазок камеры. Теперь камеры в доме стоят везде: они есть в каждом коридоре, в каждой больничной палате, в столовой, на кухне, в классах и кабинетах. Только спальни, туалеты и души еще смогли избежать участи быть просматриваемыми в любой момент. Дом облепили искусственные черные глаза, от которых ничто и никогда не может скрыться.       Я иду по коридору, а где-то на первом этаже, а может даже и в Горящем Городе, кто-то смотрит на монитор и видит меня, следит за моими действиями, наблюдает, как бы я не сделал чего-то, что делать запрещено. Теперь в доме много всего запрещено, теперь в доме много других людей и порядков. Покровителей стало меньше, но они стали больше и сильнее. Теперь коридоры убирают всегда одни и те же люди, которых, я уверен, очень пристально обыскивают при входе. Теперь в доме нет Нашего Главного, а на его месте другой Покровитель, гораздо моложе, но гораздо тверже и непоколебимее.       Я понимаю, что сам во многом виноват, понимаю, что виноваты тут еще как минимум четверо, если не больше людей. После истории с уборщиком–Покровителем, домом «занялись, как следует». Это я услышал от кого-то из Покровителей, когда подслушивал за их разговорами. Передвижение по дому не сильно ограничили, мы до сих пор можем спускаться на третий этаж, подниматься на четвертый и выходить во двор, но теперь гораздо труднее остаться незамеченным. Обычно я подхожу к нужной мне двери и сажусь возле нее, слушая, о чем идет речь внутри. Обычно минут через двадцать появляется кто-то из Покровителей и спрашивает меня, почему я тут сижу, он просит показать руку, а потом говорит, что мне лучше вернуться к себе в комнату или, если я хочу, посетить круглую комнату. Оставаться в коридоре у дверей Покровителей не разрешают.       Конец коридора. Я останавливаюсь у пожарной лестницы, смотрю вверх, на камеру, и думаю, что меня, возможно, не видно на экране потому, что я стою под искусственным глазом дома, а он не умеет двигаться и глядеть вниз. Я разворачиваюсь и иду обратно по коридору.       Нас могли расселить. Точнее, Покровители говорили, что первая группа может прекратить существование. Это была действительная угроза, потому что ни я, ни кто-то из моих друзей не захотел бы расстаться, тем более разъехаться по разным местам. Нас не увезли и даже не переселили на третий этаж, новый Главный Покровитель сказал нам, что первая группа продолжит существовать, поскольку он заинтересован в нашем лечении и хочет понаблюдать за этим.       В целом, наша жизнь не очень изменилась, хотя теперь многое было против нас. Мы это понимаем. Вездесущие камеры не дадут нам выполнять Поиск так, как это нужно делать, и это обидно потому, что найти оставалось всего лишь две вещи. Оставалось всего лишь два Поиска, а теперь получалось, что до них не добраться. Я постоянно вспоминаю свой сон, который не был сном, как бы ни утверждали обратное, потому что в этом сне я взял себе более чем реальную вещь. Я вспоминаю его и думаю, что от нас не будут требовать того, чего мы сделать не можем. Если мы не сможем выйти из комнаты, чтобы отправится на Поиск, Предупреждения будут ждать благоприятного момента, чтобы появиться, или, что возможнее, они сами создадут такой момент, или даже сделают так, что выходить из комнаты нам не потребуется. Предупреждений и Знаков не было уже несколько месяцев. Уже кончилась зима и наступила весна. И я уже даже практически привык к новому дому.       Я выхожу в общий коридор. Ко мне навстречу идет кто-то из Покровителей, патрулирующих коридоры. Я стою и смирно жду, когда он до меня дойдет. Остановившись рядом со мной, он спрашивает меня, почему я не в своей комнате. Я говорю ему, что мне захотелось пройтись по коридорам перед сном. Я говорю ему, что это важно.       — У тебя есть еще двадцать минут до отбоя. Но не спускайся с этажа, ясно?       Я киваю, и он уходит. Спускаться с этажа я и не думаю, теперь у меня нет никаких дел на третьем, я не вижу смысла спускаться поздно вечером на второй, ходить по первому, а на улицу двери уже давно закрыты. Я стою в начале коридора, мне стоит повернуть направо, и я окажусь в нашем узком, ярко освещенном коридоре, в котором открыты две двери, из которых доносятся голоса. Я пока не хочу возвращаться в комнату, поэтому подхожу к окну и гляжу на улицу. Двор теперь тоже очень хорошо освещается, и никто не смог бы пройти по нему незамеченным. На улице теперь всегда светло, как днем. Я думаю, это хорошо, что окна наших комнат выходят на море, потому что море не освещается, и весь свет, который может проникать в комнату – лунный. Но на небе всегда очень много облаков, так что луну мы редко видим.       До меня доносятся чьи-то шаги и голоса, я поворачиваю голову влево и вижу, как с другой лестницы выходят два человека. Одного из них я знаю – новый Главный Покровитель, другой мне не известен, хотя я уже видел его сегодня:       После ужина мы всей компанией возвращались на этаж, когда Рыбке захотелось посмотреть на Горящий Город, и ее желание поддержали Гром, Визг и Краб. Жаба сразу ушла наверх, сказав, что ей это неинтересно, а я пошел с остальными глядеть из окон первого этажа на зарево Пожаров. Тогда-то мы и увидели въезжающую во двор машину и выходящего из нее человека. Новый Главный встречал его на крыльце. Гром сказал, что не помнит, чтобы кто-нибудь Извне приезжал в дом так поздно.       У меня пропало желание смотреть на Горящий Город, и я поднялся на четвертый, чтобы прогуляться по его коридорам.       Покровители смотрят на меня и скрываются в коридоре, который ближе к той лестнице, с которой они пришли. Я решаю продолжить свою прогулку по этажу, а еще узнать что-нибудь о человеке, который приехал сегодня в дом. Я прохожу общий коридор полностью и сворачиваю в тот, в который ушли Покровители.       Теперь стараются занимать все пространство дома, а не только нижние этажи. Покровителям кажется это неправильным, что четвертый этаж практически не используется, и там живут всего лишь восемь человек. Они оставили нам наш коридор с четырьмя закрытыми комнатами и лишь двумя жилыми – нашими, но правый обустроили для себя. Однако, это не стало означать, что на этаже теперь стало много Покровителей. Они все так же предпочитали оставаться на первом, подальше от нас и от Других, но теперь на этаже ночью постоянно находился кто–то из Покровителей.       Я останавливаюсь у той комнаты, куда вошли новый Главный и человек Извне. Эта та самая комната, порог которой я больше никогда не переступлю. Дверь в нее находится в нише, так что если я зайду в эту нишу, то камера, вывешенная в коридоре, больше не сможет видеть меня, так как стена скроет меня от ее взгляда. Я тихо захожу в эту нишу и присаживаюсь у стены рядом с дверью, за которой достаточно громко и четко доносятся голоса. Судя по звуку, новый Главный заваривает чай или кофе. Я покорно жду, когда же за дверью перестанут обсуждать, кто какой кофе любит, и перейдут к делу. Мир Покровителей не станет для меня яснее, понял я, если я не буду сам пытаться его понять.       Подслушивание – как один из способов это сделать, хотя это и приводит к весьма спорным результатам, если я не научусь понимать язык Покровителей, то все эти подслушивания под дверью – пустая трата времени. В комнате тем временем перестает звенеть посуда, люди, находившиеся там, рассаживаются, должно быть, на диваны и кресла. Я представляю их себе очень отчетливо – они стоят справа от двери, диван прижат спинкой к стене, но не до конца, он достаточно длинный, но очень узкий, старый, потрепанный, с зашитой на одной из подушек сиденья дырой, с обтрепанными краями, поизносившимся за довольно долгое время. Диван зеленый, но уже кажется каким-то серым из-за выцветания, кое-где, где ткань облезла совсем, видны желтые нитки, составляющие каркас всем остальным и лишь поэтому пока еще держащимся. Напротив дивана стоит маленький низкий столик – столешница на четырех ножках. Его поверхность исцарапанная, на ней отчетливо проступают круглые следы от кружек, он не раз был облит и уже давно позабыл, какого был цвета раньше. Если его неудачно толкнуть, он начнет раскачиваться.       Напротив дивана и напротив этого столика есть два кресла. Одно стоит ближе к окну, повернутое в сторону двери и соприкасается подлокотником с подлокотником дивана. Оно тоже облезлое и зелено-серое, как и диван. Другое кресло стоит ближе к двери и обращено к ней боком, оно стоит очень близко к дивану, потому что если его отодвинуть, то между зоной диванов и зоной столов и стульев не будет прохода. Но стоящее близко к дивану кресло никому никогда не мешало. Если сидящие друг напротив друга люди откинутся на спинки, а не будут сидеть на краешках сидений, то они нисколько не будут мешать друг другу. Но я все равно думаю, что этому креслу не место там, где оно стоит.        — Не понимаю, — говорит приятный мужской голос. Я отлично знаком с голосом нашего нового Главного, и я с уверенностью могу сказать, что говорит не он, а его гость, так поздно приехавший в дом. — Зачем вы вызвали меня сюда? Я должен был приехать завтра утром.       — Я знаю, — отзывается Главный Покровитель, — но я хотел ввести вас в курс дела немного раньше, а завтра у нас не было бы достаточно времени. Я уже распорядился, вам подготовили кабинет и комнату.       — Я уже читал все бумаги, — возникает пауза, должно быть, гость отхлебывает из кружки. — Я изучил все материалы, не понимаю, какую еще информацию я должен уяснить.       — Бумаги – это одно, — говорит Главный Покровитель, — сухие факты. Имя, пол, возраст, болезнь…       — Вы преувеличиваете, — усмехается гость, — имя, возраст, болезнь – не факты даже, а какие–то предположения… Вы знаете больше, чем эти бумаги?..       Дальше звучит какая-то реплика на неизвестном мне языке, неприятно резанувшая мой слух, после вполне спокойных и плавных слов нормальной речи.       — Некоторые не–факты так и остаются загадкой, — соглашается Главный Покровитель. — Но насчет поведения ваших новых подопечных я могу рассказать достаточно много. Кое-что из своего опыта, я наблюдаю за первой группой уже полтора месяца, но большую часть мне, конечно же, поведал бывший главный врач. Думаю, он надеялся на мое покровительство, но вряд ли хоть что-то помогло бы ему вернуться на должность пусть даже простого санитара.       Я поднимаю голову и всматриваюсь в дверное полотно, словно оно вот-вот должно раствориться, должно поддаться силе моего рентгеновского взгляда и показать мне двух мужчин, сидящих в комнате, которую она ограждает от коридора. Вот как! Этот человек прибыл сюда ради нас, он читал о нас какие-то бумаги, и завтра, судя по всему, мы должны встретиться с ним лично. Это не очень хорошо, потому что если к нам приставят Покровителя, который будет постоянно за нами следить, ходить по пятам, то это может помешать нам. Разговор удивительным образом меняет для меня значение. Теперь я слушаю его не для того, чтобы лучше понимать Покровителей, а чтобы знать наверняка, что будет.       — Кстати, что случилось с ним? Почему его отстранили от работы?       — Довольно неприятная история, — ворчит Главный Покровитель, — с одним… пациентом из первой. Дело в том, что клинику хотели закрывать, она должна была просуществовать еще около года, именно поэтому тут так мало подопечных. Когда что-то хотят снести, за этим уже не стоит так рьяно присматривать, да еще и бывший главный врач был человеком весьма странных нравов. Он, как бы это сказать… Не считал нужным пристально наблюдать за пациентами…       — Пациентами? — голос у гостя звучит удивленно. Я тоже удивляюсь, сам не знаю чему.       — Именно, — немного растерянно от его реплики, кивает Главный Покровитель. — Это лечебное заведение закрытого типа, его подопечные – пациенты.       Гость ничего не говорит, просто пьет кофе, или смотрит в окно, или на дверь, или еще что-то делает, чего мне не видно, потому что дверь заслоняет мне обзор. Я думаю, что если бы видел лицо гостя сейчас, разговор бы стал мне более понятен.       — В общем, — продолжает Главный Покровитель, — он считал, это место чем-то вроде школы или интерната и позволял пациентам слишком много вольностей. Вы читали, как это повлияло на первую группу и других пациентов в целом. К тому же он не очень пристально следил за персоналом. Он устроил на работу не того человека, который пользовался тем, что некоторые пациенты не могут за себя постоять и не могут об этом рассказать.       — Что вы имеете в виду, под «не тем человеком»?       — Он склонял их к сексуальной близости, – нехотя проговаривает Главный Покровитель и, судя по звуку, залпом глотает свой кофе. Я думаю, что он наверняка обжегся. — Однако, нам это неизвестно. Он так ни в чем и не сознался, а далеко не у всех можно выпытать, что и как происходило.       — Значит, бывшего главного врача уволили из-за этого промаха? — уточняет гость. — Но как об этом стало известно, раз его жертвы ничего не могли рассказать?       — Так и было, пока он не заметил одного юношу из первой, — Главный Покровитель встает с дивана или с кресла, а, может даже, и со стула и ходит по кабинету, замирая где-то дальше, наверное, у окна. Он что-то говорит на языке Покровителей, и мне кажется, что это как-то касается меня. Я пытаюсь запомнить, что он сказал, хотя это практически невозможно. — Он довольно робкий парень, выглядит моложе своих лет, слишком молчалив, что могло натолкнуть преступника на мысль, что он такой же… как другие, — заканчивает он быстро и тут же продолжает: — Не знаю, может быть, он и ничего бы не рассказал по собственной воле, может быть, застыдившись или еще по какой причине, но в то время у него был друг с третьего этажа. Вторая причина, почему бывший главный врач был уволен.       — Расскажите, — говорит гость. Главный Покровитель что-то говорит непонятное, а затем снова переходит на обычную речь:       — Он попал сюда за бродяжничество…       — Что?       — Вот именно, таким как он место в колонии, может, в тюрьме, в детском доме или интернате, но никак не в подобном заведении. Психически и физически он был вполне здоров.       — И что же значилось в его карте?       — Только правда, – в голосе Главного Покровителя я слышу иронию. — И этого хватило, чтобы оставить этого парня здесь.       — Что за чушь? Кто это допустил?       — Может быть, это был эксперимент, завершившийся довольно удачно, может быть, бывший главный врач действительно не был причастен к этой неприятной истории. Мне это не известно, поскольку он отказался давать показания по этому поводу. Все свелось к тому, что этот парень и подружился с ним. Преступник клялся, что ему угрожали револьвером…       Слышится кашель гостя, отчего Главный Покровитель ненадолго прервался, дожидаясь, когда тот придет в себя.       — Да. Комнаты, конечно, обыскали, но, естественно, никакого оружия не нашли. Два промаха бывшего главного врача стоили ему карьеры и работы. Все это просто невозможно было оставить в стенах этого заведения, информация дошла до правительства ближнего города, которое, должно быть, успело забыть, что у них под боком находится лечебница. В результате был заменен весь персонал полностью.       — И что же? — спрашивает гость. — Теперь дом не станут сносить? Ах да, вышел новый закон. Наконец-то новое правительство приняло его.       — Пока еще ничего неизвестно. — Я представляю себе, как Главный Покровитель качает головой. — Остро встал вопрос о нахождении больницы слишком близко к морю. Пока дом еще будет стоять, год, два, как минимум, но потом, я уверен, больницу перенесут в более подходящее место.       — Да, согласен, — задумчиво говорит гость. На какое-то время повисает тишина, и я слышу, как тикают настенные часы, висящие в комнате.       — Так что же вы хотели для меня прояснить такого, чего не было в бумагах? — спрашивает, наконец, гость. Скрипят пружины дивана, должно быть, Главный Покровитель садится напротив собеседника.       — Я расскажу вам то, что не попало в официальные бумаги по причине того, что против этих фактов, против этого обвинения так и не было найдено достаточно улик. Это рассказал мне бывший главный врач, и я склонен верить, что это все правда. Слова его были подкреплены некоторыми старыми документами, которыми он руководствовался, проводя лечение. Во-первых, скажу, что первая группа набиралась специально. Да, не удивляйтесь, бывший главный врач отыскал некоторых пациентов одной давно закрытой частной лечебницы. Она находилась далеко отсюда и, не смотря на то, что скандал вышел довольно громкий, вы вряд ли знаете все подробности дела. Лечебница тогда процветала. Это была частная организация для отпрысков богатых людей и для тех, кто не хотел бы, чтобы стало известно об особенностях болезней их чад. Небольшой штат работников, небольшое количество пациентов, высокая оплата. Со слов бывшего главного врача директор этой лечебницы, профессор наук, в рамках благотворительности проводил отбор некоторых детей из государственных лечебниц. К тому же дела у него в то время шли неплохо, а свободных мест в его больнице всегда было предостаточно. На бесплатной основе на лечение было взято около двадцати или даже более детей. Не думаю, чтобы директор той лечебницы руководствовался чем-то при отборе, хотя мне это, естественно, доподлинно не известно. Вы знаете, как это происходит. От детей отказываются в роддоме, когда заранее известно об их умственных отсталостях, отказываются потом, когда ребенок начинает говорить и выражать свои чувства, а когда утверждается такой диагноз, как дереализация*, так и вовсе складывают руки. В результате ребенок оказывается в специальном учреждении, где его обязуются вылечить. Можно все оформить с государством, но придется заполнять кучу макулатуры, а можно обратиться в частную клинику, передать всю ответственность на их плечи и вздохнуть спокойно. Бывший главный врач отыскал далеко не всех. Кто-то давно погиб, кого-то просто не удалось найти или перевести сюда из другого лечебного заведения, но в его руках оказались восемь детей, которые до сих пор находятся тут.       — А что за скандал вышел с той клиникой? Тоже не те люди в персонале? Промахи с подопечными? — голос гостя напряжен и предельно холоден.       — Если бы, частная клиника может откупиться от таких обвинений. Дело в том, что благотворительность просто не была таковой. Над детьми ставили эксперименты.       — Что?       — Я не утверждаю, что их резали, извлекали из них органы и так далее, — быстро говорит Главный Покровитель. — Я лично проводил осмотр первой группы. Лишь у одного на теле есть следы операционного вмешательства более одного раза, у двоих по одному разу, а у остальных вообще нет никаких шрамов. Я говорю о исследованиях новых препаратов, их комбинаций и влиянии их на сознание тестируемого.       — И вся первая группа…       — Да, они принимали в этом участие. Больше пяти лет они находились в той лечебнице. Надо отдать им должное, потому что не все смогли бы выдержать пять лет тестирования неизвестных и запрещенных лекарств. Эти дети – так называемые удачные эксперименты. Понимаете в чем дело, директор этой клиники был довольно заслуженным человеком, прекрасным психиатром, знавший толк в лечении разного рода психозов и нервозов, клиника его получала достаточное финансирование от государства и минимум проверки, все это позволило ему столько времени оставаться безнаказанным.       — Но вскоре все вскрылось? — предполагает гость.       Я сижу и смотрю в стену напротив меня. В коридоре темно, даже в окна не проникает достаточно света, поэтому стена кажется мне сине-черной. Покровители и раньше говорили о том, что было до тех трех лет, что я помню, но никогда не доходили до подробностей. Они не рассказывали, они спрашивали, надеясь, что мы сами что-нибудь вспомним. Я сижу и думаю о том, что когда-то, больше четырех лет, я провел в какой-то больнице, где надо мной ставили эксперименты. Я думаю, что, наверное, по этой причине я так много знаю о разных таблетках. Я не хочу знать больше о том, что было раньше, о том, что скрыто пеленой в моей голове, но я не могу уйти, потому что мне кажется, что будет сказано еще что-то важное, касающееся уже настоящего.       — Далеко не весь персонал был посвящен в эксперименты. Вы согласны, зачем какой-нибудь наемной уборщице знать, что на детях тестируют медицинские наркотики. Однако именно она, как известно мне из отчетов и бумаг, предоставленных бывшим главным врачом, докопалась до истины. Возможно, она была недостаточно осторожна, возможно, кому-то проболталась, но до приезда соответствующих органов замешанный в экспериментах персонал успел уничтожить всю документацию. У них было очень мало времени, поэтому все, что они успели сделать – поджечь здание, предварительно эвакуировав персонал и пациентов. Директор этой клиники и многие его доверенные лица скрылись, и их местонахождение неизвестно до сих пор. Дело вскоре закрыли, поскольку за отсутствием бумаг, сгоревших вместе со зданием, ничего нельзя было доказать, а путанные показания уборщицы, показания ничего не знающих об экспериментах служащих, показания самих пациентов посчитали недостаточными. Бегство директора, конечно, вызывало подозрения, но пока его не нашли, ничего нельзя утверждать до конца. Из-за пожара, из-за уничтоженной документации так и не удалось установить действительные данные о экспериминтируемых. Пришлось поднимать старые архивы тех заведений, в которых предположительно могли находиться дети до зачисления в клинику на должности подопытных кроликов.       — А что говорят сами дети?       — Вы ребенок, над вами ставят какие-то эксперименты, порой страшные, иногда или чаще болезненные, и когда внезапно происходит резкий скачок, изменение, когда появляются новые люди с кучей вопросов, даже у здорового человека возникнет паника, организм захочет как-то защитить мозг.       — И?       — Из их памяти начисто стерты воспоминания о пребывании в той клинике. На данный момент они не помнят ничего, кроме тех трех лет, что они провели в этом заведении. Бывший главный врач всерьез считал, что эксперименты, которые ставили над ними, поспособствовали этому, в принципе, я могу с этим согласиться, но кое-что совершенно сбивает меня с толку.       — Что, например?       — Дислексия**, — называет Главный Покровитель знакомый мне термин. — Никто в первой группе не прочтет вам ни строчки, если вы его об этом попросите, но смотрите, они умеют писать и могут это делать, они умеют читать и знают алфавит. Их учили читать и писать, и когда-то они неплохо с этим справлялись.       — К чему вы клоните?       — Я ни к чему не клоню, я считаю, что и этому возможно найти рациональное объяснение, но бывший главный врач всерьез считал, что дислексия у детей приобретена вследствии приема различных препаратов.       — Но это же бред…       — За отсутствием улик так доподлинно и неизвестно, какие именно эксперименты ставили над детьми и какими препаратами их пичкали. Вы читали их медицинские карты…       — Да. Сложнейшая форма дислексии у всех, дереализация – они видят мир в преувеличено тусклом свете – всеобщие феномены. Дальше слабый иммунитет, истерия, воображаемые боли, панические атаки, состояние прострации, глубокий уход в себя, нестандартное поведение, легкий дефект речи и прочие симптомы встречаются у отдельных личностей.       — И все это, был уверен мой предшественник, вовсе не симптомы врожденных болезней, а приобретенные вследствие экспериментов. В каком-то смысле, он тоже ставил над ними эксперимент и наблюдал. Правда, его действия все же входили в рамки закона, и погубило его вовсе не это.       — Да, просто в своем эксперименте он забыл о том, что за такими детьми нужно присматривать, — интонация гостя мне непонятна.       Не стоит думать, что мне приятно сидеть тут и слушать о себе нечто подобное. Может, кто-то и считает меня бедным больным ребенком, я один знаю, как обстоят дела на самом деле. В этом вся проблема Покровителей, они не видят очевидных вещей, их можно обескуражить любой выдумкой, потому что правды они все равно не различат. От одной только мысли о том, что их эксперименты, те, которые они ставят сейчас над нами, эксперименты по превращению нас в них, могут оказаться удачными, меня бросает в дрожь.       Больница, лечебница, какая разница, как называют это здание? Для меня оно всегда будет домом потому, что это так и есть. Другого у меня не было, а если он когда-то и был, в чем я сильно сомневаюсь, я не помню его и вряд ли когда-нибудь вспомню. Я сижу и размышляю, стоит ли рассказывать об услышанном Грому и остальным, или хватит разочарований на сегодня только с меня. Это действительно страшно, понять, что всю твою жизнь над тобой только и делают, что ставят эксперименты.       — …В ваши обязанности будет входить их наблюдение, — проникает в мою голову голос Главного Покровителя. — Ничего особенного, осмотры, разговоры. За ними нужен присмотр, больше нельзя допускать того, что допускал бывший главный врач, они не должны красть колюще–режущие предметы из кладовок, красть лодки и уплывать в море, они не должны запираться в пустом классе, устраивать водопады в умывальных комнатах и бить стекла почем зря. Нельзя допускать, чтобы кто-нибудь из них наглотался наркотиков, нельзя допускать, чтобы кто-нибудь выпрыгнул из окна.       — Вы полагаете, в их случае это возможно?       — Не исключено. Я общался с ними полтора месяца и могу с уверенностью утверждать, что они не похожи на некоторых наших пациентов. Они понимают абсолютно все. Другое дело, что мир этот они воспринимают по-другому, не так, как мы с вами.       — Чего стоило ждать, учитывая, что диагноз дереализации подтвержден, — гость роется в карманах, что-то достает, а потом щелкает зажигалка. Я с радостью отмечаю, что появился человек, у которого можно будет добыть для Жабы сигареты. Последнее время дела с ними обстоят туго.       — Да, согласен, им кажется, что мир не так хорош, каков он есть на самом деле, даже краски, которые они видят, кажутся им тусклыми. Возможно даже, что проходя по одному и тому же коридору, мы с ними видим совершенно разные помещения. Но я говорил не об этом. Их мир ограничен одним только этим зданием, ничего другого для них не существует. Понаблюдайте как-нибудь за ними в круглой комнате, если вам удастся их туда заманить. Их не интересует телевизор, они смотрят на него, как на пустое место. Несомненно, они видят его, со зрением у них нет проблем, о галлюцинациях мы ничего не знаем, но, тем не менее, они не понимают, почему другие смотрят на экран. Слышат ли они звук, тоже нельзя сказать точно. Понаблюдайте за тем, как они реагируют на некоторые слова. Они уже привыкли и не выдают своего беспокойства, но если долго и негромко говорить с ними, а потом, допустим, назвать кого-нибудь по имени, вы увидите, как они вздрагивают. Иногда зажимают уши. Мой предшественник давно отмечал у них эту странность, и это как-то связанно с их странной формой дислексии. Некоторых слов они просто не понимают. Не то, чтобы пропускают их мимо ушей, а именно не понимают, словно их говорят на непонятном им языке.       — И есть какая-нибудь система?       — Есть и весьма понятная, они не слышат имен, вообще никаких, ни своих, ни чужих. Им бесполезно называть названия городов, не имеет смысла говорить, в какой стране они живут. Та информация, которая выходит за рамки их мира, который они способны понимать – этого дома – просто ими не воспринимается. Это плохо, потому что нельзя представить, что в дальнейшем они смогут жить с другими людьми.       — Не слышат имен? — переспрашивает гость. — Простите, и как же они общаются между собой?       — Они называют себя по кличкам. Их учительница давно привыкла тоже называть их по ним, на другое они не реагируют. Жителей третьего этажа они называют Другими, нас они именуют Покровителями. Вам нет смысла им представляться завтра, имейте это в виду.       — Я читал в отчетах о невозможностях нормального общения, но представить не мог, что именно крылось под этими словами.       — Именно поэтому я вас и вызвал так поздно.       — А книги им читали?       — Вы можете попытаться, если они не сбегут уже через пятнадцать минут, считайте, что вы выиграли. Дело в том, что книги так густо приправлены теми словами, которые они понять не в состоянии, им не по душе. Как бы объяснить… Эти слова они не просто не понимают. Они им неприятны. Кому-то может сделаться плохо, кто-то может впасть в истерику. Однако, конечно же, некоторые книги им читали, но они относятся к рассказам, как к простым историям, не очень озабочиваясь теми моментами, что так живут или когда-то жили нормальные люди.       При слове «нормальные» гость издает какой-то странный звук, не то покашливание, не то чих. Так интересно сидеть под этой дверью и узнавать о том, что действительно думают о нас Покровители. У них все просто и незамысловато выходит. Но еще ни слова не было сказано правды, словно они сами хотят себя убедить, что только помогают, а вовсе не превращают нас в копии себя. Тех, кто не видит дальше своего носа и, как уже утверждалось Главным Покровителем, видит свой мир преувеличено прекрасным.        «Скорее всего, — думаю я, — мы с ними живем в разных мирах, которые почему-то залезли в одну вселенную и срослись».       — Понимаете, в чем дело, – продолжает Главный Покровитель, – есть еще одна вещь, объяснить которую мы пока не в состоянии. У них есть какая-то общая навязчивая идея, но в чем она заключается – для нас тайна, потому что они не говорят об этом. Допустим, зачем они уплыли в море полгода назад? Почему это было сделано сразу после того, как они зачем-то устроили потоп в умывальной комнате? Почему их нашли ночью в запертом классе после того, как один из них вышиб там стулом стекло? А ведь это далеко не весь список. Они могут быть опасны для себя самих, и уже это представляет проблему.       — Навязчивая идея? — задумчиво тянет гость. — Я должен понять, что это такое?       — Если у вас выйдет, это будет очень хорошо, но вы должны просто присматривать за ними, нам надо понять, что именно за лечение проводить, потому что эти дети обладают таким букетом симптомов, что понять, какая-такая болезнь может им соответствовать, просто невозможно. Если мы это не сделаем, то к моменту, когда их нахождение здесь будет уже невозможно, они отправятся в весьма понятные места, со статусом повыше, чем тут, и всю жизнь проведут в качестве растений, потому что как-нибудь лечить их будет уже бесполезно. У некоторых нет уже и года, а кому-то повезло, что дата их рождения так и остается неизвестна – они могут еще рассчитывать на лишние года здесь. Мы уже не сможем выпустить их в реальный мир, но хотя бы должны привить им понимание, что такой существует.       Как это смешно звучит – реальный мир. Мы с ними живем в разных мирах, и понять, какой из них действительно реальный… Возможно ли? А ведь есть и другие миры, те, куда приводит нас Поиск. Может быть, эти миры реальнее миров Покровителей, миров наших? А может, реальный мир в моих снах, где нет никого, кроме меня? А еще они называют Поиск навязчивой идеей, а Предупреждения – опасностью для самих себя. И это еще хорошо, что Знаки им совершенно неведомы.       — Это сложные дети, — говорит Главный Покровитель после долгого молчания. — Они больше не могут быть предоставлены сами себе, именно поэтому мы вызвали вас, им нужен свой консультант, а вы добились немалых успехов в лечении тяжелых случаев. Вы – их последний шанс, и если тут ничего не выйдет, можно будет сложить руки.       — Не говорите так, — прерывает его гость. — Я согласился и приехал сюда не для того, чтобы опускать руки. Если вы не против, я возьму это себе.       Шуршат какие-то бумаги. Главный Покровитель говорит, что принес их исключительно для него.       — Я должен буду находиться на круглосуточном дежурстве, верно? Где живет первая группа?       — На этом этаже, в другом коридоре, отдельно от других. Они к этому привыкли, и мы не стали нарушать привычный им порядок.       — Значит, тут есть свободные комнаты?       — Вы собираетесь жить тут? Для вас уже приготовили комнату на первом этаже…       — Но я ведь на круглосуточном дежурстве.       — Как скажете, но…       Тут в тишину врезается резкий звук, заставляющий меня вздрогнуть. Громко кричит телефон, чьи крики я не выношу, они даже противнее, чем язык Покровителей. Главный Покровитель прерывает завывания, снимая трубку.       — Как нигде нет? Я своими глазами видел его на четвертом!..       Он молчит, слушая, что говорят ему, потом сердито говорит:       — Проверьте по камерам! Может он ушел на третий или первый этаж! Что значит сбой?..       Меня, наконец, хватились. Если они не могут проследить по камерам, куда я ушел, это повлечет за собой только поиски. Покровители разбредутся по всему дому и будут искать меня, а найдя тут, не только не обрадуются, но и жутко рассердятся. Пожалуй, мне уже пора, пока на этаже еще никого не слышно и никто меня не ищет. Поднимаюсь с трудом, потому что ноги затекают из-за того, что я долго сижу в неудобной позе. Раньше я был занят беседой, поэтому не обращал на это внимание. Я выбредаю из коридора, плетусь по общему и захожу в наш, открываю дверь спальни, вхожу.       — Где ты был? Они тебя искали! — шепот Грома.

* * *

      Я отмечаю про себя, что опять начинаю привлекать к себе лишнее внимание. Это меня нервирует, как нервирует и пристальный взгляд Покровителя, обращенный ко мне. Вчера вечером камеры дали сбой, и они не смогли отследить по ним мои передвижения по этажу. Пока они все вместе искали меня по всему дому, я мирно спал в своей кровати. Ночью они все-таки подумали заглянуть в спальню еще раз, где меня и нашли. Я ничего не стал им говорить. Как ни странно, они ни в чем не стали меня спрашивать. Среди прочих Покровителей вчера был и человек Извне. Он хранил молчание и только смотрел на нас. И вот сейчас тоже он смотрит на меня. От его взгляда моя голова начинает болеть, после сна мне сложно вспоминать подслушанный разговор, в голове моей как будто не осталось ничего, кроме тупой боли. Сидящий рядом со мной Граф что-то замечает – он достаточно чуток на такие вещи – и толкает меня в плечо, я качаю головой, как бы говоря ему, что не стоит беспокоиться.       Столовая – самое большое помещение в доме. Она находится на первом этаже. В столовую можно попасть из центрального коридора первого этажа.       Если второй этаж принадлежит врачам, а первый любым из Покровителей, как когда-то четвертый этаж всецело принадлежал только нам, а третий – Другим, то столовая принадлежит тем Покровителям, которых мы видим лишь изредка, с которыми никогда не общаемся. Покровители никогда не едят в столовой, но всегда присутствуют там, когда едим мы. Их внимание такое же настырное, как и в душевых комнатах, как на улице, как в классе, где обязательно есть Учительница или Учитель, как в больнице. И я не понимаю, почему они так поступают только тогда, когда мы собираемся большим количеством на их этажах – первом и втором, но их не интересует, когда мы находимся в своих спальнях. Я мог бы подумать, что третий и четвертый этаж внушает им ужас, а первый и второй они способны контролировать, но я давно уже понял, что Покровители вовсе не боятся дома, они думают, что он принадлежит им. На самом деле это не так. Дом не принадлежит им, по крайней мере, в том мире, в котором есть мы. И эти два мира поделили дом пополам.       Обед проходит тихо, даже Другие не пытаются, как обычно, что-нибудь учинить, чтобы позлить Покровителей. Хотя я не уверен, что они устраивают сцены и истерики только для того, чтобы позлить тех, кто все равно не разозлится. Может, для них это весело – пытаться проткнуть себя или кого–то тупой вилкой или попытаться разбить стакан или тарелку? Когда что-то подобное случается, правая сторона зала заливается криками и смехом, левая прячется под столы, ну а мы, те, кто посередине, просто наблюдаем, чем это может кончиться. Кончается это всегда одинаково: Покровители всех успокаивают. Другие называют изменения Переворотом и так же, как и мы, не рады. Раньше они могли ходить везде, не боясь глаз камер, раньше было легко достать таблетки. Теперь нет. В доме царит тяжелая атмосфера, и если бы я не знал, что такую власть, какая есть у Покровителей, не пошатнуть, я бы подумал, что начнется бунт.       Я безуспешно пытаюсь съесть свой обед, но есть мне не хочется. Если Покровители заметят, что я ничего не съел, они попытаются заставить меня силой, если и тогда не получится, то отправят в больницу. Мне вовсе не хочется попадать в больницу перед первым уроком, который должен провести человек Извне, но есть мне тоже не хочется. Отлично понимая мои копания в тарелке, Жаба, пока не видят Покровители, стаскивает с моей тарелки котлету. Мне остается только впихнуть в себя остатки картошки. Когда мы идем в класс, мне кажется, что она вот–вот вылезет наружу.       — Забудь, — напоминает мне Гром, похлопывая по плечу. Я действительно хочу забыть, но ночами все равно просыпаюсь от кошмаров, а чье-то чрезвычайное внимание вводит меня в панику.       Человек Извне, теперь уже Наш Главный, не приступает к долгим объяснениям, а почти сразу переходит к делу и поочередно вызывает нас к доске, просит написать на нем свое имя. Мимо меня проходят Гром с Жабой, оттолкнувшие неловкость и давшие всем другим пример. Дольше всего на доске выводит свое имя Рыбка, оно у нее не только длиннее, но и сложнее всех остальных. Покровитель наблюдает и молчит, я вижу, что губы у него двигаются, он читает написанное. Я подхожу последний к доске, на которой от скачущих по ней букв уже нет места, мел пачкает мне руки. Медленно я вывожу буквы, соблюдая между ними приличное расстояние, чтобы у них было место и чтобы это место было у меня.       Покровитель никак не комментирует написанное, он тут же переходит к чему-то, как ему кажется, более важному. Он говорит что-то о доме, о нас и о том, что вне дома. Я не слушаю. От его голоса мне не по себе, и я просто гляжу в окно на узкий кусочек моря и на уходящие вниз холмы. Меня не покидает ощущение, что к кому бы Покровитель ни обращался, смотрит он все равно на меня.