Другие

      Я в ка­чес­тве пе­рего­вор­щи­ка вмес­те с Гра­фом в ка­чес­тве вла­дель­ца и вмес­те с Гро­мом в ро­ли те­лох­ра­ните­ля спус­ка­юсь на тре­тий этаж. Ви­зит Гра­фа в боль­ни­цу был се­год­ня очень ус­пе­шен, ему уда­лось заб­рать от­ту­да це­лый пу­зырек таб­ле­ток. В пос­леднее вре­мя в до­ме очень по­доро­жала здеш­няя ва­люта, и Дру­гим ста­ло все рав­но, что гло­тать. Дру­гие те­перь го­товы от­дать за таб­летки все, что угод­но, и сде­лать, что за­хочешь. Лич­но нам эти таб­летки не нуж­ны, дер­жать их у се­бя, как за­пас, те­перь опас­но, по­тому что про­пажу ра­но или поз­дно об­на­ружат, и к то­му вре­мени луч­ше от таб­ле­ток из­ба­вить­ся, по­это­му Гром ска­зал, что на­до ид­ти на тре­тий.       Его при­сутс­твие ря­дом лиш­нее, по­тому что я уве­рен, ник­то не по­пыта­ет­ся си­лой заб­рать таб­летки, по­тому что это сра­зу прив­ле­чет вни­мание Пок­ро­вите­лей, а да­же ес­ли им удас­тся сде­лать все ти­хо, нич­то не мо­жет ос­та­новить нас от то­го, что­бы рас­ска­зать Пок­ро­вите­лям, у ко­го есть зап­ре­щен­ные пре­пара­ты. Но Гром все рав­но ре­шил, что нас на­до подс­тра­ховать.       В круг­лой ком­на­те Дру­гие встре­ча­ют нас по­нима­ющи­ми и жад­ны­ми взгля­дами. Пок­ро­витель и Пок­ро­витель­ни­ца, си­дящие за сво­ими сто­лами, от­ме­ча­ют на­ше по­яв­ле­ние в сво­их тет­ра­дях, но не бо­лее то­го. Ес­ли бы тут си­дел кто-ни­будь из преж­них Пок­ро­вите­лей, ко­торым до Пе­рево­рота бы­ло по­руче­но сле­дить за круг­лой ком­на­той, он бы нас­то­рожил­ся и что-ни­будь за­подоз­рил, но эти двое, хо­тя и зна­ют, что за эти ме­сяцы, что они тут, мы не по­яв­ля­лись в круг­лой ком­на­те ни ра­зу, все рав­но не пред­став­ля­ют, за­чем мы сю­да приш­ли те­перь. И это нам на ру­ку.       На ди­ване, ко­торый сто­ит спи­ной к сто­лам Пок­ро­вите­лей, для нас тут же ос­во­бож­да­ет­ся мес­то, тем не ме­нее тут же дви­га­ют­ся стулья, об­ра­зуя вок­руг ди­вана бар­ри­каду, заг­ражде­ние от взгля­дов Пок­ро­вите­лей и от взгля­да ка­меры на сте­не. Са­мое стран­ное, что эта су­ета со­вер­шенно не бро­са­ет­ся в гла­за. Толь­ко те, кто зна­ет, что про­ис­хо­дит, по­нима­ют при­чину это­го пе­ред­ви­жения. В круг­лой ком­на­те всег­да шум­но, всег­да кто-ни­будь хо­дит ту­да-сю­да и что-ли­бо пе­ред­ви­га­ет, ник­то не си­дит на мес­те боль­ше нес­коль­ких ми­нут, по­это­му и у нас то­же есть все­го нес­коль­ко ми­нут.       Зна­комый мне Дру­гой спра­шива­ет, что у нас есть. Он не смот­рит ни на ме­ня, ни на Гро­ма, ни на Гра­фа, его взгляд при­кован к те­леви­зору, тем не ме­нее его вни­мание сос­ре­дото­чено на нас, все вни­мание круг­лой ком­на­ты сос­ре­дото­чено на ее цен­тре, на ди­ване. Раз­ве что жи­тели пра­вого ко­ридо­ра, слу­чай­но сю­да заб­редшие, как и Пок­ро­вите­ли, ни­чего это­го не ви­дят.       Гром тут же спра­шива­ет, не поз­во­ляя мне от­ве­тить, что есть у них. Нас­ту­па­ет ти­шина. Нет, в круг­лой ком­на­те не сти­ха­ет воз­ня, го­лоса, те­леви­зор, но на ди­ване все мол­чат. Все мы по­нима­ем, что ес­ли ни у ко­го не най­дет­ся че­го-ни­будь цен­но­го для об­ме­на на таб­летки, то нам ос­та­нет­ся толь­ко спус­тить их в уни­таз или по­дарить Дру­гим без­возмез­дно. Де­ло в том, что они сом­не­ва­ют­ся, что мы бу­дем де­лать им ка­кие-ни­будь по­дар­ки, осо­бен­но пос­ле то­го, что сде­лали ког­да-то они.       По­ка Гром спо­рит с Дру­гим о сдел­ке, я смот­рю вок­руг, от­ме­чая, что в круг­лой ком­на­те ров­ным сче­том ни­чего не по­меня­лось, раз­ве что до­бавил­ся вто­рой стол Пок­ро­вите­ля. Я под­ни­маю взгляд на те­леви­зор, где мель­ка­ют ка­кие-то бе­жевые, зе­леные и алые пят­на. По­том мне на­чина­ет ка­зать­ся, что в этих пят­нах я ви­жу чье-то ли­цо, у не­го зе­леные во­лосы и алые гу­бы – это все, что я ви­жу на дан­ный мо­мент, но сер­дце мое все рав­но за­ходит­ся в бе­шеном рит­ме, по­тому что да­же не ви­дя ли­цо чет­ко, я вдруг по­нимаю, чье оно. На до­лю се­кун­ды изоб­ра­жение де­ла­ет­ся чет­ким до то­го, что я ви­жу ску­лас­тое ли­цо, у ко­торо­го не хва­та­ет ле­вого уха.       Я рез­ко вска­киваю с ди­вана, за­мол­чавший Гром спра­шива­ет, что слу­чилось. Из-за сто­ла, прив­ле­чен­ная мо­ими дви­жени­ями, на­чина­ет под­ни­мать­ся Пок­ро­витель­ни­ца. Не об­ра­щая на вык­ри­ки Гро­ма ни­како­го вни­мания, я выс­ка­киваю из круг­лой ком­на­ты прочь и бе­гу к лес­тни­це. Хо­лод в жи­воте по­яв­ля­ет­ся, ког­да я стою в на­чале ко­ридо­ра чет­верто­го эта­жа. И уже сей­час я не мо­гу бе­жать, по­тому что но­ги не слу­ша­ют­ся. Стран­но, но я не слы­шу, как за мной бе­жит Гром, не­уже­ли Пок­ро­вите­ли по­дума­ли, что он как-то при­час­тен к мо­ей вспыш­ке стра­ха и ос­та­нови­ли его? Я сов­сем один, вспо­минаю, что в на­ших ком­на­тах ни­кого нет по­тому, что де­вочек по­вели мыть­ся, а Тень с Кра­бом уш­ли на ули­цу. Но есть еще од­на дверь, в са­мом на­чале пра­вого ко­ридо­ра, где жи­вет но­вый Пок­ро­витель. Наш Глав­ный - единс­твен­ный, кто жи­вет на эта­же с на­ми, единс­твен­ный, кто во­об­ще не спус­ка­ет­ся по но­чам на пер­вый. Но там ли он сей­час? На­вер­ное, мне не на­до бы­ло ухо­дить из круг­лой ком­на­ты, по­тому что ос­тать­ся в оди­ночес­тве мне еще страш­нее, чем ви­деть то, что я ви­дел на эк­ра­не те­леви­зора.       Я стою пря­мо у про­ема, что ве­дет в наш ко­ридор без окон, и ужас во мне на­чина­ет под­ни­мать­ся еще вы­ше. Сей­час день, и в на­шем тем­ном ко­ридо­ре заж­же­на все­го од­на лам­па, та, что на­ходить­ся в са­мом кон­це, где и рас­по­ложе­ны на­ши ком­на­ты, вход в ту­алет и в умы­вал­ку. В све­те этой лам­пы я ви­жу длин­ную кос­тля­вую фи­гуру, чер­но-бе­лую, ес­ли не счи­тать зе­леных во­лос и яр­ко-крас­ных губ. У ме­ня очень пло­хое зре­ние, я не ви­жу вы­раже­ния ли­ца, я ви­жу толь­ко пят­на – чер­ное спра­ва, бе­лое сле­ва, зе­леное свер­ху, и алое чуть ни­же. Она сто­ит там не­под­вижно, на­вер­ное, смот­рит на ме­ня, ска­лит­ся или улы­ба­ет­ся, я не ви­жу, а по­том де­ла­ет шаг мне навс­тре­чу. Во мне не ос­та­ет­ся ни­каких сил, толь­ко хо­лод, рас­простра­ня­ющий­ся по те­лу с не­веро­ят­ной ско­ростью, я мо­гу толь­ко бес­по­мощ­но наб­лю­дать, как эта жут­кая фи­гура вы­ходит из кру­га све­та от лам­пы, нап­равля­ясь по тем­но­му ко­ридо­ру пря­мо ко мне.       — Я знаю, кто ты, — до­носит­ся до ме­ня ее го­лос, ко­торый я от­лично вспо­минаю, — ты – убий­ца.       Я? Да, ко­неч­но, ведь ре­воль­вер был в мо­ей ру­ке, ког­да я стре­лял, и пу­ля моя по­пала в жен­щи­ну, ко­торая так силь­но по­ходи­ла на эту; ко­торая хо­тела убить нас; ко­торой я по­мешал. Те­перь она под­хо­дит ко мне, и ей нет де­ла до дру­гих, по­тому что ре­воль­вер был у ме­ня в ру­ках, и я так силь­но жа­лею, что он ле­жит сей­час за ее спи­ной, в уг­лубле­нии тра­па.       Я не знаю, что слу­чилось бы, ес­ли б вне­зап­но впе­реди не от­во­рилась дверь. Кра­ем гла­за я ви­жу, как из пра­вого ко­ридо­ра вы­ходит Наш Глав­ный. Он за­меча­ет ме­ня и ос­та­нав­ли­ва­ет­ся, по­том це­ле­ус­трем­ленно идет в мою сто­рону. Я чувс­твую, как по мо­ему лбу сте­ка­ет кап­ля по­та, я нап­ря­жен­но смот­рю в тем­но­ту на­шего ко­ридо­ра и ви­жу, что жен­щи­на с зе­лены­ми во­лоса­ми да­же не ду­ма­ет ос­та­нав­ли­вать­ся, она уже очень близ­ко, и мне от­лично вид­но ее ли­цо, нес­мотря на тем­но­ту. Ли­цо у нее злое и ка­кое-то стран­ное, как буд­то не нас­то­ящее, а мас­ка. Пок­ро­витель, иду­щий ко мне, что-то от­ме­ча­ет в мо­ей не­под­вижнос­ти, тря­сущих­ся ру­ках и ши­роко рас­кры­тых гла­зах. Он ок­ли­ка­ет ме­ня, и бе­зум­ным взгля­дом я смот­рю, как он приб­ли­жа­ет­ся. Го­раз­до быс­трее страш­ной жен­щи­ны.       — Что с то­бой? — спра­шива­ет он. Я не мо­гу от­ве­тить. Я ска­шиваю гла­за в сто­рону, но ее там боль­ше нет. Пок­ро­витель то­же всмат­ри­ва­ет­ся в наш ко­ридор, и то­же ни­чего не ви­дит. Я знаю, что он по­дума­ет и что сей­час сде­ла­ет.       — Идем, — го­ворит он и та­щит ме­ня, еле пе­рес­тавля­юще­го но­ги, в сто­рону сво­его ка­бине­та.       Ка­бинет этот са­мый пер­вый в пра­вом ко­ридо­ре, в то вре­мя, как ком­на­та от­ды­ха на­ходит­ся в кон­це. Его ком­на­та раз­де­лена на две час­ти, пер­вая вме­ща­ет в се­бя нес­коль­ко книж­ных шка­фов, стол, стулья и од­но крес­ло. Дверь в ту часть ком­на­ты, в ко­торой есть ок­но, зак­ры­та. Пок­ро­витель уса­жива­ет ме­ня в крес­ло и сно­ва спра­шива­ет, что слу­чилось. Не дож­давшись от­ве­та, от­ве­ча­ет на свой воп­рос сам:       — Прис­туп па­ники.       Я си­жу в крес­ле, по­ка он во­зит­ся на сто­ле, на­ливая в ста­кан во­ду. Вмес­те с ним он по­да­ет мне таб­летку, но ру­ки у ме­ня так дро­жат, что ему при­ходит­ся са­мому за­тал­ки­вать ее мне в рот и вли­вать в ме­ня во­ду. Реф­лектор­но я гло­таю и таб­летку, и во­ду. Даль­ше Пок­ро­витель прос­то си­дит за сво­им сто­лом и рас­смат­ри­ва­ет ка­кие-то пап­ки и кни­ги, а я си­жу и наб­лю­даю за ним, чувс­твуя, как пос­те­пен­но хо­лод внут­ри сме­ня­ет­ся теп­лом. Ми­нут че­рез де­сять он под­ни­ма­ет на ме­ня свой взгляд и спра­шива­ет:       — Что те­бя ис­пу­гало?       Так как я мол­чу, он ре­ша­ет по­ка не зат­ра­гивать эту те­му и го­ворит, что как раз ис­кал ме­ня. Я и на это не ре­аги­рую, хо­тя уже мо­гу.       — Я хо­тел по­гово­рить с то­бой, имен­но с то­бой, по­тому что ты, как ме­ня уве­ря­ют, единс­твен­ный, кто спо­собен на кон­такт с пос­то­рон­ним че­лове­ком, — про­дол­жа­ет он. — Я по­нимаю, что он был те­бе дру­гом, а ме­ня ты та­ковым ни­ког­да и ни за что не пос­чи­та­ешь, по­тому что для те­бя я прос­то Пок­ро­витель, еще один, а у те­бя, к то­му же, есть по­вод их опа­сать­ся. Но я мо­гу кое-что пред­ло­жить те­бе, ес­ли ты бу­дешь мне кое-что рас­ска­зывать. По­нима­ешь?       Я на­хожу в се­бе си­лы кив­нуть. Он ки­ва­ет то­же.       — Нас­коль­ко я мог су­дить, ты очень силь­но при­вязал­ся к сво­ему дру­гу, но ему приш­лось по­кинуть это мес­то. Ес­ли ты хо­чешь, я мо­гу рас­ска­зать те­бе, где он и что с ним. Я не мо­гу вер­нуть его сю­да и не мо­гу сде­лать так, что­бы вы встре­тились, уч­ти это сра­зу. Я мо­гу прос­то о нем рас­ска­зать, ес­ли ты рас­ска­жешь мне кое-что о се­бе.       Он мо­жет мне что-ни­будь сов­рать о нем, ес­ли я что-ни­будь сов­ру о се­бе. А еще он мо­жет ска­зать прав­ду, ес­ли я сов­ру, он мо­жет сов­рать, ес­ли я ска­жу прав­ду, а еще мы мо­жем ска­зать прав­ду друг дру­гу. И я не знаю, че­му из это­го ве­рить.       Мы прос­то смот­рим друг на дру­га. Че­рез ка­кое-то вре­мя я опус­каю го­лову, на­чиная рас­смат­ри­вать свои ру­ки, а по­том и он от­ки­дыва­ет­ся на спин­ку сво­его крес­ла и го­ворит ус­та­лым го­лосом:       — По­думай над этим, я те­бя не то­роп­лю. Мо­жешь ид­ти.       Мне сов­сем не хо­чет­ся вы­ходить в ко­ридор, где не­дав­но ме­ня чуть не пой­ма­ла эта жут­кая то­щая жен­щи­на, по­это­му я ос­та­юсь на мес­те, но глаз на Пок­ро­вите­ля не под­ни­маю. Он, ви­димо, до­гады­ва­ет­ся, от­че­го я мед­лю, по­это­му сам под­ни­ма­ет­ся из-за сто­ла и го­ворит мне, что про­водит ме­ня до ком­на­ты. Я то­же встаю.       Ког­да я воз­вра­ща­юсь в ком­на­ту в соп­ро­вож­де­нии Пок­ро­вите­ля, Гро­му это ка­жет­ся по­доз­ри­тель­ным, но не мне. По­ка мы идем по на­шему ко­ридо­ру до две­рей спаль­ни, мне все ка­жет­ся, что она вот-вот по­явит­ся пе­редо мной, что Пок­ро­витель ей не так уж и стра­шен. Но я де­лаю шаг за ша­гом, ря­дом идет Наш Глав­ный, и ник­то не по­яв­ля­ет­ся тон­кий и чер­но-бе­лый.       Пок­ро­витель ос­та­нав­ли­ва­ет ме­ня у са­мой две­ри в спаль­ню и спра­шива­ет, что я так прис­таль­но выс­матри­вал все это вре­мя. Мне яс­но, что он хо­чет по­нять при­чину мо­ей па­ники, а еще мне яс­но, что ему это прос­то не да­но, по­это­му вмес­то от­ве­та я тол­каю дверь и вхо­жу в ком­на­ту. Мое по­яв­ле­ние в соп­ро­вож­де­нии Пок­ро­вите­ля ка­жет­ся Гро­му по­доз­ри­тель­ным, а мне ка­жет­ся, что Пок­ро­витель в чем-то по­доз­ре­ва­ет ме­ня, и мне яс­но в чем, по­тому что толь­ко в этом они и спо­соб­ны нас по­доз­ре­вать. Он го­ворит мне, что­бы я не вы­ходил боль­ше из ком­на­ты се­год­ня. Мне не слож­но ис­полнить этот его при­каз, пос­коль­ку и так не со­бира­юсь ку­да-то вы­ходить, тем бо­лее в оди­ночес­тве. Наш но­вый Глав­ный го­ворит, что бу­дет в сво­ем ка­бине­те весь ве­чер, ес­ли вдруг он нам по­надо­бит­ся. Ког­да Краб ему ки­ва­ет, он вы­ходит, прик­рыв за со­бой дверь. Ког­да сти­ха­ют его ша­ги в ко­ридо­ре, Гром под­хо­дит ко мне и спра­шива­ет, что слу­чилось.       — Я ее в-ви­дел, — го­ворю я, под­хо­жу к Кра­бовой кро­вати и са­жусь на нее. Ко мне под­би­ра­ет­ся бли­же Граф, си­дящий ря­дом на по­докон­ни­ке:       — Ко­го?       С мо­ей кро­вати, рас­по­ложен­ной пря­мо над кро­ватью Кра­ба, све­шива­ет­ся Тень. Ви­ся вниз го­ловой, он по­хож на ма­лень­кую чер­ную обезь­ян­ку. В дру­гое вре­мя это вы­зыва­ло бы во мне улыб­ку, но не сей­час. Де­вушек еще не при­вели, ина­че бы Гром дав­но бы поз­вал Визг, Жа­бу и Рыб­ку. Я рас­ска­зываю о слу­чив­шемся толь­ко им, тем, кто сей­час есть в ком­на­те. Они слу­ша­ют ме­ня мол­ча и не пе­реби­вая. Их мол­ча­ние не та­кое, как у Пок­ро­вите­лей, мне слож­но по­нять, в чем от­ли­чие, но я знаю, что в от­ли­чие от Пок­ро­вите­лей, мои друзья мне ве­рят.       — Она хо­чет те­бе отом­стить? — спра­шива­ет Тень.       — Я т-так ду­маю, — ки­ваю я. — Она уз­на­ла п-пис­то­лет.       — Не на­до бы­ло те­бе его брать, — ка­ча­ет го­ловой Граф. Ему пис­то­лет не нра­вил­ся с са­мого на­чала, как и Визг, как и Гро­му, но он не мог ска­зать мне, что­бы я не при­носил его в дом, по­тому что он по­нимал, что пис­то­лет спас ему жизнь. Он не мо­жет про­сить ме­ня сей­час выб­ро­сить его, по­тому что ре­воль­вер спас ме­ня, но он мо­жет ска­зать то, что ска­зал, по­тому что из-за пис­то­лета я по­пал в неп­ри­ят­ную ис­то­рию. Еще Граф мо­жет ска­зать, что в неп­ри­ят­ную ис­то­рию мы по­пали уже дав­но, и од­ним пис­то­летом усу­губить ее еще боль­ше не­воз­можно, но он это­го не го­ворит, и я знаю по­чему – Граф не уме­ет чи­тать мои мыс­ли.       — Зна­чит, — тя­нет Краб, — не толь­ко нам мож­но ту­да, но и им сю­да.       Я смот­рю на Гро­ма, ко­торый смот­рит на ме­ня так прис­таль­но и с та­ким не­чита­емым вы­раже­ни­ем на ли­це, что я пу­га­юсь, не в си­лах по­нять, злит­ся он или пе­режи­ва­ет. Он за­меча­ет мои сом­не­ния и го­ворит:       — Ты боль­ше не мо­жешь его ис­поль­зо­вать.       Че­рез полми­нуты я по­нимаю, что Гром име­ет в ви­ду. Он не го­ворит, что я дол­жен выб­ро­сить ре­воль­вер – уже поз­дно ме­тать­ся, – он прос­то на­поми­на­ет мне о ка­мерах. Ес­ли пис­то­лет уви­дят ка­меры, о нем уз­на­ют Пок­ро­вите­ли. А ес­ли они уз­на­ют о пис­то­лете, то уже ни за что не по­верят в ис­то­рию, как я стал жер­твой Пок­ро­вите­ля. И для ме­ня все это мо­жет кон­чить­ся ху­же, чем ви­зит стран­ной то­щей жен­щи­ны. Еще че­рез полми­нуты я по­нимаю свою бес­по­мощ­ность.

***

      В во­семь ча­сов вечера Пок­ро­витель­ни­ца, тол­кая пе­ред со­бой же­лез­ную и гре­мящую, от­че­го ее по­яв­ле­ние мож­но пре­дуга­дать за­дол­го до то­го, как она вой­дет к вам, те­леж­ку, про­ез­жа­ет по треть­ему эта­жу, и толь­ко в пол де­вято­го до­бира­ет­ся до нас. На этой те­леж­ке ле­жат таб­летки и пу­зырь­ки, ам­пу­лы и за­печа­тан­ные в сте­риль­ные па­кеты шпри­цы. По­это­му неслож­но по­нять, по­чему нуж­ны соп­ро­вож­да­ющие те­леж­ку Пок­ро­вите­ли.       Я знаю, что мно­гие Дру­гие не лю­бят таб­летки, ко­торые им да­ют, по­это­му они лю­бят ме­нять­ся друг с дру­гом, для то­го и нуж­ны Пок­ро­вите­ли. А еще Дру­гим не нра­вит­ся, что им да­ют слиш­ком ма­ло таб­ле­ток, для это­го Пок­ро­вите­ли нуж­ны то­же. Обыч­но к нам те­леж­ка при­ез­жа­ет поч­ти пус­тая. Боль­ше всех таб­ле­ток да­ют Гра­фу и Кра­бу, мень­ше – Гро­му и Жа­бе. Бы­ва­ет, что им во­об­ще не да­ют ни­каких таб­ле­ток.       Се­год­ня те­леж­ка гро­мыха­ет на на­шем эта­же ров­но в во­семь, и это стран­но, бы­вало, она до­бира­лась до нас толь­ко к де­вяти, а то и к пол де­сято­му, но рань­ше не при­ез­жа­ла ни ра­зу. Ког­да дверь от­во­ря­ет­ся, вмес­те с те­леж­кой вхо­дит Пок­ро­витель­ни­ца и Наш Глав­ный, и в ком­на­те тут же ста­новит­ся слиш­ком тес­но. Пок­ро­витель­ни­ца мол­ча раз­да­ет всем ста­кан­чи­ки с таб­летка­ми, не от­ры­вая взгля­да от сво­их рук, а Наш Глав­ный сле­дит за тем, что­бы мы их все вы­пили. За сво­им ста­кан­чи­ком я под­хо­жу пос­ледним и с удив­ле­ни­ем об­на­ружи­ваю в нем вмес­то при­выч­ной од­ной таб­летки це­лых три шту­ки. Я смот­рю на На­шего Глав­но­го и по­нимаю, что это его рук де­ло.

***

      В ка­бине­те На­шего но­вого Глав­но­го я са­жусь на стул, в то вре­мя как он рас­по­лага­ет­ся за сво­им сто­лом. Сна­чала он прос­то смот­рит на ме­ня, как буд­то что-то во мне выс­матри­ва­ет, а по­том спра­шива­ет, как я се­бя чувс­твую:       — Н-не знаю, — от­ве­чаю я, и со­вер­шенно не лгу. Я не знаю, как я се­бя чувс­твую. Я се­бя не чувс­твую ни­как, у ме­ня ни­чего не бо­лит, я твер­до стою на но­гах, мне не ста­новит­ся ни хо­лод­но, ни жар­ко, я да­же поч­ти не ус­таю, по­тому что дви­га­юсь очень мед­ленно. По­это­му все, что я мо­гу ска­зать Пок­ро­вите­лю на счет сво­его сос­то­яния – то, что я уже ска­зал.       — Ты боль­ше ни­чего не бо­ишь­ся? — про­дол­жа­ет доп­рос Пок­ро­витель, и мне ка­жет­ся это стран­ным, я нап­ря­га­юсь, но по­нимаю, что да­же на при­выч­ный страх не спо­собен, ско­рее все­го, мне прос­то все рав­но. Это мне то­же ка­жет­ся неп­ра­виль­ным. Ес­ли бы это бы­ло воз­можно, я бы дав­но ис­пу­гал­ся, но таб­летки глу­шат хо­лод в мо­ем жи­воте. Я да­же на­чинаю ду­мать, что не так уж и пло­хо, ког­да у те­бя есть та­кая ре­ак­ция, под­ска­зыва­ющая опас­ность.       Я ка­чаю го­ловой. Ко­неч­но, таб­летки глу­шат во мне страх, да и во­об­ще прак­ти­чес­ки все чувс­тва, но мое спо­кой­ствие вов­се не их зас­лу­га. Я боль­ше не ви­дел ху­дую жен­щи­ну. За про­шед­шие два дня она не по­яви­лась ни ра­зу, ни в ко­ридо­ре, ни в те­леви­зоре, ко­торый я при­ходил смот­реть, что­бы убе­дить­ся в том, что мне это не по­каза­лось. Я ни в чем не убе­дил­ся и да­же за­путал­ся, а от цве­тов на эк­ра­не у ме­ня за­боле­ла го­лова.       — Я не х-хо­чу пить три т-таб­летки, — го­ворю я Пок­ро­вите­лю. Он от­ки­дыва­ет­ся в крес­ле и спра­шива­ет по­чему. Он спра­шива­ет, раз­ве мне от это­го не хо­рошо. Я го­ворю, что мне от это­го ни­как и ци­тирую Гро­ма:       — В-все рав­но, что п-пло­хо.       Еще он ска­зал, что Пок­ро­вите­ли на ме­ня толь­ко зря таб­летки пе­рево­дят, но пе­рес­ка­зывать это На­шему но­вому Глав­но­му я не ре­ша­юсь. Пок­ро­витель го­ворит, что это ему ре­шать, но ес­ли я так хо­чу, он еще пос­ле­дит за мной и по­наб­лю­да­ет, что­бы убе­дит­ся в пра­виль­нос­ти сво­их дей­ствий. Мне в го­лову зак­ра­дыва­ет­ся сом­не­ние по по­воду его дей­ствий. А не де­ла­ет ли он это для то­го, что­бы зас­та­вить ме­ня го­ворить? По­ка я ду­маю над этим, Пок­ро­витель опус­ка­ет лок­ти на сто­леш­ни­цу, а под­бо­родок на ла­дони и го­ворит, что поз­вал ме­ня не для то­го, что­бы спра­шивать о мо­ем са­мочувс­твии, а что­бы кое о чем по­ведать. То, о чем он мне рас­ска­зыва­ет, ока­зыва­ет­ся для ме­ня не­ожи­дан­ностью. Я ду­маю, что он все вер­но прос­чи­тал.       Дру­га Мо­его дей­стви­тель­но пе­реве­ли в дру­гое за­веде­ние. Пок­ро­витель го­ворит ка­кое-то сло­во на не­из­вес­тном мне язы­ке, и все, что я по­нимаю о том мес­те, где сей­час на­ходит­ся Друг Мой, – это дом для тех, кто в чем-то про­винил­ся. Прак­ти­чес­ки тюрь­ма, но с бо­лее мяг­ким ре­жимом. Не знаю, как силь­но эта тюрь­ма на­поми­на­ет дом, но я ни се­кун­ды не сом­не­ва­юсь, что Дру­гу Мо­ему от­ту­да хо­чет­ся сва­лить по­даль­ше, как ему хо­телось убе­жать от­сю­да.       Пок­ро­витель го­ворит, что у тех, кто сле­дит за зак­лю­чен­ны­ми (я ре­шил на­зывать их так, раз уж это тюрь­ма) есть не­кото­рые проб­ле­мы с мо­им дру­гом, но, в прин­ци­пе, он ве­дет се­бя хо­рошо. Пок­ро­витель го­ворит, что он не мо­жет рас­счи­тывать на то, что его ско­ро от­пустят. Он рас­ска­зыва­ет мне, что ви­дел­ся с мо­им дру­гом лич­но, но тот не по­верил, что при­шел Пок­ро­витель для то­го, что­бы уз­нать о нем для ме­ня, по­это­му он ему толь­ко наг­ру­бил, а обо мне не упо­мянул ни ра­зу. Я не оби­жа­юсь, это очень по­хоже на Дру­га Мо­его, по­это­му я не сом­не­ва­юсь, что мне го­ворят прав­ду.       — Ра­бот­ни­ки шко­лы, — он на­зыва­ет тюрь­му шко­лой, — по­доз­ре­ва­ют его в же­лании сбе­жать. Он уже по­могал не­кото­рым ре­бятам это сде­лать, хо­тя по­ка сам не пред­при­нимал ни од­ной по­пыт­ки.       По­могать дру­гим то­же в ду­хе Дру­га Мо­его, но стран­но, что он не поль­зо­вал­ся воз­можностью. Ведь он на­вер­ня­ка хо­тел сво­боды. Пок­ро­витель еще го­ворит о том, как да­леко то мес­то от­сю­да, и как слож­но ему бы­ло ту­да доб­рать­ся. А во­об­ще ме­ня по­ража­ет то, как он рас­ска­зыва­ет мне это все, со­вер­шенно не бу­дучи уве­рен, что я бу­ду так же от­кро­венен. Хо­тя, на­вер­ное, он все и так знал, знал, что я не смо­гу ему сов­рать и рас­ска­жу о том, о чем не го­ворил да­же Дру­гу Мо­ему, по­тому что не был уве­рен, что он пой­мет. Он был слиш­ком Пок­ро­витель, и это­го хва­тало мне для то­го, что­бы мол­чать, а те­перь я со­бира­юсь рас­ска­зать это нас­то­яще­му Пок­ро­вите­лю и ду­маю, а не пре­дал ли я его. Еще я ду­маю, не пре­даю ли я Гро­ма и ос­таль­ных, ведь По­иск ка­са­ет­ся их то­же. И мне ка­жет­ся, что я не смо­гу най­ти си­лы рас­ска­зать Гро­му о том, что про­бол­тался. Я не ду­маю, что он рас­сердит­ся на ме­ня, но он расс­тро­ит­ся, что Друг Мой, а не он зас­лу­жил с мо­ей сто­роны боль­ше до­верия.       — Рас­ска­жи мне то, что ка­жет­ся для те­бя на­ибо­лее важ­ным, — го­ворит Пок­ро­витель. И я рас­ска­зываю ему о пер­вом По­ис­ке.

* * *

      Я опус­каю взгляд на ис­ца­рапан­ную по­вер­хность пар­ты, на ко­торой ус­пел от­ме­тить­ся, на­вер­ное, каж­дый из Дру­гих. Сам я то­же ре­шил, что мне на­до на ней что-ни­будь на­цара­пать, по­это­му я на­рисо­вал ка­ран­да­шом дом, так как мог, но мне все рав­но по­каза­лось, что он по­хож. Дом по­лучил­ся ма­лень­ким и все­го с од­ним ок­ном, но все рав­но я чувс­тво­вал, что это имен­но он. Дом по­меща­ет­ся сре­ди ка­ких-то над­пи­сей, смысл ко­торых мне ни­ког­да, на­вер­ное, не по­нять.       Я зак­ры­ваю свою тет­радь, со­вер­шенно уве­рен­ный, что бук­вы и сло­ва сно­ва пов­ска­кали на свои мес­та. Иног­да мне ка­жет­ся, что сто­ит рез­ко от­крыть тет­радь или кни­гу, так, что­бы не дать бук­вам вре­мени опом­нится, я смо­гу про­честь хоть ка­кие–то сло­ва, но да­же из этой за­теи ни­чего не по­лучи­лось. Они как-то быс­тро уга­дыва­ли мои на­мере­ния. А Учи­тель­ни­це, чем даль­ше, тем боль­ше не нра­вилось то, что она, по ее мне­нию, тра­тит вре­мя «бес­смыс­ленно». Я не знаю, че­го она от нас хо­чет, ес­ли не об­ла­да­ет властью над бук­ва­ми, что­бы зас­та­вить их хоть иног­да сто­ять на мес­те.       Я под­ни­маю гла­за и рас­смат­ри­ваю си­дящих в клас­се. Уже поч­ти полго­да мы – груп­па. Пер­вая груп­па, так наз­ва­ли нас Пок­ро­вите­ли, хо­тя я не по­нимаю, за­чем это бы­ло нуж­но – от­се­лять нас на чет­вертый этаж в ма­лень­кую ком­на­ту, где тес­но впя­тером. С дру­гой сто­роны, там бы­ло го­раз­до у­ют­нее, чем на треть­ем, я это по­нял, сто­ило пе­ресе­лить­ся на чет­вертый. Я очень бо­ял­ся, что Гро­ма ос­та­вят вни­зу, но и он, и Граф то­же ока­зались в пер­вой груп­пе.       Оба си­дят пе­редо мной. Гром нер­вно выс­ту­кива­ет ко­рот­ки­ми паль­ца­ми по сто­леш­ни­це, жут­ко раз­дра­жая этим Кра­ба. Его я то­же от­лично знаю, он по­явил­ся в до­ме уже дав­но, но го­раз­до поз­же ме­ня, Гро­ма и Гра­фа, он жил в со­сед­ней ком­на­те на треть­ем эта­же, но ни­ког­да я осо­бен­но не об­ра­щал на не­го вни­мания. Он ка­зал­ся мне нем­но­го страш­ным из-за рос­та и не­ук­лю­жес­ти по­ход­ки, хо­тя Гром всег­да го­ворил мне, что он неп­ло­хой па­рень.       Граф, си­дящий сле­ва от не­го, шмы­га­ет но­сом и ко­сит­ся на ок­но, где от­кры­та фор­точка. На­вер­ное, ему не нра­вит­ся сквоз­няк. Я все жду, ког­да ему это на­до­ест нас­толь­ко, что он сам вста­нет и зак­ро­ет ее, взоб­равшись для это­го на со­сед­нюю пар­ту. По­вер­нув го­лову, я мо­гу ви­деть Тень. Он ни­же ме­ня и ка­жет­ся сов­сем ма­лень­ким, хо­тя я знаю, что он лишь нем­но­го млад­ше ме­ня. Тень по­явил­ся пря­мо пе­ред фор­ми­рова­ни­ем груп­пы.       На пе­ред­них пар­тах – де­вуш­ки и Граф. Рыб­ка си­дит по­сере­дине, по­это­му мне ее хо­рошо вид­но. Она та­кая же ма­лень­кая, как и Тень, но при этом до­воль­но бол­тли­вая. Она си­дит и что-то пи­шет в сво­ей тет­ра­ди, ста­ратель­но вы­водя бук­вы. А мо­жет, она ри­су­ет, но я не ду­маю, что дом. Я смот­рю на ее за­пястье, и мне ка­жет­ся, что я мог бы об­хва­тить пять та­ких од­ной ру­кой, а Пок­ро­вите­ли, у ко­торых ла­дони го­раз­до боль­ше, чем у ме­ня, мог­ли бы об­хва­тить так же ее за та­лию. Это ма­лове­ро­ят­но, по­нимаю я, но иног­да воз­ни­ка­ет та­кое ощу­щение.       Визг но­вень­кая. Мне нра­вят­ся ее длин­ные во­лосы, ко­торые она ни­кому не поз­во­ля­ет зап­ле­тать, хо­тя Пок­ро­витель­ни­цы пос­то­ян­но го­ворят ей, что нель­зя хо­дить рас­тре­пан­ной. Ког­да ее пы­тались подс­тричь, на­вер­ное, да­же в Го­рящем Го­роде был слы­шен ее крик, по­это­му на нее мах­ну­ли ру­кой.       На пос­ледней пар­те у две­ри си­дит Жа­ба, точ­нее ле­жит на пар­те. Она по­яви­лась в до­ме од­новре­мен­но со мной и Гро­мом, но мы ма­ло об­ща­лись с де­вуш­ка­ми, по­это­му не очень хо­рошо зна­ли ее в тот пе­ри­од. Сей­час я Жа­бой вос­хи­ща­юсь, ес­ли вдруг ког­да-ни­будь ис­чезнет Гром, то его мес­то смо­жет за­нять толь­ко она. Она и Гром – са­мые силь­ные лю­ди. И хо­тя она некра­сивая и по­рою го­ворит о се­бе в муж­ском ро­де, я ду­маю, что она пот­ря­са­ющая.       — Смот­ри­те, — вдруг го­ворит Рыб­ка. — Я мо­гу их про­честь.       Я смот­рю на нее, а она смот­рит на дос­ку, тог­да я то­же пе­рево­жу ту­да взгляд и сра­зу по­нимаю, что она име­ет в ви­ду. Сре­ди ска­чущих и не­понят­ных букв и слов, лишь шесть сто­ят на мес­те спо­кой­но, и не дви­га­ясь. Они не име­ют ни­какой свя­зи меж­ду со­бой, но, тем не ме­нее, я по­нимаю, что они очень важ­ны. И тут до ме­ня до­ходит, что это Знак.       О Зна­ках го­ворил Гром, хо­тя я и сам до­гады­вал­ся о чем-то по­доб­ном еще до то­го, как он на­чал об этом го­ворить. Ему о Зна­ках ска­зали го­лоса, я эти го­лоса не слы­шу, но Гром ут­вер­жда­ет, что они есть. Не­кото­рое вре­мя я не мог по­нять, прав­ду ли он го­ворит, но по­том по­явил­ся Тень, и все ста­ло яс­но, по­тому что он то­же слы­шал го­лоса, и они ему ска­зали то же са­мое, что и Гро­му. По их сло­вам, го­лоса го­вори­ли о Зна­ках и Пре­дуп­режде­ни­ях, о том, что Зна­ки пов­ле­кут за со­бой Пре­дуп­режде­ния. Боль­ше го­лоса ни­чего не ска­зали, но об ос­таль­ном мы дол­жны бы­ли по­забо­тить­ся са­ми. Го­лоса мол­ча­ли уже очень дав­но, и я по­нимаю, по­чему.       Гром под­хо­дит к дос­ке и на­чина­ет уве­рен­но сти­рать все то, что не­воз­можно про­читать, по­тому что оно ме­ша­ет. Тог­да на дос­ке ос­та­ет­ся лишь шесть слов, ко­торые не ска­чут и не пры­га­ют в раз­ные сто­роны. Круп­нее всех на­писа­но сло­во «ча­сы», Гром чи­та­ет его, а Жа­ба го­ворит, что на­до за­писать обя­затель­но, хо­тя я уве­рен, что ник­то не за­будет ни од­но­го из ос­тавших­ся на дос­ке слов. Рыб­ка го­ворит, что уже за­писа­ла и по­да­ет Жа­бе бу­маж­ку, на ко­торой так ста­ратель­но что-то вы­води­ла нес­коль­ко се­кунд на­зад. Жа­ба го­ворит, что не уве­рена, что за­писа­но пра­виль­но, Рыб­ка оби­жа­ет­ся и от­во­рачи­ва­ет­ся, Граф, пы­та­ясь ее под­бодрить, под­хо­дит и бла­года­рит за вни­матель­ность. Рыб­ка нем­но­го ве­селе­ет. Жа­ба все рав­но го­ворит, что спи­сок при­дет­ся пе­реде­лать, ведь ча­сы Рыб­ка на­писа­ла в се­реди­не, а яс­нее яс­но­го, что это сло­во дол­жно быть в на­чале, по­тому что оно круп­нее всех. Но лис­ток Рыб­ки она не раз­ры­ва­ет, а кла­дет в кар­ман, и вов­ре­мя, по­тому что в класс вхо­дят Учи­тель­ни­ца и Наш Глав­ный. И их очень удив­ля­ет чис­тая дос­ка лишь с шестью ос­тавлен­ны­ми на ней сло­вами. Так что Пок­ро­вите­ли от­лично зна­ют наш спи­сок.

* * *

      Го­воря об этом, я ви­жу, как Наш но­вый Глав­ный ле­зет в стол и вы­тас­ки­ва­ет пап­ку, в ко­торой на­чина­ет тут же рыть­ся. Вы­тащив от­ту­да ис­пи­сан­ный вруч­ную крас­ной руч­кой (не той ли, что с кровью?) лист, он чи­та­ет с не­го, и на ли­це Пок­ро­вите­ля я ви­жу оза­дачен­ность. Он мне ки­ва­ет, раз­ре­шая про­дол­жать. Я уве­рен, что на­писан­ное на этом лис­тке убе­дило его, что го­ворю я прав­ду. Но пой­мет ли он дру­гое?

* * *

      Жа­ба пе­репи­сыва­ет спи­сок на стран­ную по­жел­тевшую бу­магу, я не спра­шиваю ее, где она та­кую взя­ла, прос­то сле­жу за ней. Она усер­дно вспо­мина­ет, ка­ких раз­ме­ров бы­ли сло­ва, что­бы на­писать их в пра­виль­ной пос­ле­дова­тель­нос­ти, дру­гие ей в этом усер­дно по­мога­ют. Пок­ро­вите­ли не при­дали на­шему спис­ку (пос­тупку) осо­бого зна­чения, толь­ко Глав­ный пос­пра­шивал, по­чему мы так сде­лали. Мы ска­зали, что это все сло­ва, ко­торые мы мо­жем про­честь. Тог­да Глав­ный спро­сил, по­чему имен­но эти, но мы не мог­ли от­ве­тить на этот воп­рос, по­тому что и са­ми не зна­ли от­вет, тог­да нас ос­та­вили в по­кое.       Это был единс­твен­ный Знак, ко­торый мы за­мети­ли и рас­позна­ли, но мы жда­ли Пре­дуп­режде­ния, хо­тя по­нятия не име­ли, что это та­кое и чем это обер­нется. Мы жда­ли с не­тер­пе­ни­ем, по­тому что же­лание по­нять Пок­ро­вите­лей, не де­ла­ясь ими, бы­ло ве­лико. Ког­да мы пе­режи­ли Пре­дуп­режде­ние, я по­нял, что боль­ше ни­ког­да не бу­ду ждать его с не­тер­пе­ни­ем.

* * *

      Наш но­вый Глав­ный гля­дит на ме­ня с при­щуром, то ли сом­не­ва­ет­ся, то ли не ве­рит, а мо­жет, ду­ма­ет, что я не в се­бе и не­су че­пуху. На­вер­ное, в его го­лове кру­тят­ся по­доз­ре­ния, что он не­вер­но выб­рал че­лове­ка, с ко­торым на­до го­ворить.

* * *

      Что­бы по­пасть из сто­ловой в ком­на­ту, не на­до да­леко хо­дить – дос­та­точ­но вый­ти из сто­ловой и ока­зыва­ешь­ся у лес­тни­цы, ве­дущей на­верх. По­терять­ся в ко­ридо­рах до­ма не­воз­можно, по­тому что их не так уж и мно­го, есть цен­траль­ный, есть пра­вый и ле­вый, есть еще ко­ридор, что вве­дет от сто­ловой на кух­ню, но он зак­рыт дверью с ре­шет­кой, есть ко­ридо­ры над сто­ловой на вто­ром и треть­ем эта­жах, но это все. Толь­ко на на­шем чет­вертом эта­же ко­ридо­ров столь­ко же, как и на дру­гих, хо­тя по­меще­ний там го­раз­до мень­ше. Есть наш ко­ридор, а есть ко­ридор, ко­торый ве­дет к по­жар­ной лес­тни­це. Ко­ридор за­ложен­ных две­рей. Мы ту­да поч­ти не хо­дим, по­тому что там не­чего де­лать и со­вер­шенно не­чего рас­смат­ри­вать в ок­на, но иног­да я при­хожу ту­да, что­бы по­быть в оди­ночес­тве, по­тому что это при­ят­но – раз­мышлять о том, что за мир мо­жет скры­вать­ся за каж­дой за­ложен­ной дверью.       Я не знаю, чем выз­ва­но это стран­ное чувс­тво встре­вожен­ности, но сей­час мне со­вер­шенно не хо­чет­ся на­ходить­ся тут. Я не ис­пы­тываю чувс­тво стра­ха. В та­кие мо­мен­ты луч­ше, чем рань­ше, по­нима­ешь, что за за­ложен­ны­ми двер­ны­ми про­ема­ми дей­стви­тель­но пря­чет­ся что-то: от­дель­ный мир или от­дель­ная лич­ность. Еще чуть-чуть, и мне мо­жет по­казать­ся, что в тре­щины бь­ет свет ино­го прос­транс­тва, по­это­му я спе­шу уй­ти из ко­ридо­ра окон, но в спаль­не зас­таю да­леко не всех.       Жа­ба си­дит на по­докон­ни­ке и ку­рит си­гаре­ту, не­понят­но где до­бытую. Жа­ба уме­ет во­ровать и де­ла­ет это пот­ря­са­юще хо­рошо. В до­ме нель­зя ку­рить не толь­ко нам и Дру­гим, но и Пок­ро­вите­лям, тем не ме­нее, поч­ти у всех, да­же у Пок­ро­витель­ниц, есть си­гаре­ты, ко­торые не так уж и слож­но вы­тащить из их кар­ма­нов. С си­гаре­тами у Жа­бы нет проб­лем, проб­ле­мы с ог­нем, по­тому что за­жигал­ки в кар­ма­нах Пок­ро­вите­лей не ле­жат де­сять штук в пач­ке, эту про­пажу очень лег­ко за­метить, го­раз­до про­ще тас­кать по од­ной си­гаре­те из каж­дой пач­ки, чем по од­ной за­жигал­ке из каж­до­го кар­ма­на. Жа­ба ду­ма­ет, что по за­жигал­кам ее мо­гут вы­чис­лить, по­это­му ни­ког­да ими не поль­зу­ет­ся. У Жа­бы есть спич­ки, ко­торые она ук­ра­ла в боль­ни­це на «ба­ноч­ной те­рапии», ког­да она ле­жала там с прос­ту­дой. Там же она ук­ра­ла ма­лень­кий пу­зырек со спир­том, но и са­ма не при­дума­ла за­чем – прос­то пло­хо сто­яло, и ба­ноч­ку мож­но бы­ло за­сунуть в кар­ман.       Кро­ме Жа­бы в ком­на­те есть Гром, он си­дит на кро­вати Гра­фа и го­ворит о си­гаре­тах. Он не рас­ска­зыва­ет Жа­бе, как пло­хо ни­котин вли­яет на ор­га­низм, и ка­кие жут­кие за­боле­вания у нее мо­гут на­чать­ся от ку­рения (буд­то бы Жа­бу это за­ботит; воп­рос вста­ет, по­чему Пок­ро­вите­лей это не за­ботит, а ее дол­жно), он го­ворит, что ему не нра­вит­ся за­пах ды­ма.       — Ну, и не ню­хай, — рав­но­душ­но по­жима­ет пле­чами Жа­ба. Гро­му не нра­вит­ся, что она при­ходит ку­рить в на­шу ком­на­ту, и он сер­дится. Что­бы не на­чалась ссо­ра меж­ду ни­ми, я ре­шаю рас­ска­зать о том, что, по­жалуй, «ско­ро от­кро­ют­ся две­ри в со­сед­нем ко­ридо­ре». Оба за­быва­ют о си­гаре­те сра­зу же и спра­шива­ют ме­ня, что я та­кое го­ворю.       — П-пос­мотри­те са­ми, — го­ворю я и ки­ваю на дверь. Они вы­ходят за мной в ко­ридор, но да­леко уй­ти нам не уда­ет­ся, по­тому что в ко­ридо­ре, в зна­комом нам до пос­ледней тре­щин­ки ко­ридо­ре, те­перь нет вы­хода в цен­траль­ный. Там, где он дол­жен быть – прос­то сте­на, там, где дол­жны быть две­ри ту­але­та и умы­вал­ки – сте­ны, две­ри всег­да зак­ры­тых ком­нат – сте­ны. Гром, не по­вора­чивая го­ловы, спра­шива­ет у Жа­бы, ко­торая вы­ходи­ла пос­ледней, зак­ры­ла ли она дверь. Жа­ба мол­чит, и у ме­ня по спи­не про­бега­ют му­раш­ки, по­тому что, ес­ли Жа­ба про­мол­ча­ла, это зна­чит, что дверь она зак­ры­ла, и что те­перь мы за­муро­ваны в че­тырех сте­нах.       — З-знак? — спра­шиваю я, но Гром ка­ча­ет го­ловой и го­ворит, что Зна­ки уже бы­ли, зна­чит, это Пре­дуп­режде­ние. Го­лоса не го­вори­ли Гро­му, о чем пре­дуп­режда­ют Пре­дуп­режде­ния, и мне не по­нят­но, что про­ис­хо­дит и что мо­жет про­изой­ти. Вы­хода из ко­ридо­ра нет. Пре­дуп­режде­ние о чем?       Мне не страш­но, я не чувс­твую хо­лода в жи­воте, мне ско­рее не­понят­но, от это­го нем­но­го тре­вож­но, но не страш­но. Я го­ворю, что от­сю­да дол­жен быть вы­ход и по­казы­ваю на сте­ну за­ложен­ных две­рей. Она ни­чуть не из­ме­нилась, и за­ложен­ные про­емы не ста­ли вновь дверь­ми. Мы не зна­ем, что де­лать, мы прос­то сто­им там, где ос­та­нови­лись, при­жав­шись друг к дру­гу и гля­дя по сто­ронам. Ни еди­ной две­ри, ни од­ной ще­лоч­ки, толь­ко длин­ные лам­пы на по­тол­ке, про­тер­тый ли­ноле­ум, вык­ра­шен­ные сте­ны и эта оди­нокая тум­бочка меж­ду на­шей дверью и дверью умы­вал­ки – не­лепое ста­рое стро­ение с од­ним выд­вижным шкаф­чи­ком, где ле­жат нес­коль­ко тру­пов на­секо­мых, ста­рая мо­нет­ка, пыль и ка­кая-то га­зета сто­лет­ней дав­ности, где я пря­чу те­лефон. Рань­ше, я пом­ню, на тум­бочке сто­яла ва­за с ис­кусс­твен­ны­ми цве­тами, но по­том Краб ее слу­чай­но раз­бил, а но­вую так ник­то и не пос­та­вил, так что в ящи­ке ле­жит еще и ве­точ­ка плас­тмас­со­вых, выц­ветших цве­тов, наз­ва­ния ко­торых мне неиз­вес­тны.       По­ка мы сто­им, про­ис­хо­дит неч­то, че­го мы не за­меча­ем сра­зу, а толь­ко тог­да, ког­да это уже не­воз­можно не за­мечать, по­тому что по­толок уже ка­са­ет­ся ма­куш­ки са­мой вы­сокой здесь Жа­бы. Она удив­ленно го­ворит: «Ой!» и при­гиба­ет­ся, а я под­ни­маю го­лову и с ужа­сом от­ме­чаю, что по­толок стал ни­же, и что с каж­дой се­кун­дой он над­ви­га­ет­ся на ме­ня мед­ленно, но вер­но. До мо­ей го­ловы по­толок еще не доб­рался, я да­же мо­гу сто­ять в пол­ный рост, в то вре­мя как Жа­бе при­ходит­ся вжи­мать ее в пле­чи, а по­том и вов­се нак­ло­нять­ся.        «Нас раз­да­вит», — ду­маю я. Гром пред­при­нима­ет по­пыт­ки удер­жать по­толок, но все бес­по­лез­но, дом слиш­ком тя­жел, что­бы он мог вы­дер­жать его.       — Это Пре­дуп­режде­ние? — спра­шива­ет Жа­ба. — Ты уве­рен, Гром, что это Пре­дуп­режде­ние?       — Уже да, — сквозь зу­бы бор­мо­чет Гром.       Вот оно ка­кое, по­нимаю я, Пре­дуп­режде­ние. Нам да­ют по­нять, что ес­ли Зна­ки не бу­дут по­няты, что ес­ли По­иск не про­изой­дет в ско­ром вре­мени, то нас ли­шат при­виле­гии по­нять, ли­шив при­виле­гии жить. Но ведь…       — В-ведь еще ра­но, — бор­мо­чу я, гля­дя на Гро­ма.       — Пре­дуп­режде­ние — то­же Знак, — ки­ва­ет он. Он то­же не мо­жет боль­ше сто­ять, вып­ря­мив­шись, да и мне при­ходит­ся по­дог­нуть ко­лени и вжать го­лову в пле­чи.       Гром го­ворит, что нам на­до ид­ти к вы­ходу, он го­ворит, что он там есть, прос­то от­сю­да нам его не вид­но. Нам на­до про­делать путь че­рез весь ко­ридор, и ког­да мы до­бира­ем­ся до сте­ны, где рань­ше был вы­ход в цен­траль­ный ко­ридор, да­же я мо­гу пе­ред­ви­гать­ся лишь на кор­точках. Две­ри нет, Гром тол­ка­ет сте­ну ру­кой, но не мо­жет сдви­нуть ее с мес­та.       — Тут дол­жна быть дверь! — кри­чит он, пе­рево­рачи­ва­ясь на спи­ну и ля­гая сте­ну но­гой. — Тут дол­жен быть вы­ход! Где эта чер­то­ва дверь?!       — Где дверь? — нег­ромко вто­ряю я ему, пы­та­юсь тол­кнуть дверь, но лишь зря ли­шаю се­бя опо­ры, по­тому что од­на ру­ка с ве­сом мо­его те­ла не справ­ля­ет­ся, и я па­даю на пол, боль­но уда­рив­шись под­бо­род­ком. Приш­ло вре­мя хо­лода внут­ри ме­ня. Я ле­жу на жи­воте и не ви­жу, как опус­ка­ет­ся на нас по­толок, но я слы­шу, как кри­чит Гром, пиная стену, и как Жаба вторит ему. Гром уве­рен, что тут есть дверь, но ее нет, а по­том, ког­да я уже спи­ной чувс­твую на­тиск по­тол­ка, дверь вне­зап­но от­во­ря­ет­ся. По­толок тут же пры­га­ет на свое при­выч­ное мес­то, в мгно­вение ока так, что от­крыв­ший нам дверь Пок­ро­витель вряд ли это за­меча­ет. Я под­ни­маю взгляд и ви­жу, что вид у не­го очень сер­ди­тый.

* * *

      По­ка я рас­ска­зываю, Наш но­вый Глав­ный то и де­ло лис­та­ет пап­ки и тет­ра­ди, от­вле­ка­ет­ся от мо­его рас­ска­за, что-то чи­та­ет, сно­ва прис­лу­шива­ет­ся, бе­рет пап­ку од­ну за дру­гой. Нес­коль­ко раз он ме­ня пре­рыва­ет и про­сит пов­то­рить все по нес­коль­ку раз, я пов­то­ряю. Ког­да я де­лаю пе­рерыв, что­бы пе­ревес­ти ды­хание, он спра­шива­ет, что рас­ска­зал бы ему Гром, ес­ли б он спро­сил у не­го.       Он мне не ве­рит. В этом вся суть Пок­ро­вите­лей, они го­товы по­верить, что ме­ня ку­да–то при­вел пар­кет, че­го ни­ког­да не бы­ло, чем по­верить в ту прав­ду, ко­торую я им рас­ска­зываю.       — Он бы н-ни­чего не ска­зал, — го­ворю я. – П-про­дол­жать?       Наш но­вый Глав­ный ки­ва­ет, и я про­дол­жаю.

* * *

      Гром нас­та­ива­ет на ко­ридо­рах, Жа­ба на по­тол­ках, я на две­ри, а все ос­таль­ные, пос­коль­ку не при­нима­ли учас­тия во вче­раш­нем про­ис­шес­твии, пос­ле ко­торо­го нас втро­ем от­пра­вили в изо­лятор, ни на чем не нас­та­ива­ют. Гром спо­рит с Жа­бой, а мне не хо­чет­ся при­нимать в этом спо­ре учас­тия, хо­тя от­ка­зывать­ся от сво­их слов я не на­мерен. Гром еще дол­го воз­му­щал­ся, ког­да Пок­ро­вите­ли ве­ли его в изо­лятор, Жа­ба смот­ре­ла на не­го сер­ди­то, а я во­об­ще не смот­рел на них, по­тому что смот­рел в пол. Мне не­чего бы­ло ска­зать Пок­ро­вите­лям о том, что про­изош­ло, кро­ме прав­ды, на что мне ска­зали:        — Но не у тро­их же сра­зу!       Я не стал пе­рес­пра­шивать, что они име­ют в ви­ду.       Ут­ром мы воз­вра­ща­ем­ся на этаж и на­чина­ем га­дать, о чем же пре­дуп­режда­ли Пре­дуп­режде­ния. Гром нас­та­ива­ет на ко­ридо­рах, Жа­ба на по­тол­ках, я на две­ри, а все ос­таль­ные ни на чем не нас­та­ива­ют, они прос­то слу­ша­ют, и, я знаю – они бо­ят­ся. Мне по­нят­но это, по­тому что я то­же бо­юсь. Ког­да Гром го­ворил о го­лосах, он ни­чего не го­ворил о па­да­ющих по­тол­ках, и я ду­маю, что го­лоса мно­го о чем сов­ра­ли ему. Я бы хо­тел сам ус­лы­шать их, но те­перь они пе­рес­та­ли го­ворить да­же в го­лове Гро­ма. Все, что ка­жет­ся нам по­нят­ным – это спи­сок. Я знаю, что ис­кать нам на­до ча­сы, но по­ка еще не по­нят­но, нуж­но ли ис­кать их в ко­ридо­ре, на по­тол­ках или за зак­ры­тыми дверь­ми. Мы мо­жем дол­го га­дать об этом, но Пре­дуп­режде­ния ждать не бу­дут. Они и не ста­ли, днем мы по­няли, что Гром был прав.       Ког­да за­кан­чи­ва­ет­ся обед, всех от­прав­ля­ют по сво­им ком­на­там. Ник­то не дол­жен быть в ко­ридо­рах или в круг­лой ком­на­те, у се­бя мож­но де­лать, что угод­но, но толь­ко не шу­меть. Эти три ча­са пос­ле обе­да – ча­сы ти­шины, ког­да да­же пра­вый ко­ридор треть­его эта­жа не­надол­го за­тиха­ет. Я знаю, что всем да­ют ус­по­ко­итель­ное пос­ле обе­да. Всем, без ис­клю­чений. Ког­да мы под­ни­ма­ем­ся на чет­вертый этаж, Пок­ро­вите­ли ос­та­ют­ся на треть­ем, по­тому что им на­до зас­та­вить всех, кто не хо­чет, зай­ти в свои ком­на­ты. На чет­вертый пос­ле обе­да мы всег­да под­ни­ма­ем­ся в оди­ночес­тве. Я знаю, что спус­тя нес­коль­ко ми­нут Пок­ро­витель­ни­ца под­ни­мет­ся пос­мотреть, не об­ма­нули ли мы ее, по­это­му мы всег­да идем пос­ле обе­да в свои ком­на­ты.       Гром го­ворил про ко­ридо­ры и был прав, по­тому что ког­да мы вы­ходим с лес­тни­цы в наш ко­ридор, он уже не выг­ля­дит, как при­выч­ный нам. Он во­об­ще уже не выг­ля­дит, как ко­ридор, он боль­ше по­хож на боль­шую пе­щеру, по­лутем­ную, се­рую, круг­лую и до не­воз­можнос­ти длин­ную. Свет ис­хо­дит от ве­щей, ко­торых ока­зыва­ет­ся мно­го. Они сто­ят вдоль стен пе­щеры и, ка­жет­ся, их так же мно­го, как длин этот тон­нель… Или ко­ридор… Я рас­смат­ри­ваю шкаф­чи­ки и шка­фы, шка­тул­ки и сун­ду­ки, пол­ки и сто­лы. Из ко­модов тор­чит одеж­да и белье, из шка­фов вы­вали­ва­ют­ся шу­бы, на пол­ках ле­жат пор­ванные кни­ги или раз­би­тая по­суда, сто­лы за­вале­ны бу­мага­ми, за­литы чер­ни­лами, крас­ка­ми и чем-то еще. Тут столь­ко все­го, что я не мо­гу рас­смот­реть все сра­зу. Это­го так мно­го, в ты­сячи ва­ри­ан­тах, и это тя­нет­ся так же да­леко, как да­леко ухо­дит тон­нель. Мы сто­им там, где сто­яли, на лес­тнич­ной клет­ке. Я иду пос­ледний, по­это­му я де­лаю шаг на­зад, но вмес­то то­го, что­бы спус­тить­ся на сту­пень ни­же, я упи­ра­юсь ло­пат­ка­ми в твер­дую ка­мен­ную сте­ну. Мне ста­новит­ся все по­нят­но еще до то­го, как я обо­рачи­ва­юсь, но я не хо­чу го­ворить об этот ос­таль­ным, ко­торые еще ни­чего не за­мети­ли, но я не мо­гу дер­жать это в сек­ре­те веч­но. Ког­да ис­пу­ган­ный Граф обо­рачи­ва­ет­ся, что­бы, на­вер­ное, бе­жать об­ратно, он рез­ко за­мира­ет, и мне ка­жет­ся, я до­гады­ва­юсь, что он ви­дит за мо­ей спи­ной. Я так и не ре­ша­юсь по­вер­нуть­ся, да­же ког­да Гром опять вос­кли­ца­ет до бо­ли зна­комое мне:       — Где же эта чер­то­ва дверь?       Они тол­пятся воз­ле ме­ня, и я единс­твен­ный, кто не по­вора­чива­ет го­ловы, что­бы убе­дить­ся, что вы­хода те­перь нет. Мне ка­жет­ся, ес­ли я не уви­жу это сво­ими гла­зами, то вы­ход всег­да бу­дет у ме­ня за спи­ной. Мне вспо­мина­ют­ся сло­ва од­но­го че­лове­ка: «Я ве­рю толь­ко в то, что ви­жу». Я не пом­ню, кто этот че­ловек, я не пом­ню ни име­ни, ни внеш­ности, я да­же не знаю, по­чему он го­ворил мне эти сло­ва, мне ка­жет­ся, что этот че­ловек был еще до то­го, как я по­пал в дом, до то­го, как за­был. Я не знаю, по­чему мне вспо­мина­ют­ся имен­но его сло­ва, но сей­час толь­ко они спа­са­ют ме­ня от жут­ко­го хо­лода в мо­ем те­ле. По­ка я не­под­вижно стою и раз­мышляю над сво­ими мыс­ля­ми, они ус­пе­ва­ют ус­по­ко­ить­ся, и Гром пер­вым тро­га­ет ме­ня за пле­чо.       — По край­ней ме­ре, по­толок на нас не па­да­ет, — го­ворит Жа­ба. Она об­ни­ма­ет Рыб­ку.       — Нам на­до най­ти ча­сы, — го­ворит Гром.       Мы ог­ля­дыва­ем пе­щеру с ее шка­фами и ве­щами, и у каж­до­го вы­рыва­ет­ся стон от­ча­яния, по­тому что най­ти тут что-то прос­то не­воз­можно.       — Это как ис­кать игол­ку в сто­ге се­на, — го­ворит Тень. Мне ка­жет­ся, что это он то­же уз­нал от че­лове­ка из прош­ло­го, но я не спра­шиваю его об этом, по­тому что это выг­ля­дело бы стран­но, нач­ни я спра­шивать его о прош­лом. Ког­да прош­лое за­быто, его сов­сем не сто­ит вспо­минать, это мы все точ­но зна­ем.       — Не ухо­дите да­леко, — про­дол­жа­ет Гром, но ник­то не сдви­га­ет­ся с мес­та. Ник­то не зна­ет, как ис­кать игол­ку в сто­ге се­на.

* * *

      Мы бро­дим по это­му тон­не­лю до­воль­но дол­го. Гром го­ворит, что прош­ло два ча­са, но Краб с ним не сог­ла­сен и го­ворит, что дав­но нас­ту­пило ут­ро. Мне ка­жет­ся, что прош­ло ни­как не мень­ше ме­сяца. Ник­то из нас не мо­жет быть пра­вым. Сна­чала мы пе­рево­рачи­ва­ем все вверх дном, что­бы отыс­кать од­ни единс­твен­ные ча­сы, но ве­щей в сун­ду­ках и шка­фах так мно­го, а их са­мих бес­числен­ное ко­личес­тво, и мы от­ка­зыва­ем­ся от этой идеи – слиш­ком дол­го и слиш­ком уто­митель­но. Тог­да Жа­ба пред­ла­га­ет по­думать. Она го­ворит, что ча­сы мо­гут быть раз­ны­ми, и в за­виси­мос­ти от то­го, ка­кие они есть, мы дол­жны ис­кать их в раз­ных мес­тах. Краб го­ворит, что мы не зна­ем, ка­кие имен­но ча­сы нам нуж­ны, и мы сно­ва воз­вра­ща­ем­ся к то­му ту­пику, от ко­торо­го на­чали.       Нам по­нят­но од­но: мы не вый­дем от­сю­да, по­ка не най­дем часы, и ме­ня очень вол­ну­ет, что мы ска­жем Пок­ро­вите­лям, ког­да вер­немся. Ес­ли, ко­неч­но, нам удас­тся их отыс­кать. Нет ни­како­го шан­са отыс­кать игол­ку в сто­ге се­на, а ча­сы – в этом тон­не­ле. Я уже на­чинаю за­думы­вать­ся о том, что же бы­ва­ет с че­лове­ком пос­ле смер­ти, ког­да Визг, ро­юща­яся в од­ном из сун­ду­ков, вне­зап­но вскри­кива­ет и от­бе­га­ет на­зад, хва­тая Тень за пле­чо и пря­чась за ним. Это смот­рится смеш­но, по­тому что Тень го­раз­до ни­же нее. Мы с Гро­мом ос­то­рож­но заг­ля­дыва­ем в сун­дук и ви­дим, что из бу­маг, что там ле­жат, выг­ля­дыва­ет чье-то ли­цо. Хо­тя на ли­це дол­жны быть гла­за, а не ды­ры, нос, а не они же, гу­бы, а не толь­ко зу­бы. Я по­нимаю, что мы ви­дим че­реп. Ког­да Гром уби­ра­ет па­ру лис­тов, ис­пи­сан­ных ка­кими-то не­понят­ны­ми сим­во­лами – да­же не бук­ва­ми – я по­нимаю, что в сун­ду­ке ле­жит не прос­то че­реп, там ле­жит ске­лет. Я ни­ког­да не ви­дел нас­то­ящих ске­летов, по­это­му мне слож­но ска­зать, нас­то­ящий ли этот. На­вер­ное, Гром то­же об этом ду­ма­ет. Он пе­рег­ля­дыва­ет­ся со мной, с Кра­бом и с Гра­фом, ко­торый то­же под­хо­дит пос­мотреть.       — Кто это? — ти­хо спра­шива­ет Рыб­ка, выг­ля­дывая у ме­ня из-за пле­ча.       — Важ­нее, как он тут очу­тил­ся, — го­ворит Гром.       По­том мы на­ходим мно­го раз­ных кос­тей. Не обя­затель­но че­лове­чес­ких, не обя­затель­но они ле­жат в каж­дом сун­ду­ке или шка­фу, но спус­тя ка­кое-то вре­мя я да­же пе­рес­таю пу­гать­ся, на­ходя оче­ред­ной че­реп. Че­рез ка­кое-то вре­мя Жа­ба по­казы­ва­ет нам бан­ку. Внут­ри ка­кая-то мут­ная гряз­ная жид­кость, а в ней пла­ва­ет что-то бе­лесое. Я бы и не до­гадал­ся, что это сер­дце, ес­ли бы об этом не ска­зал Граф. Боль­ше та­ких ба­нок нет, хо­тя мне ка­жет­ся, что впе­реди мы най­дем не толь­ко это, а, мо­жет, что-то пос­траш­нее, но слу­чай не да­ет нам по­кинуть «клад­би­ще», как уже ус­пе­ва­ет ок­рестить это мес­то Краб.       Мы об­ра­ща­ем на не­го вни­мание толь­ко по­тому, что он очень силь­но от­ли­ча­ет­ся от ос­таль­ных. Он мра­мор­но бе­лый, со­вер­шенно не­ес­тес­твен­но выг­ля­дя­ший, по­тому что длин­ный, очень длин­ный. Ког­да Гром бе­рет его ру­ку, ока­зыва­ет­ся, что ла­донь ске­лета длин­нее его ла­дони в два ра­за. У ске­лета в шка­фу длин­ные кос­ти, очень ос­трые, буд­то бы стре­лы, но го­лова ма­лень­кая и круг­лая. На­вер­ное, этот ске­лет при­над­ле­жит муж­чи­не, или этот ма­некен был за­думан, как муж­чи­на, пос­коль­ку на нем на­дет муж­ской пид­жак. Я не знаю, по­чему Рыб­ка вдруг за­ин­те­ресо­выва­ет­ся це­поч­кой, сви­са­ющей у ске­лета из кар­ма­на, и со­вер­шенно не по­нимаю, за­чем она ее тя­нет на се­бя, но я ра­ду­юсь, ког­да ви­жу, что из кар­ма­на она дос­та­ет ча­сы.       Я и не сра­зу по­нимаю, что это ча­сы, толь­ко ког­да Рыб­ка от­кры­ва­ет крыш­ку и по­казы­ва­ет нам раз­би­тый ци­фер­блат без стре­лок, все в мо­ей го­лове вста­ет на свои мес­та, а по­том Гром го­ворит:       — Вот и дверь.       Я смот­рю ту­да, где рань­ше был бес­ко­неч­ный зев тон­не­ля, но ви­жу толь­ко ту­пик. На се­рой по­вер­хнос­ти сте­ны вы­деля­ет­ся обык­но­вен­ная де­ревян­ная дверь, пок­ра­шен­ная в бе­лый цвет, и я знаю, что нам нуж­но пос­ко­рее в нее вый­ти, по­тому что ма­ло ли что мо­жет слу­чить­ся даль­ше. Жа­ба за­бира­ет у Рыб­ки ча­сы, Гром от­кры­ва­ет дверь, и мы вы­ходим из круг­лой ком­на­ты в об­щий ко­ридор чет­верто­го эта­жа.       На звук на­ших ша­гов обо­рачи­ва­ет­ся Пок­ро­витель­ни­ца и два Пок­ро­вите­ля.       — Что вы там де­ла­ете? — стро­го го­ворит она, нап­равля­ясь в на­шу сто­рону. — По­чему не в сво­их ком­на­тах?       Гром го­ворит ей: «Из­ви­ните», и мы быс­тро про­ходим ми­мо, зная, что они сле­дят за на­ми, зная, что всег­да бу­дут сле­дить.

* * *

      Мол­ча­ние длит­ся ров­но столь­ко, сколь­ко тре­бу­ет­ся На­шему Глав­но­му вре­мени, что­бы по­нять, что про­дол­жать ис­то­рию я боль­ше не на­мерен. Тог­да он спра­шива­ет ме­ня, за­чем нуж­но бы­ло ис­кать ча­сы.       — Они п-пер­вые в спис­ке, — по­жимаю я пле­чами.       — Но спи­сок вы сос­тавля­ли са­ми, — Пок­ро­витель скла­дыва­ет на сто­леш­ни­це ру­ки. — Для че­го эти ве­щи? Что бу­дет, ес­ли вы со­бере­те их вмес­те?       Но как же я мо­гу от­ве­тить на воп­рос, от­ве­та на ко­торый я сам не знаю? Я мол­чу. Не хо­чу го­ворить ему, что вов­се не стрем­люсь стать Пок­ро­вите­лем, что не хо­чу прев­ра­тить­ся в жи­теля пра­вого ко­ридо­ра треть­его эта­жа, не хо­чу го­ворить, что мне важ­нее ос­тать­ся со­бой. Та­ким, ка­кой я есть. Это­го нель­зя ска­зать Пок­ро­вите­лю, слиш­ком ве­лик шанс стать им.