Другие

      Самым выдающимся событием этих нескольких недель становится приезд в дом людей Извне. Приезжают они на большой красной машине (мне только кажется, или я действительно видел нечто подобное, не в книгах, а вживую?..) и на нескольких маленьких черных машинках, и всех – нас и Других – Покровители отводят на четвертый этаж, где тут же становится слишком тесно от такого количества людей, заполнивших центральный коридор.       Почему Покровители выбирают четвертый этаж, чтобы собрать там всех, кто есть в доме, я не знаю, но даже в длинном общем коридоре становится ужасно тесно, потому что все подоконники тут же оккупируют. У нас есть одно окно, Рыбка с Тенью сидят на подоконнике, между ними стоит Жаба, облокотившись о подоконную доску локтями, мы же топчемся сзади, пытаясь рассмотреть, что происходит во дворе. Покровители хотят, чтобы мы ушли в круглую комнату или в комнату отдыха, но никто их не слышит, и я с удивлением отмечаю, что они просто не в силах сейчас заставить ни нас, ни Других делать так, как они хотят. Возможно, Покровители сами нервированы внезапным приездом людей Извне, потому что я слышу, как одна Покровительница говорит другой:       — Без предупреждений! Эти комиссии никогда не предупреждают о проверках!       На моей памяти в доме еще ни разу не проводили подобных проверок, хотя теперь уже все по-другому. Я сам слышал от Нашего Главного, что теперь это только вопрос времени. Насколько я могу понять, пожарные приехали сюда, чтобы проверить дом. Наверное, он плохо защищен от огня. Я вспоминаю подслушанный мной разговор Нашего Главного с Главным Покровителем, где говорилось, что тот дом, где я и мои друзья (судя по всему) находились раньше, тоже сгорел. Вполне возможно, понимаю я, что образ этих больших красных машин запечатлелся в моей памяти с того самого момента.       Я спрашиваю Графа, напоминают ли ему что-то эти машины. Он задумчиво смотрит в окно, но мне ничего не отвечает, и я начинаю думать, что он помнит их. Возможно ли, что он помнит все гораздо лучше меня? Дело в том, что мне страшно спрашивать их о прошлом. Оно прошло и не дело вспоминать об этом, но… Но почему после того, что я узнал, мне хочется знать больше? Того дома больше нет и никогда не будет. Проще было бы просто забыть об этом. Я думаю, что раньше я так бы и сделал, но сейчас… Все изменилось. И я тоже. Это меня не очень–то и радует.       Я отхожу от окна, оставляя других глазеть на двор, в котором уже никого нет, потому что проверка зашла в дом, и стою там все время, пока она внутри, пока они снова не грузятся в свои машины и уезжают прочь от дома, пока Других не уводят с четвертого на третий, и мы – первая группа – не остаемся, наконец, одни. Я смотрю на Грома, и он смотрит на меня. Я уже не уверен, есть ли между нами та связь, которая была до всех тех событий, связанных с моим другом, Покровителем, револьверами и этими странными женщинами. Он подходит ко мне и говорит, что ему не нравится то, что со мной происходит.       — Мне т-тоже, — признаюсь я, а потом спрашиваю: — Ты п-помнишь эти машины, Г-гром?       — Красные? — переспрашивает он, отворачиваясь, и это мне не очень–то нравится, потому что кажется странным, что он не хочет об этом говорить. — Почему ты вдруг спрашиваешь об этом?       Пожимаю плечами, потому что реакция Грома говорит сама за себя. Ему не хочется, чтобы я думал об этом, возможно, ему самому не хочется об этом думать. Может быть, мне спросить Жабу? Может быть, Тень что-то мне скажет? А может, лучше пойти к Нашему Главному и спросить у него? Как он это называет? Обмен информацией? Я мог бы рассказать ему о нашем втором Поиске, если бы он взамен рассказал бы мне что-нибудь о том месте, где я был раньше. Он, конечно, начнет спрашивать, почему я об этом вспоминаю, возможно, подумает, что дело идет на лад, и хоть один представитель первой группы в моем лице станет настоящим Покровителем. В конце концов, разве это не в моей власти – притвориться, что я гораздо глупее их – повелителей серого мирка, в котором мы оказались заперты?       Я оставляю Грома в коридоре, сказав, что мне хочется побыть одному. И ничуть не смотрится странным то, что я отправляюсь в правый коридор. Сейчас там никого не должно быть, кроме Нашего Главного, запершегося в своем кабинете, так что этот коридор совершенно свободен. У двери, ведущий в кабинет Нашего Главного, я останавливаюсь, прислушиваясь к шуму из общего коридора. Потом я осторожно стучусь в дверь. Она распахивается почти моментально. Наш Главный взирает на меня с высоты своего немаленького роста, щурясь, потому что очки он снял и сейчас держит их в руках. Выглядит он не совсем готовым к разговору, но мне уже некуда отступать.       — Ты что-то хотел? — ворчливо спрашивает он, пропуская меня в кабинет. Я киваю, захожу и закрываю за собой дверь. Наверное, мое поведение его заинтересовывает, поскольку он надевает очки и возвращается за свой стол, жестом предлагая мне сесть на свободный – и единственный – стул в кабинете.       — Я т-тоже хочу кое-что узнать, — говорю я. — Вы расскажете мне т-то, что я х-хочу знать, а я расскажу вам еще к-кое что.       Наш Главный усмехается.       — Давай попробуем, — соглашается он. — Что я должен тебе рассказать?       — О к-красных машинах, — отвечаю я. Он выглядит немного удивленным, и я спешу добавить: — О т-тех, которых я помню. В д-дом раньше никогда не п-приезжали пожарные машины, но я их п-помню.       Он снова щурится, глядя на меня, но на этот раз очки у него на месте, так что этот жест я могу расценивать, как понимание того, о чем я говорю.       — Почему ты спрашиваешь у меня? Кто-нибудь другой из вашей группы помнит эти машины? Почему ты не спрашиваешь у них?       Я молчу, предоставляя ему думать все, что ему захочется. Я готов рассказать о Поиске, но вовсе не о том, что думаем мы сами о доме, Покровителях и их мире.       — Ты помнишь еще что-нибудь, кроме машин? — спрашивает Наш Главный.       Качаю головой. Это даже не ложь, может быть, я знаю о пожаре и другом доме, но точно не помню их.       — Пожарные машины так просто не разъезжают по улицам, — говорит Наш Главный. — Они ездят только на вызовы или, как сегодня, на проверки. Ты можешь уточнить, в каком из этих случаев ты видел машины?       Меня словно окатывает ледяной водой. Как же я сразу не подумал об этом?! О Горящем Городе!       — Что такое? — спрашивает Наш Главный, отмечая замешательство на моем лице.       Был ли я когда-нибудь в Городе? В Горящем Городе, который каждое утро тушат от пожаров? Но ведь в этом, скорее всего, не может быть сомнений, я должен был быть где-то до дома. Может быть, мир Покровителей велик настолько, что в нем могут находиться сотни таких городов, как Горящий, но ведь в дом я мог приехать, только минуя его. С другой стороны море, а я точно знаю, что никогда не ездил по воде. Я был в Горящем Городе, я мог видеть машины, но как я мог его забыть?       «Но ведь был другой дом, — думаю я. — Там был пожар».       — Был пожар, — говорю я, глядя на Покровителя. — Я п-просто не могу вспомнить.       — Что ж, — говорит Наш Главный. — Я тут как раз для того, чтобы помочь вспомнить, если не всем, то хотя бы тебе. Давай, поговорим. Ты можешь уточнить про пожар?       Качаю головой, хотя мой ответ – совершеннейшая ложь, но Нашему Главному вовсе не обязательно это знать. Какое-то время мы сидим молча, а он что-то записывает в свой тетради. Это длится так долго, что мне надоедает ждать, и я первым нарушаю молчание:       — В-вы хотите знать, ч-что было дальше?       — Что было после пожара?       — Нет, — говорю я, — что б-было после т-тоннеля.       Ручка замирает, как будто Покровитель пытается вспомнить, что за тоннель я имею в виду, потом до него, видимо, доходит смысл моих слов, и по тому выражению лица, с каким он смотрит на меня – устало-раздраженным, – я догадываюсь, что о втором Поиске ему не так-то и хочется слушать. К сожалению, больше мне нечего ему предложить. Позже мне начинает казаться, что знать о машинах ему не менее интересно, чем мне. Однако что-то мне подсказывает, что лучше рассказать ему о Поиске, потому что, я точно это знаю, он не поверит ни единому моему слову. Уговор есть уговор.       — Давай на время забудем о том, что было после тоннеля, — предлагает Наш Главный. — Давай поговорим о машинах. Ты их помнишь и помнишь пожар…       — Н-нет, — перебиваю я. — Я не помню п-пожар. Я помню машины.       — Хорошо, — слишком быстро соглашается со мной Покровитель. — Но ты предполагаешь, что видел их на пожаре?       — Н-но где я еще мог их в-видеть? — пожимаю я плечами и смотрю в окно. На окне кабинета Покровителя нет решеток, жалюзи открыты, и неяркий дневной свет проникает в комнату. — З-зачем они приезжали сегодня?       — Обычная проверка, — говорит Наш Главный. — Ты ведь понимаешь, что тут слишком много детей, будет плохо, если из–за несоблюдения техники безопасности кто-нибудь из них погибнет.       У меня возникает желание усмехнуться, но я сдерживаю себя от этого, потому что хорошо понимаю, что Нашему Главному это не понравится. Может, он даже отправит меня в комнату и забудет о нашем разговоре. В доме постоянно кто-нибудь погибает. Неужели будет какая-то разница, если они погибнут не от пожара, не от несоблюдения техники безопасности, а от чего-то другого?       Пока я занят этими отнюдь не хорошими мыслями, Наш Главный продолжает говорить что-то о доме. Он говорит, что не одобряет его местонахождение, он говорит, что это неправильно – облицовывать такое заведение, как это, деревом. Он еще много чего обидного говорит о доме, что я перестаю его слушать и отрешенно смотрю в окно, пока не осознаю, что наступила тишина.       — Ты меня не слушаешь, — осуждающе замечает он, когда я снова концентрирую на нем внимание.       — Т-теперь дом з-закроют? — спрашиваю я с содроганием. У Других уже давно ходили такие разговоры. Они уже давно говорили, что Покровители хотят закрыть дом. Почему-то всем им кажется, что его расположение, на краю обрыва, на самом берегу моря, не самое удачное. Но как бы мы нашли ключ, если бы не море?       — Возможно, — соглашается со мной Покровитель. — Это было бы лучшим вариантом. Но это случится еще не скоро.       — П-почему?       — Вас слишком много, — объясняет он. — Не так много, как в других местах, но в целом для переезда – слишком много. Перевести первую группу, один десяток человек с третьего этажа еще возможно, но с остальными, ты и сам понимаешь, возникнут проблемы.       Я хочу сказать, что и со мной и первой группой тоже возникли бы такие же проблемы, но не говорю это. Пусть он верит в то, что добивается успехов в превращении нас в Покровителей. Я бы не хотел покидать дома. Я однажды покинул один. Он не был хорош, но он был неприступной крепостью. Здесь я чувствовал то же самое. Почти.       — Я хочу тебе кое-что рассказать, — осторожно говорит Покровитель, а я внезапно понимаю, что опять отвлекся и потерял нить повествования, так что Главный начал сначала. — Я не должен тебе этого говорить, однако мы можем попробовать довериться друг другу. Согласен?       Я осторожно киваю, еще не совсем понимая, чего он хочет.       — Я расскажу тебе о том, что случилось в тот день, когда ты видел пожарные машины, ну а ты попробуешь заглянуть дальше.       — К-как? — в волнении спрашиваю я.       — Не сегодня, — качает головой Наш Главный. — Ты будешь приходить ко мне в кабинет каждый день. Попробуем одну методику. Ничего страшного, уверяю тебя. Итак. Ты хочешь знать о машинах?       Я киваю, хотя и так понятно, что он хочет мне рассказать. О том доме, который был до этого, о том доме, где, как думает он, я потерял память. Интересно, почему Покровители раньше не говорили нам об этом? А может, они пытались, но мы не слышали? Что же изменилось теперь? Мне кажется, я знаю, что же не так, но верить в это просто не хочется. Я не хочу думать об этом, поэтому концентрируюсь на том, что говорит Наш Главный.

***

      Раньше нас нечасто привлекали к каким-нибудь делам, помимо уроков в будние дни. Уборка в своих комнатах была обязательным делом, и для этого даже выделяли какой-нибудь день, обычно субботу, но помощь в уборке других помещений дома никому еще не была нужна. С переворотом многое изменилось.       — Нечего им сидеть сложа руки. — Что–то в этом роде.       Другие из левого коридора, девушки и мы работаем помощниками практически каждый день, но это не занимает много времени и его, свободного, у нас все еще остается очень много, но Покровители довольны своей идеей. Я плохо слушал на первых порах, поэтому не могу сказать точно, но они что–то говорили о труде и обезьянах.       В доме полно Других, которые не способны ни на какой труд. Смысла давать им в руки губки и швабры нет никакого, это все равно, что дать им карандаш и думать, что они смогут написать свое имя, даже если еще помнят его. Это так же бесполезно, как попросить меня что-нибудь прочесть.       Покровители сами выбирают места, где мы должны помогать, они выдают губки, швабры и ведра, но не моющие средства. Все из-за того, что примерно три года назад, когда я, Гром и Граф жили еще на третьем этаже, во время очередной уборки в субботу один из Других, живших с нами, выпил полбанки какой-то жидкости, предназначенной для мытья полов.       Я так и не смог тогда прочесть, что же написано на этикетке, я помню только, что она была синей, а надпись – белой. Я и Граф были тогда рядом с ним, а больше не было никого, потому что никто не любил убираться, а когда Покровители не следили, разбредались, кто куда. Граф сказал, что пойдет за Покровителями, но почему-то остался на месте. Сначала Другой выглядел, как обычно, только кривился и плевался, но было из-за чего – вкус у средства для мытья полов просто не мог быть приятным. Я знал, что это яд.       Прошло не так много времени, когда он выронил свою швабру и упал на колени. Он не произнес ни звука, но по тому, как кривилось его лицо, как дергались его ноги и руки, я понимал, как ему, наверное, больно. Граф еще раз сказал, что пойдет за Покровителями и попятился, а я шагнул к Другому, поэтому не заметил, как он выскочил в коридор. Другой меня как будто бы не замечал, как будто для него исчезло все, кроме него самого. Я не знал, что мне надо было делать, хотя понимал, что не надо делать ничего, что тут уже ничем не поможешь.       — З-зачем ты его в-выпил? — только и спросил я, склоняясь над ним, когда он повалился на бок, а он открыл рот и с тошнотворным звуком выплюнул на пол кровавую пену. Я испугался, попятился, споткнулся о ведро, опрокинув его и упав в лужу грязной мыльной воды. Другой же продолжал плеваться кровью, корчась в той же луже.       С тех пор я не слышал о подобных случаях, но все моющие средства Покровители хранят у себя. Я очень нервно отношусь теперь ко всяким банкам с синими этикетками и белыми надписями, хотя и не знаю, что на них написано, Граф тоже, и это видно по тому, как начинают дрожать его руки.       Не всем бы позволили помогать убираться на кухне и в столовой, поэтому это можно считать практически жестом доверия с их стороны. Мы с Громом и Крабом поднимаем стулья на столы, в то время как Другие наматывают на швабры тряпки и почем зря гоняют по полу воду. Покровительницы следят за нами из разных углов столовой. Гром утверждает, что они нас боятся, думают, что мы начнем швырять в них стульями. Я не понимаю, зачем нам заниматься такой ерундой и почему они думают, что мы обязательно это сделаем.       Тень, Жабу, Рыбку и Визг отправили куда-то в недра кухни мыть посуду. Раньше такого никому не позволяли – на кухне слишком много ножей, керамики и стекла, которое легко бьется, и я понимаю, почему для такой работы выбрали именно их, хотя и не понимаю, почему вместе с ними отправили и Визг. Только из-за Жабы?       Граф в больнице – один из меньшинства, кому позволено помочь там. У Графа с собой банка с таблетками, нам так и не удалось поменять их у Других. После продолжительных споров (Жаба с Громом велели просто выкинуть, Рыбка предлагала подарить Другим) мы с Графом отстояли вариант вернуть пропажу на место, к тому же ее еще не хватились, что было нам на руку.       Я поднимаю стулья на стол у окна и вижу, как во двор въезжает черная, старая и заляпанная грязью машина. Я знаю, кому она принадлежит, и удивляюсь тому, что он выезжал из дома. Мне видно, как он выходит из машины не в белом плаще, как обычно, а в черных брюках и черном же пальто.       Когда он появляется в столовой уже в своей привычной одежде, мы заканчиваем со стульями. Его появление влияет на Покровительниц в лучшую сторону, я буквально вижу, как они расслабляются, но он даже не глядит в их сторону. Подойдя ко мне, он говорит, чтобы я шел за ним. Бросаю взгляд на Грома и выхожу вслед за Нашим Главным.       Наши встречи продолжаются уже неделю. Сначала мы просто говорили, о чем придется. Наш Главный спрашивал меня о доме, о том, что я о нем думаю, он спрашивал о Покровителях, о друзьях, о Других. Я, правда, пытался отвечать настолько откровенно, как мог, но он как будто не настаивал. Он просил вспомнить о том, что было, когда я только появился в доме. Он просил вспомнить то место, где я был до дома, уже после того, как помню себя.       Он спрашивал, что я подумал о доме в первый раз. Но о доме я подумал лишь как о доме. Это опять тот самый синдром «никогда не виденного», дом мне казался знакомым, хотя каким-то шестым чувством я понимал, что никогда раньше в нем не был, хотя тогда я вообще ничего не понимал. То же самое касалось Грома и остальных, но об этом Нашему Главному вовсе не нужно было знать.       Последние пару дней он пытался прибегнуть к гипнозу. Он сам мне об этом рассказал, он сказал, что я усну и вернусь в то время, которое мне надо вспомнить и сам ему все расскажу. Но как я смогу ему что-нибудь рассказать, если я буду спать? А еще мне совершенно не хотелось быть там… Что-то подсказывало – мне это не понравится. Впрочем, у Покровителя мало что получалось. Я честно пытался лежать с закрытыми глазами и ни о чем не думать, слушал, что он говорил, пил таблетки, которое он мне предлагал, но засыпать не получалось. Он все равно говорил, что видит прогресс, говорил, что раньше никогда не пытался применять гипноз к таким сложным случаям. Я только пожимал плечами.       — Проходи, — говорит Наш Главный, открывая передо мной дверь своего кабинета. Я послушно прохожу внутрь и сажусь на свое привычное место, на кушетку, слева от входа. Он же проходит к своему столу и садится туда, привычным жестом достает из ящика стола диктофон, ставит его на стол, но пока не включает. Он говорит, что обязан записывать наши разговоры, потому что в другом случае у него могут возникнуть проблемы. Сначала меня это нервировало, но потом я почти перестал обращать на диктофон внимание.       Я отмечаю, что Наш Главный выглядит немного раздраженным, но когда я спрашиваю его, в чем дело, он лишь резко передергивает плечами и предлагает нам начать. Обычно он ведет себя гораздо мягче, думаю я, наверное, что-то случилось. Может, у него как раз те самые проблемы из-за того, почему он включает диктофон?       — Как твое самочувствие? — спрашивает он. — Ты хорошо спишь?       Я киваю.       — Тебя не мучаю кошмары? — спрашивает он.       — В-всем дают снотворное п-перед сном, — напоминаю я ему, и он досадливо кривится, будто бы до этого совершенно забыл об этом факте. — Сегодня б-будет гипноз?       — Нет, это бесполезно, — отвечает он мне и убирает диктофон обратно в стол, так его и не включив. — Сегодня просто поговорим. Кстати, у меня есть новости о твоем друге. Помнишь наш уговор?       — Я расскажу в-вам, — киваю я.       — Вообще, — продолжает Наш Главный, роясь в своих бумагах и записях, которые он делает почти на каждом нашем разговоре, — информации не так много. Твой друг сбежал.       Я улыбаюсь, потому что мне совершенно не кажется эта информация незначительной. Я всегда знал, что он сбежит, даже не допускал мысли, что он сможет просидеть в четырех стенах. Он так отчаянно хотел сбежать отсюда, и у него это получилось, что больше никто не смог бы его сдержать. Я думаю о том, где он мог бы быть сейчас. Конечно, он не вернется сюда, и я не увижу его, гуляя по двору, за решеткой ограды. У него были свои друзья, к которым он стремился еще тогда, но у меня был его телефон. Он сказал, что я смогу позвонить ему, но он велел сделать это только в самый нужный момент. Я не знаю, когда он наступит, но очень надеюсь, что пойму это, когда придется.       Наш Главный что-то говорит о том, что Покровители того места, где был Друг Мой, этим очень недовольны, он говорит, что друга моего наверняка поймают, а я могу лишь усмехнуться на это нелепое утверждение, потому что каким-то образом знаю, что этого не произойдет.       — А ему ты рассказывал о том, о чем говорил мне? — внезапно спрашивает Наш Главный, и я вздрагиваю, потому что это очень странный вопрос, из-за которого мне почему-то становится очень грустно. Потому что кажется, что раз уж я рассказываю все это Покровителю, то уж Другу Моему должен был поведать о Поиске, о Знаках и Предупреждениях. Еще мне кажется, что, в отличии от Покровителя, он бы поверил в это.       — Н-нет, — бормочу я, опуская глаза. — Он н-не хотел разбираться с т-тараканами в моей г-голове…       Наш Главный усмехается, оценивая юмор Друга Моего.       — Хорошо, — говорит, он, — давай сейчас сосредоточимся на другой проблеме. Ты мне рассказывал о тоннеле, помнишь?       Я лишь киваю, он кивает зачем-то в ответ и продолжает:       — Так расскажи, что было после тоннеля.       Мне становится совершенно непонятно. До этого момента Наш Главный всем своим видом показывал, что ему совсем не интересны мои рассказы о Поиске, он не скрывал своего скепсиса в этом вопросе, он думал, что я придумываю (в чем я его, впрочем, не виню), а теперь он сам хочет услышать очередную, по его мнению, сказку? С другой стороны, меня устраивает то, что он об этом не спрашивает. Я и так чувствую себя предателем по отношению к Грому и остальным, ведь мы договорились, что Покровителям не нужно знать о Поиске, даже если они не верят в него. Но ведь он рассказал мне о Друге Моем. У нас был уговор, совершенно не хочется еще раз нарушать данное слово, поэтому я киваю, соглашаясь рассказать Нашему Главному о втором Поиске, о том, как мы нашли ту самую ручку с кровавыми чернилами.

***

      Жаба стоит у открытой оконной форточки и выдыхает в нее дым, но до меня все равно доносятся запахи.       Рыбка что-то рисует за столом, у нее выходят какие-то линии и завитушки. Граф стоит с ней рядом и иногда шепотом подсказывает ей, где еще надо подрисовать, а иногда одергивает. Рыбка со всем соглашается.       Краб следит за Рыбкой и Графом со своей кровати. Он бледнее обычного, а рядом с ним к стене прислонены костыли, потому что в жару у него постоянно болят ноги, ему становится трудно ходить, и Покровители настаивают на том, чтобы он передвигался с их помощью. Краб их не любит, но иногда бывает так, что он вообще не может встать, поэтому ему приходится с этим мириться.       Тень делает вид, что спит, свернувшись на кровати.       Визг сидит на верхней полке и перебирает свои волосы, иногда она заплетает их в тугие косы, но потом долго и остервенело расплетает, вырывая волосы, дергая себя за них и шумно дыша. Иногда мне хочется спросить ее, зачем она так делает, но я опасаюсь, что она на меня рассердится, а я вовсе этого не хочу.       Гром сидит рядом со мной и задумчиво рассматривает лист с нашим списком, откуда Жаба уже успела вычеркнуть первое слово: Часы. Я знаю, что там осталось записано еще пять слов, и я знаю, что следующее из них – ручка. Мы долго думаем о том, какая именно ручка имеется в виду. Дверная? Пишущая? Или, может, ручка Покровителя, с чернилами из крови? Откуда узнать, ведь нет никаких уточнений? Гром говорит, что вся надежда остается на Знаки и Предупреждения. Вспоминая их, я невольно вздрагиваю. Перед глазами тут же встает падающий на нас потолок и паника в глазах Грома – человека, который, как мне казалось, ничего не боится.       Гром раздраженно откидывает от себя листок со списком и встает, начиная мерить помещение шагами. Он с силой опускает ноги на паркет, создавая в комнате шум. Он делает это специально, чтобы Визг, дергающая себя за волосы, закричала, чтобы он перестал. Чтобы Тень, начавший недовольно шевелиться, сел, наконец, как следует. Чтобы Жаба с силой захлопнула оконную форточку и перестала пускать дым, который ему так не нравится. Чтобы Рыбка, испугавшись, бросила свой рисунок и чтобы Граф осуждающе на него посмотрел. Чтобы даже Краб на него рассердился за то, что он ходит, а ему приходится сидеть. Чего Гром ждет от меня? Я не знаю, а еще я не знаю, действительно ли он топает для того, чтобы случилось именно так, но я знаю, что так будет, если он продолжит. Гром останавливается. Какое-то время мне кажется, что Гром скажет нечто, проясняющее ситуацию, но он просто говорит:       — Здесь очень жарко.       Он, отворачиваясь от остальных, выходит из комнаты, я слышу его шаги по коридору, а потом скрип пружины двери, ведущей в умывалку. «Наверное, он решил освежиться?» — думаю я, продолжая глядеть в окно. Я облокачиваюсь об оконную решетку плечом, зная, что она все равно не слетит и я вряд ли выпаду на улицу. Несмотря на быстрый бег облаков, на улице стоит полнейший штиль, и толку от того, что я примостился на подоконнике – никакого.       В комнате снова становится тихо, и мне вскоре надоедает просто так сидеть у окна и глядеть на сине-черное море, и я тоже выхожу в коридор, направляясь за Громом в умывалку. Он все еще там, стоит у зеркала и пристально вглядывается в собственное отражение, низко наклонившись, чтобы видеть себя полностью. Мне кажется это странным, потому что только Покровители могут вот так долго смотреть в зеркало, совершенно не чувствуя при этом тяжести ситуации.       — Г-гром? — окликаю я его, но он только машет мне рукой, призывая подойти, но не отводит взгляда от зеркала. Мне становится не по себе, но я приближаюсь. В конце концов, сейчас светлый день, и даже если лампочка на потолке перегорит, света от окна будет вполне достаточно. Я встаю рядом с ним и тоже гляжу на себя, чуть-чуть пригнувшись. Зеркало, как ему и положено, отражает мои немного испуганные глаза, я пытаюсь посмотреть в них, но мне внезапно становится неуютно, и я смотрю куда угодно, только не туда.       — Знаешь, — тихо говорит Гром и, наконец, выпрямляется, разрывая контакт с собственным отражением, — мне показалось, что оно двигалось.       Я осторожно киваю и тоже отворачиваюсь. Но разве отражениям не положено двигаться? Вполне, как и тем, кто их отражает. Я говорю ему это, но Гром качает головой.       — Мне показалось, что оно по-другому двигалось, — неопределенно объясняет он, снова вглядываясь в отражение, но очень быстро отворачиваясь. Я намереваюсь сказать ему, что, наверное, это только примерещилось, но тут мы с Громом вздрагиваем и отскакиваем назад, потому что слышим громкий звук, как будто кто-то ударил по стеклу.       Вжимая голову в плечи, я гляжу на то, как другой я и другой Гром по ту сторону стекла стоят, прижавшись ладонями к зеркалу, и пристально глядят на нас. Это выглядит очень странно, как будто на стене висит не зеркало, а прозрачное стекло, отделяющее два одинаковых помещения с четырьмя одинаковыми людьми в нем. Мое отражение прижимается к стеклу лбом, и кожа в том месте светлеет, сплющивается. Я с возрастающей неприязнью наблюдаю за этим, потому что это выглядит даже не странно, а омерзительно.       Наблюдая за другим я, я даже не сразу обращаю внимания на другого Грома, которых внезапно размахивается рукой и резко бьет в зеркало. Другой я тут же покрывается трещинами, у него появляется сразу много глаз и носов, он дробится и множится в расползающейся сетке трещин, но все равно с каким-то упрямством продолжает прижиматься плотнее, и я даже с содроганием думаю, что он может порезаться.       Другой Гром тоже раздробляется на множество своих же копий, я смотрю на него, а он поднимает много-много маленьких рук и снова наносит удар по зеркалу. На этот раз оно не просто трещит, а ломается и осыпается осколками в раковины, громко гремя в их железных углублениях. Другой я и другой Гром тоже осыпаются вместе с внушительным куском стекла, а потом и вовсе исчезают из отражений.

***

      — И о чем же поведало вам это Предупреждение? — спрашивает меня Наш Главный.       Мне кажется, он притворяется, разыгрывая весь этот интерес, но еще мне кажется, что это важно. Возможно, он придумает, как сделать так, чтобы гипноз подействовал, и я вспомнил то, о чем забыл? Я пытаюсь внимательно следить за ним, но он все так же роется в своих бумагах, сравнивая мои слова с какими-то записями, иногда хмыкает, иногда кивает.       — М-мы не сразу поняли, — отвечаю я. – Г-гром решил, что тут дело в зеркалах.

***

      — А г-где Жаба? — спрашиваю я, оглядываясь. Остальные тоже начинают вертеть головами, пытаясь ее отыскать, но Жабы действительно нет поблизости. Нет, это не кажется странным, в конце концов, она может делать все, что захочет, но вот так уйти, надолго, никого не предупредив, странно для нее.       Когда наступает лето, Покровители сами открывают двери дома во двор, предпочитая, чтобы все, кто там находится, проводили свое свободное время на улице. Обычно дом покидают сразу после завтрака, слоняются по двору, некоторые осмеливаются выйти за калитку и спуститься к морю, все равно пляж окружен скалами и деться оттуда больше некуда. Всем известно, что плавать в море строго запрещено, но иногда некоторые Другие, кто оказывается смелее всех, нарушают этот запрет, и Покровителям это очень не нравится. Я думаю, что совсем скоро они просто закроют эту калитку на замок, чтобы больше никто не покидал территорию дома.       Когда я замечаю пропажу Жабы, мне кажется, что она пошла именно к морю. Она любит таким образом нервировать Покровителей, она вообще любит делать все по-своему. Иногда меня это пугает, Покровители слишком могущественны, чтобы ими можно было вот так вот манипулировать, но Жаба всегда была смелой.       — Она скоро вернется, — пожимает плечами Гром. Он сидит на корточках перед кустом у изгороди и что-то рассматривает в переплетении веток и листков, наверное, следит за каким-то насекомым, думается мне. Визг передергивает от одного только вида паука или комара, но Гром относится к ним даже с какой-то любовью.       На самом деле во дворе делать особо нечего. В доме Другие могли хотя бы смотреть телевизор или заниматься чем-нибудь в классах или в круглой комнате. Во дворе же практически ничего нет – несколько скамеек, давным-давно сломанные качели да кусты. Я слоняюсь вдоль ограды, пытаясь рассмотреть, что есть за ней. Я вижу уходящую к Горящему Городу дорогу, кусты и деревья, скалы и траву, больше вокруг дома ничего нет. Я дохожу уже до угла дома, когда мне навстречу выскакивает Жаба, она не замечает меня и несется в сторону Грома. Мне кажется, что она выглядит обеспокоенной.       — Идемте, — говорит она, когда все остальные обращают на нее внимание. — Быстрее, за мной!       — Что случилось? — хмурится Гром, вставая, но Жаба лишь раздраженно передергивает плечами и торопит остальных, ничего никому не объясняя. Впрочем, объяснения уже не требуются, когда она приводит нас к тупику у черного входа в дом и указывает на заросли шиповника. Там стоит дверь, она утопает в зелени и кажется, что она может вести за ограду. Если бы я не знал, что за решеткой только обрыв, я бы подумал, что эта своеобразная калитка. Если бы я не знал, что никакой калитки тут никогда не было, я бы совершенно не удивился, увидев тут эту дверь.       — Я видела, как в нее кто-то заходил, — нервно теребя подол рубашки, говорит Жаба.       — Он бы упал вниз, — говорит Гром и подходит ближе к двери, пытаясь рассмотреть что-то за оградой, но заросли шиповника слишком густы, и я сомневаюсь, что он хоть что-то видит.       — А если это Знак? — тихо спрашивает Тень. — Ты попробуешь ее открыть?       Гром мнется, ему не кажется, что эта идея так уж хороша, я полностью с ним согласен, но Тень прав. Если эта дверь тут появилась, ее определенно надо открыть, в конце концов, уже было Предупреждение, и если мы сейчас повернем назад, вперед можно будет уже не смотреть.       — Кто туда зашел? — спрашивает Гром Жабу.       — Я видела, как дверь закрывается, я не видела кого-то конкретного, — почти огрызается Жаба, а потом подходит к двери и открывает ее. Я поднимаюсь на цыпочки, пытаясь рассмотреть за спинами всех остальных, куда же она может вести. Я вижу темный длинный коридор, стены которого завешаны зеркалами. Почти ясно, что шагнуть туда следует добровольно, но делать это все равно страшно.       — Это Знак, — соглашается с Тенью Гром. — Мы должны пойти туда, Предупреждения не будут предупреждать постоянно, лучше это сделать сразу.       Остальные робко кивают, полагаясь на слова Грома, потому что он готов и берет на себя всю ответственность. Разве что Жаба готова разделить ее с ним. Они проходят первые, Краба на костылях пропускают следом, я шагаю в открытую дверь последним и уже берусь за ручку, чтобы закрыть ее за собой, но Гром говорит мне оставить ее открытой. Он говорит, что нам понадобиться выход, и лучше оставить этот, чем искать потом другой.       Зеркала мне никогда не нравились, в этом же коридоре стены состоят из зеркал, они отражаются друг в друге, образуя темные далекие коридоры, отражаясь множество миллионов раз, я смотрю в свое же лицо и вижу тысячи копий себя. Мне становится от этого нехорошо, я вспоминаю произошедшее в умывалке. Чтобы убедиться, что дверь все еще на месте, я оглядываюсь и с облегчением отмечаю, что за дверью до сих пор видна серая стена дома да кусты шиповника. Гром говорит, чтобы все держались рядом и не расходились, он говорит, что в этом лабиринте зеркал можно потерять направление и заблудиться. Когда мы доходим до конца коридора, я внезапно понимаю, что это вовсе не коридор, а целый лабиринт. Потому что в куче одинаковых стен сложно заметить другие проходы.       Мы стоим в замешательстве, пытаясь определить, куда же теперь идти, а я рассматриваю себя в искривленном зеркале, которое сделало мою фигуру длинной и тонкой, как бы заострив все мои конечности, сделав из пальцев тонкие иглы. Мне кажется, что за своей спиной в отражении я вижу кого–то еще, такого же длинного и костлявого, но успокаиваю себя, что это Краб прошелся позади, а зеркало до неузнаваемости искривило его тело. Я оборачиваюсь и вижу, что он действительно стоит позади, но в стороне, и я начинаю сомневаться, что он действительно мог бы отражаться в том же зеркале. Он глядит куда-то вперед, я подхожу к нему и спрашиваю, что он там видит.       — Мне кажется, — тихо говорит Краб, и его почти не слышно, — я видел, как туда кто-то ушел…       У меня по спине пробегают мурашки, я спрашиваю Краба, кого он видел, но Краб молчит, покачиваясь на костылях.       — Вы думаете, нам сюда? — спрашивает Гром, и я вздрагиваю, потому что не слышал, как он подошел. Мне хочется сказать «нет», но я, как и Краб, ничего не говорю, и приходится идти следом за Громом, крепко держа его за руку, чтобы не потеряться. Я смотрю по сторонам и совершенно не понимаю, где здесь можно найти ручку, чем бы она ни была. Эти коридоры совершенно пусты, одни только зеркала отражают друг друга и нас, нет ни одного стеллажа, ни одной полки, где могло бы что-то лежать.       Мне кажется, что мы слишком долго идем по этому длинному коридору. Моя правая рука касается поверхности зеркал, пытаясь нащупать пустоту очередного поворота, но стена непрерывна. Мне начитает чудиться, что этот коридор бесконечен, но внезапно впереди я различаю свет. Он гораздо ярче того, который горит в зеркальных коридорах, и нам ничего другого не остается, кроме как идти вперед к нему. Коридор выводит к просторную круглую комнату, стены которой тоже облицованы зеркалами. Посреди комнаты стоит один-единственный стол, деревянный, темный, с горящей на нем зеленоватой лампой. За столом стоит удобное темное кресло, обитое кожей, и я испытываю облегчение, потому что вижу, что на нем никто не сидит. Я начинаю верить, что мне, Жабе и Крабу просто почудилось, что мы кого-то тут видели.       На столе стоит один-единственный стакан с пишущими принадлежностями. Я разглядываю острые перья, незаточенные карандаши, и мне совершенно очевидно, какой именно предмет из всех этих нам нужен – позолоченная ручка, наполненная кровавыми чернилами. Гром оказался-таки неправ, но он не показывает досады, а подходит к столу и осторожно, стараясь не касаться других предметов (и я с ним полностью в этом солидарен), вытаскивает ручку и зажимает ее в своем кулаке.

***

      — Это была дорогая позолоченная ручка? — спрашивает меня Наш Главный.       Я не знаю, насколько дорогая может быть та ручка, которую мы нашли, но киваю. Она действительно была позолоченной, я вспоминаю, что она была слишком тяжелой для обычной ручки и пахла не очень приятно, как будто железом.       — И что же? — продолжает спрашивать меня Наш Главный. — Вы вышли из той самой двери, в которую вошли?       Почему его это интересует? Почему он так пристально на меня смотрит, задавая эти вопросы? Мне становится неуютно, и почему-то совсем не хочется говорить правду. Прежде чем я понимаю, что делаю, я говорю:       — Д-да, через ту д-дверь. Во двор.       Какое-то время висит тишина, с помощью которой я обдумываю то, что сказал. Но мы ведь действительно не вышли через ту дверь. Не вышли во двор, мы оказались совсем в другом месте, почему я соврал? Хотя ответ приходит ко мне почти сразу, я не хочу его признавать. Я знаю, что скажет Наш Главный, я знаю, во что он не поверит, сказав, что я лишь оправдываю не очень приятный с его точки зрения поступок с нашей стороны. И он тоже смотрит на меня и пытается понять, зачем я вру. Если вру.

***

      Жаба предлагает посмотреть в ящиках стола, но Гром мотает головой, он говорит, что не хочет оставаться тут дольше, чем нужно. Он говорит, что нам надо возвращаться к выходу, пока он еще помнит дорогу. От предложения Жабы мне тоже становится любопытно, но аргументы Грома логичны, и я предпочитаю послушаться его. Я поворачиваюсь ко входу и натыкаюсь взглядом на зеркальную поверхность, в которой отражается темный дубовый стол, стоящий на нем стакан с перьями, лампа с зеленоватым абажуром. Этот стол в отражении как две капли воды похож на тот, что стоит в круглой зеркальной комнате, но это не он. Потому что тот стол стоит в кабинете Главного Покровителя. Я сразу узнаю это помещение, белое, чистое, практически не жилое.       Тень осторожно касается поверхности зеркала, но его рука проваливается внутрь. Там нет стекла, проход просто ведет в кабинет Главного, и другого выхода из круглой зеркальной комнаты тут больше нет. Я оборачиваюсь на Грома, и он кивает, по одному мы осторожно перешагиваем высокий порог, уходя из зеркального лабиринта. Уже в кабинете я оглядываюсь назад и прежде, чем зеркальное помещение тает, уступая место просто отражению кабинета в зеркале, мне кажется, что я вижу, как кто-то стоит рядом со столом, положив на высокую спинку кожаного кресла длинную руку с тонкими пальцами.

***

      — Получается, осталось всего два предмета? — спрашивает меня Наш Главный. — И не было еще ни Знаков, ни Предупреждений?       Я качаю головой. Сначала я чуть было не испугался, что теперь будет совершенно невозможно выбраться из дома на Поиск, но затем пришло понимание, что Покровители не властны над этим, и когда придет время, даже зная о том, что должно случиться, они ничего не смогут с этим сделать. Поэтому я почти без боязни рассказываю об этом Нашему Главному, а он об этом даже не догадывается, потому что он такой, какой есть – Покровитель.       — И где эти вещи сейчас? — спрашивает он, и я настораживаюсь, потому что совершенно не подумал об одном – узнав, где, он мог бы их забрать. Я чувствую холодок в животе и на время выпадаю из реальности, переживая какой-то мимолетный страх, тревогу и беспокойство. Если эти вещи исчезнут, то все пропало… Я думаю о том, что мне немедленно надо вернуться в комнату, что надо сказать Грому о необходимости перепрятать вещи. Сказать ему, что просто так чувствую, соврать ему о Голосе в моей голове, сказать что-нибудь, во что он поверит, но только чтобы он перепрятал вещи где-нибудь подальше от четвертого этажа. Где-нибудь не в доме…       — Ладно, можешь не отвечать, — словно издалека доносится до меня голос Нашего Главного. — Можешь идти.       На негнущихся ногах я поднимаюсь со стула и выхожу в коридор. Я заставляю себя не смотреть даже в сторону нашего коридора, а продолжать спускаться в столовую, где оставил Грома.