Другие

      Я резко открываю глаза.       Я не знаю, можно ли назвать сон, только что мною увиденный, страшным, но тревожным, пугающим, непонятным – вполне. В голове стучит кровь, и я слышу ее шум в своих ушах, я чувствую, как бешено бьется мое сердце, как кровь бежит по моим венам, я чувствую, как пульсирует она в кончиках моих пальцев и в висках. Я чувствую непонятную мне тревогу, и мне хочется вскочить и бежать… Все равно, куда, лишь бы подальше отсюда, хотя за окном уже светло, хотя в комнате уже можно различать предметы, хотя я вижу, что нахожусь Дома… Мне страшно находиться в этих стенах, кровать кажется мне жесткой, я хочу вырваться из этого места, ведь оно совсем не похоже на то, в моем сне, но даже не могу пошевелиться.       Холод внутри меня становится жаром, но он все равно не дает мне вскочить. Я могу лишь лежать с широко открытыми глазами и хватать ртом воздух, задыхаясь непонятно от чего, вспоминая каждую деталь своего сна. Я вспоминаю о Нем и о Ней, и из глаз у меня сами собой текут слезы. Мне горько от этого сна, и мне страшно от того, что он – мой, что приснился он мне… И… Конечно же это был всего лишь сон, не больше…       В комнате стоит тишина, потому что я сам не издаю ни единого звука. На улице серый тусклый свет, который пробивается из-за пелены туч, нависших над морем. Я не слышу ни Тени, ни Краба… Ни даже Графа, который всегда тяжело дышит в предрассветные часы, ни всхрапов Грома, ставших уже привычными за два с половиной года проживания в одной комнате. Я слышу только шум крови, стук сердца в ушах, я слышу свой собственный плач в своей голове, который мои сконфуженные связки не могут пока повторить. Вскоре исчезают с потолка трещины, и лампа превращается в расплывчатое нечто, и я стараюсь сморгнуть слезы, но даже моргнуть не получается как следует.       Перед глазами стоит сон так отчетливо, словно это был вовсе не сон, а только что реально произошедшая перед моими глазами сцена … Я наблюдал. Я должен понимать. Я наблюдал…       Я чувствую, как судорожно сжимаются мои пальцы, а значит, холод, ставший жаром, во мне, отпускает меня. Я слышу свой собственный всхлип, но тревога, захватившая меня с первых мгновений пробуждения, уже тает, отступая, словно давая мне возможность понять и разобраться. Я наблюдал… Я заставляю себя не издавать ни звука, я чувствую, как текут у меня по щекам слезы, и дрожащими руками откидываю одеяло… Странно, но мне совсем не хочется будить никого, я не желаю делиться с ними этим сном… Разве можно? Но я знаю, что поделиться нужно, я чувствую это физически, я знаю, что если не выскажусь, это чувство, поглотившее меня после сна, сожрет… Но только не им, они так рьяно от всего отказывались, как можно сейчас напоминать о чем-то подобном? Есть только один человек, единственный, кто сейчас близко…       Я все же бужу Графа, когда почти падаю со второго яруса своей кровати на пол. Не ощущая ушибов, я быстро поднимаюсь и выхожу из комнаты, застывая в коридоре, всхлипывая, уже не опасаясь, что меня кто-то услышит, и стираю рукавом слезы. Почему мне так грустно? Почему этот сон, который я видел, так сильно на меня подействовал, почему я не могу прекратить рыдать и взять себя в руки? Почему этот сон…       Босыми ногами о холодный линолеум. Он в какой-то степени заставляет меня действовать четче, не раскачиваться, не спотыкаться и даже выпрямиться, чтобы видеть, куда я иду. Господи, этот линолеум такой холодный, он всегда был таким? Пол во сне тоже был холодный, стены сна были холодными, но в том сне было все равно тепло, там было безопасно… И я чувствую, что даже здесь, в доме, я уже не так защищен, как там…       Кафель оказывается ледяным по сравнению с линолеумом в коридоре, кафель умывалки напоминает мне снег, но я все равно подхожу к раковине и даже осмеливаюсь поднять взгляд на себя самого, отраженного в зеркале. Я сморю в лицо и бледное и жалкое, я вижу синие губы, кривящиеся, словно в муке, я вижу темные провалы на месте глаз, и больше на этом лице ничего нет. В том сне лицо было, но я не могу вспомнить, какое, но я знаю, что во сне оно было четким…       Я пугаюсь. Несмотря на тот ужас, который пробудил во мне этот сон, я не желаю его забывать. Отворачиваюсь от зеркала и спешно начинаю рыться за зубцами батареи под окном. Там я прячу свою тетрадь, свою книгу, где я записываю то, что могу сказать о себе, о доме, о друге моем, о Покровителе, о друзьях… Я открываю первую попавшуюся страницу где-то в самой середине моей книги, хватаю ручку – обычную, шариковую, с черными чернилами – и пишу, пытаясь рассказать все, что помню об этом сне, до того, как он превратится во что-то нереальное…       Буквы не скачут по бумаге, они спокойно стоят на своих местах, подрагивая лишь от того, что дрожит моя рука, которая их выводит. Впервые за три года я вижу, как строчка за строчкой, чуть-чуть отклоняясь к низу, пишется история, которая должна остаться стабильной и статичной. Буквы больше не бунтуют, они не расползаются перед моими глазами. Они тоже не хотят, чтобы я забывал этот сон? Почему? Почему он кажется таким важным? Это ведь всего лишь сон, за которым я наблюдал… Не был участником… Так почему же…       Я не могу остановиться, почти сам не разбираю то, что пишу, но знаю, что пишу верно, вместо букв я вижу сон, снова… Снова касаюсь ступнями холодного пола, снова вижу холодные стены, снова ощущаю себя в безопасности и люблю то место… Но понимание того, какое оно, сжимает сердце от тоски и горечи… Оно не должно быть таким, ведь чувствуется теплым, так почему же ноги холодеют и болят?       Я не замечаю, что пишу, и не вижу эти строчки, спокойно выходящие из-под моей руки. Мне все равно, что буквы больше не скачут по страницам. Какая разница, ведь сейчас главное не забыть этот сон… И только потом, когда я опускаю руку, и ручка выкатывается из моих пальцев, я позволяю себе еще раз испугаться…

***

      Гром находит меня в умывалке через несколько часов, когда слышен звонок, оповещающий дом о том, что пора вставать и торопиться на завтрак. Я сижу на металлическом стуле, уставившись в окно, и смотрю на серое небо, весенние тучи всегда самые тяжелые и темные, кажется мне. Они не так низко нависают над землей, как зимние, но они плотнее летних и темнее, гораздо темнее осенних. Весной деревья набухают свежей зеленью, на кустах и клумбах весной распускаются цветы, но весеннее небо самое тяжелое, самое темное из всех. Оно обожает грозы.       Я замечаю, что стало темнее на улице, я замечаю, каким свинцом налились тучи, и я думаю, что скоро хлынет дождь и прогремит первый раскат грома. Весенние грозы меня всегда немного пугали.       Я вспоминаю про грозы и про гром, когда вижу его, входящего в умывалку. Он нисколько не удивляется тому, что я тут сижу, подходит к ближайшей к моему стулу раковине и включает воду, ожидая, когда она нагреется. Он смотрит на меня, но я уверен, что он не найдет на моем лице признака слез, пролитых тут на холодном кафеле несколько часов назад. Я не вижу его лица, потому что продолжаю смотреть в окно, но чувствую его взгляд на себе. Это добрый взгляд, легкий, ни к чему не обязывающий меня, не такой колючий, как у Нашего Главного, не такой дерзкий, как у Друга Моего.       — Граф сказал, — начинает Гром, — ты встал уже давно.       — Д-да, — киваю я и, наконец, смотрю на Грома. По его лицу сложно сказать что-либо. — Мне п-приснился страшный сон, и я н-не хотел никого будить…       Я благодарен Грому хотя бы за то, что он не спрашивает меня, о чем был этот сон. Вот его отличие от Друга Моего, от Нашего Главного – его не интересуют причины, он больше беспокоится за последствия.       — Ты в порядке? — спрашивает он.       Я киваю, а потом в умывалку входят остальные, включая Визг с Рыбкой. Раковин на всех не хватает, и выстраивается очередь, а я снова бросаю взгляд в окно и вижу легкие пока капли на стекле. Под окном, внутри батареи, греясь в ее недрах, лежит моя тетрадь, покоя на своих листах историю моего сна. Я перечитывал свои записи, судорожно всхлипывая и трясясь, но во всей остальной книге буквы исчезали и прыгали, дробились и ускользали от моего взгляда, только не на страницах, где я записал свой сон. Я не смог понять, почему так, я дрожал в немой истерике, но буквы стояли ровно, кренясь строчками чуть книзу, слегка покачиваясь, когда это позволяла им моя рука. Они не желали исчезать, и я ничего не понимал.       — Тебе приснился страшный сон? — спрашивает меня Граф, занимая освободившуюся раковину после Грома. — Ты не ушибся?       — Да, — отвечаю я и тут же говорю: — Н-нет.       — Ты был очень напуган, — продолжает Граф.       Это неизбежно, думаю я, я не смогу держать это в тайне, мне придется сказать им о том, что случилось, только так можно будет не вызвать подозрений… Подозрений! О чем? В чем меня можно подозревать? Я сам себя уже не понимаю…       — Я в-видел во сне ее, — тихо отвечаю я, потому что еще никогда не врал им. – З-з-зеленоволосую женщину и ее с-сестру…       Сам не знаю, почему вырывается именно это слово. Наверное, подсказывает подсознание, которое уловило схожесть этих двух женщин – одинаково длинных, тонких, острых… Они смотрят на меня, а потом все сразу на пол, на решетку трапа, внутри которой спрятан пистолет. Зеленоволосая женщина? Я давно ее не вижу, я почти забываю, что она существует, но приходится искать отмазки, приходится врать, и мне становится противно от самого себя. Я бы не наврал Другу Моему. Нет. Но Грому не могу сказать правду.       — Ты уверен, что это был сон? — тихо спрашивает меня Краб.       Да! Да, это был всего лишь сон, ужасный, невозможный, но только лишь сон… Я был в нем наблюдателем, но ноги все равно холодил пол, а внутри было тепло, и стены защищали… Я встряхиваю головой, призывая себя отогнать эти мысли. Я говорю себе, что больше не должен думать об этом, сейчас важно немного другое. Женщины. Я не видел сон с ними, но они были. Я видел одну из них, она хотела мне отомстить. И это – реальная угроза.       Гром подходит ко мне и кладет свою руку мне на плечо. Его взгляд чертовски серьезен.       — Я думаю, ты должен от него избавиться, — говорит он, и я сразу понимаю, что он имеет в виду. Пистолет ему не нравился.       Но как мне это сделать? Его не смоешь в унитаз, да и в окно выбрасывать опасно, а выйти за пределы дома теперь невозможно. Однако Гром глядит на меня таким тяжелым взглядом, что я понимаю, если этого не сделаю я, сделает он. Он говорит:       — Возможно, тогда она перестанет тебя преследовать.       Я сильно в этом сомневаюсь, но Грому об этом сообщать не спешу. Мне очень стыдно быть с ним рядом, потому что есть столько всего, что мне надо ему рассказать, но я боюсь и не могу. Если я расскажу ему о том, что узнал, он расстроится, а если я расскажу ему, что узнал Наш Главный благодаря мне, он больше не сможет назвать меня другом. Мы давно условились, что никто из Покровителей не должен знать о Поиске. Вряд ли они его одобрят, и если будут знать, то, несомненно, помешают. Но убьет Грома не это, а то, ради чего я нарушил обещание. Он никогда не любил Друга Моего.       — А если н-нет? — спрашиваю я, глядя на него снизу вверх. — Если она п-придет, а у меня не б-будет…       — У тебя его и так сейчас нет, — прерывает меня Гром. — Ты не можешь носить его постоянно с собой.       И это правда. Мне сильно везло раньше, когда я носил его с собой, когда пронес в дом, когда вынес его из своего сна… Мне могло бы повезти и сейчас, но Гром в это не верит. И я в это уже не так хорошо верю.       — И ч-что мне с ним с-сделать? — спрашиваю я.       Гром не знает, что предложить, но выражение его лица не меняется. Он уверен, что мне нужно избавиться от пистолета, и он не изменит своего решения.       — Скинь его с балкона, — говорит Визг, с силой завинчивая кран. — Или вышвырни в море. Я согласна с Громом, пусть утонет там, откуда взялся!       Она хватает за руку Рыбку, и они обе выходят из умывалки, провожаемые пятью парами глаз. Некоторое время стоит тишина, и я могу подумать о том, что мне ни за что не пробраться за ограду, которая к тому же под напряжением, и даже на балкон не смогу пробраться, потому что над его дверью теперь висит камера.       — Мы подумаем над этим, — убеждает меня Гром и хлопает по плечу, пытаясь ободрить. Я тоже пытаюсь ему улыбнуться. Он говорит, что пора идти, иначе мы опоздаем на завтрак.       В столовой как всегда шумно, мы медленно пробираемся сквозь Других и Покровителей к нашему столу, стоящему посреди зала, и это еще раз напоминает мне, что мы где-то посередине. Между теми, кто уже не сможет стать Покровителями, но которые уже давно потеряли самих себя, и между теми, кого Покровители еще могут принять в свои ряды. Мы до сих пор болтаемся где-то посередине и чуть выше всех других этажей. Жаба, Визг и Рыбка сидят на своих местах и уныло оглядывают зал. Столы пока что пусты – еду принесут Покровительницы, когда Других усадят на места и заставят успокоиться. Я сажусь на свое место рядом с Рыбкой и тоже оглядываюсь. Среди тех, кто занимается Другими, я замечаю Нашего Главного. Мне всегда казалось странным, что, будучи только Нашим Главным, он постоянно лезет в дела тех, кто живет на третьем этаже. Хотя, думается мне, за Другими нужен куда больший контроль, чем за нами. Раньше Покровителей в доме было больше, а сейчас все наоборот, но режим все равно стал жестче.       Вскоре, после двух истерик и даже одного шприца с успокоительным, Покровительницы, наконец, привозят еду, и я уныло ковыряюсь ложкой в своей каше. Я исподтишка наблюдаю за Нашим Главным, ходящим среди столов, и думаю о том, как ему рассказать свой сон. Я решаю рассказать именно ему по одной простой причине – я уверен, в этом сне виноват его гипноз. Он говорил мне, что я должен буду уснуть, и тогда расскажу ему воспоминания, но гипноз не сработал правильно. Я уснул во сне, а воспоминаниями в этом сне даже и не пахло, ведь я не был участником, я просто наблюдал.       Сегодня вторник, но по вторникам мы не видимся с Нашим Главным, но ждать до завтра я не намерен. Тем не менее, после завтрака нужно идти в класс на урок к Учительнице, после которого опять придется помогать на улице, сгребая метлами прошлогодние листья. Потом будет обед, после которого всех отправят в свои комнаты, в это время, я знаю, Наш Главный должен будет сидеть у себя в кабинете. Я думаю, что увижусь с ним именно там и попрошу его больше меня не гипнотизировать, потому что подобных снов я не вынесу.       Гром толкает меня под столом ногой, наклоняется ко мне и тихо шепчет, пристально следя за тем, чтобы Покровители нами не заинтересовались:       — Надо проверить вещи, сходим перед уроком во двор.       Я дежурно киваю и продолжаю поглощать свою кашу в ускоренном темпе, закончив с ней, я поднимаюсь, Гром встает вместе со мной, и мы оба идем к выходу.       Мы с Громом идем к пожарному выходу, открытому для нас и Других специально, чтобы мы могли выходить на улицу, не шатаясь при этом вокруг парадного входа. На улице сыро и зябко, мелкий дождик прошел, а гроза (я почти хочу, чтобы она началась) так и не пришла. Мы с Громом идем к самой задней стене дома, куда можно попасть, если обойти пристроенный корпус. Впереди, за решеткой, через несколько метров, земля кончается. Я никогда не осмеливался подходить близко к обрыву, но знаю, что Гром делал это. До сих пор не понимаю, зачем.       Он приседает возле стены и отодвигает в сторону ветви и одну из досок, за которой в кирпиче видна выемка, куда он и сует свою руку. Гром начинает деловито шарить в тайнике.       Я заставил Грома перепрятать вещи из списка, я убедил его не прятать их больше в доме. Моя нервозность в этом вопросе повлияла на всех, а Гром же, даже не зная точных причин, почему я вдруг решил перепрятать все вещи из списка, просто поверил мне. Хотя мне казалось, что доверия я уже больше не заслуживаю.       Он резко вытаскивает руку из выемки и поднимается, смотрит на меня испуганно, и мне вовсе не нужно уметь читать его мысли, чтобы понять, что случилось.

***

      Мы с Громом входим в дом и идем по коридорам к классу, понимая, что уже опаздываем, и Учительница будет нами очень недовольна. У самого входа нам встречается пара Покровителей, но они, видимо, поняв, куда мы так спешим, не останавливают нас. По крайней мере, мы с Громом так считаем, сворачивая за угол.       — Ты ведь знаешь, кто мог их забрать? — тихо спрашивает меня Гром. Я знаю, но не успеваю ему ответить.       Утром в будние дни на первом этаже редко можно встретить кого-то из Других, если, конечно, они не спешат на урок к Учительнице или если не забрели сюда случайно, например, из правого коридора третьего этажа. Покровители после завтрака заняты в основном тем, что успокаивают Других, разводя их по комнатам, классам, уводя в душ или в больницу. Но Покровителей всегда можно встретить на первом этаже в любое время дня, хотя бы потому, что первый этаж всецело им принадлежит. Нам с Громом нужно бы насторожиться, что вокруг вообще никого нет, что не хлопают двери и не раздаются тяжелые шаги здешних хозяев, но мы слишком спешим в класс, беспокоясь о том, чтобы не получить наказание. Поэтому слишком поздно замечаем длинную фигуру в конце коридора – в конце того самого коридора, куда нам и нужно попасть.       Гром останавливается первым и дергает меня за рукав, потому что я не смотрю вперед, а гляжу себе под ноги, разглядывая мокрые разводы на полу, который, должно быть, помыли во время завтрака.       Я чуть не спотыкаюсь на мокром полу, когда Гром дергает меня, и поднимаю на него удивленный взгляд, он пристально смотрит куда-то вперед, и я тоже бросаю туда взгляд. Почему-то белые яркие лампы в той части коридора не горят, но все равно отлично видно очень высокую и худую женщину, стоящую прямо у нужного нам поворота. Она стоит босыми ступнями на линолеуме, возвышаясь практически до потолка, и смотрит, как мне кажется, на нас с Громом, хотя я не вижу ее лица в потемках. Она совершенно неподвижна, и сначала мне кажется, что она мне лишь мерещится, что это какой-нибудь манекен или даже какая-нибудь галлюцинация, но затем она медленно поворачивает зеленую голову налево, как бы всматриваясь в тот коридор, куда нам с Громом нужно попасть. Я вижу, что вокруг ее волос там, где должно быть ухо, измазано чем-то темно-зеленым. Она поворачивается всем корпусом в ту же сторону, делает один большой шаг и плавно исчезает за поворотом.       Мы с Громом стоим, замерев, понимая, что туда, за ней, мы не пойдем. Мой холод в животе как будто только сейчас опоминается и, наконец, дает о себе знать. Я хватаюсь за плечо Грома, пытаясь устоять на вдруг ставших ватных ногах. Гром подхватывает меня и начинает пятиться. У него круглые ошарашенные глаза, и я могу его понять, потому что тот мир не должен был пересекаться с этим таким образом. И ему уже совершенно плевать на опоздание.       — Давай, — шепчет Гром, подталкивая меня и разворачивая, — идем отсюда…       Мы разворачиваемся, решаясь вернуться в холл и, может быть, пройти в класс каким-нибудь другим путем (хотя я знаю, что по-другому туда не попасть), но опять останавливаемся, потому что зеленоволосая безухая женщина внезапно появляется из-за угла холла, где, как я хорошо помню, должен сидеть Покровитель. Неужели он ушел? Или он просто ее не видит? Но ведь Гром ее видит, хотя и не держал пистолет в руках, хотя и не стрелял…       Она замирает в проходе, и на этот раз ее лицо мне хорошо видно – алые губы кривятся в какой-то жуткой усмешке, а зеленые глаза, широко открытые, блестят. Она хочет что-то сказать, но вместо слов я слышу какой-то шум. Так шумит телевизор в круглой комнате, когда ничего не показывает. Я начинаю паниковать и, кажется, Гром тоже.       У нас еще есть возможность сбежать, и мы оба о ней вспоминаем – слева есть проход в другой коридор, но мне уже не кажется, что она не сможет появиться перед нами в любом месте этого дома. Пока мы мнемся, она делает к нам шаг, потом еще один. Если бы я мог, я бы побежал, но во мне не остается сил, ноги деревенеют, и все усилия идут на то, чтобы хотя бы цепляться за Грома. Он мог бы бросить меня и сам уйти, но я понимаю, что он ни за что так не сделает. Тронет ли она его или ей будет достаточно только меня?       — Почему вы не в классе? — раздается голос.       Я забываю, как дышать.       «Откуда он тут взялся? — думаю я. — Он следит за нами?». Он выходит из холла и идет прямо к нам, еще чуть-чуть, и он столкнется с ней, и мы с Громом, не в силах вымолвить ни звука, просто смотрим, что будет дальше, сможет ли он ее задержать, или же сам погибнет… Но не происходит ни того, ни другого. Она вдруг делает огромный шаг вперед, оказываясь очень близко к нам, всего в паре метров. Мы с Громом отшатываемся, и я все-таки поскальзываюсь на мокром полу, утягивая за собой и его тоже. Она смотрит на нас сверху, усмехаясь, сзади раздаются шаги Нашего Главного, а женщина просто шагает влево, исчезая в другом коридоре, а в конце этого, мигая, вдруг загорается лампочка.

***

      Мне приходится отложить свой визит к Покровителю, потому что Гром настаивает, чтобы я не ходил больше один по коридорам. Я согласен с ним, но это все усложняет, и мне будет сложно придумать внятную причину, почему я не хочу, чтобы Гром или кто-то другой провожал меня к Покровителю. Было совершенно ясно, что ни Покровители, ни их камеры просто не видят зеленоволосую женщину, но отлично могут отслеживать наше перемещение. Гром уверен, что если я избавлюсь от пистолета, она исчезнет и перестанет нас преследовать, а еще он уверен, что вещи из тайника исчезли из-за нее. Наверное, он думает, что она их забрала в отместку нам, хотя мне кажется, что я знаю, кто их забрал на самом деле, но пусть уж лучше Гром думает, что виновата она, а не я. А я… Я постараюсь их вернуть и сделать так, чтобы Гром или другие этого не заметили.       Из-за всего этого они впадают в какую-то апатию, потому что даже Грому не очень ясно, как нам вернуть то, что у нас забрали. Ради этих вещей было так много заплачено, было сделано столько усилий, что потерять их вот так вот было просто смешно и нелепо. Я даже сержусь на того, кто посмел их присвоить. Для чего, ведь никому другому, кроме нас, эти вещи не откроют своего истинного предназначения? Поиск еще не закончен, но мне кажется, что Предупреждения и Знаки больше не последуют ни разу, пока мы не отыщем то, что потеряли. Это ясно как солнечный день.       Когда мы собираемся спускаться на первый на ужин, я говорю Грому, что догоню их, потому что мне надо зайти в туалет. Гром неуверенно смотрит мне вслед, словно сомневается, стоит ли ему пойти со всеми или подождать меня. Я говорю ему, что все в порядке, и он, видимо, решает, что мне действительно ничего не угрожает, особенно если учесть, что круглая комната на четвертом открыта и там находятся несколько Покровителей. Они уходят в столовую без меня. Мне становится немного стыдно за свою ложь, потому что они вряд ли меня дождутся, потому что вместо ужина я собираюсь поговорить с Нашим Главным. Они наверняка будут беспокоиться, что я не пришел.       Когда я заворачиваю за угол, то резко останавливаюсь, замечая, что на окне кто-то сидит. Пара ламп в центре главного коридора не горят, но фонари за окном все равно светят достаточно ярко, чтобы я мог разглядеть ее тонкую фигуру и черно-белое одеяние. Она не смотрит в мою сторону, но я не думаю, что она не замечает меня. Она не задерживается надолго, только я кидаю на нее взгляд, как она тут же отталкивается руками и выскальзывает в окно, скрываясь от моих глаз. Некоторое время я стою неподвижно, без должного страха размышляя о том, что она прошла сквозь стекло и прутья решетки, чтобы вывалиться на улицу. Лампы, несколько раз мигая и дребезжа, загораются, и мне вдруг становится все равно, как будто этой женщины тут вовсе нет. Я подхожу к окну и, облокотившись грудью на подоконник, выглядываю наружу, впрочем, даже в освещенном фонарями дворе дома почти ничего не видно. Они светят в окна, почти не освещая землю и едва-едва дотягивая до окон четвертого этажа.       «Раньше она так часто не появлялась», — думаю я, шагая в сторону правого коридора. Мне даже кажется, что Гром в чем-то прав, и, возможно, именно она причастна к исчезновению вещей. Впрочем, это не очень удобно для меня, и я решаю больше не думать над этим. По крайней мере, сейчас есть другая проблема. Я медленно иду по пустому правому коридору, стараясь держаться подальше от окон. Кто знает, может, эта женщина не исчезла совсем и прячется где-то снаружи, приклеившись к деревянной стене. В конце концов, она так сильно напоминает мне паука, а эти существа умеют ползать по стенам.       Я останавливаюсь у нужной мне двери, но стучать или заходить туда не спешу. Из-за двери доносятся голоса, и мне становится интересно. Один голос я узнаю сразу, он принадлежит Нашему Главному, впрочем, это вполне логично, потому что это его кабинет. Другого голоса я не знаю. Возможно, этот Покровитель работает на третьем, а может, даже на втором или первом этаже.       — Если бы мне не нужна была эта работа, — слышу я голос незнакомого мне Покровителя, — уволился бы к черту. Знаешь, что она мне говорит? — он переходит на писклявый голос, явно имитируя интонации какой-то женщины: — Ты совсем не бываешь дома, тебе надо следить за собственными детьми!       Я слышу раздраженное фырканье и чей-то усталый вздох.       — А разве не она мурыжила меня все это время: «Найди работу! Найди работу!» Где я еще могу получать такие деньги? Вот чем она еще недовольна? Она хотела, чтобы я прилично зарабатывал, ты помог мне с этой работой. Теперь она хочет, чтобы я чаще появлялся дома.       Он замолкает, и я слышу звук льющейся в стакан жидкости. Некоторое время стоит тишина, а затем этот же самый Покровитель продолжает:       — И что мне предлагаешь делать? Судя по всей той херне, что сейчас творится, спокойной работы и жизни нам не ждать.       — Это точно, — подает наконец голос Наш Главный. Мне не видно, что он делает, но я предполагаю, что он стоит у окна или зеркала в кабинете и рассматривает в отражении свое лицо или протирает платком очки.       — Что ты обо всем этом думаешь, а? — разговорчивый приятель Нашего Главного с шумом ставит стакан на стол. — Ты слышал, что говорят все эти недоумки из министерства культуры? Я мог бы согласиться с пожарными насчет недостаточности обеспечения пожарной безопасности в клинике, но чтобы доходить до такого абсурда… Без предупреждения, ты когда-нибудь слышал, чтобы в психиатрическую лечебницу приезжали проверки, не предупредив при этом персонал? О проверках предупреждают даже обычные школы!       — Это место достаточно долго не контролировалось, — проговаривает Наш Главный. — И…       — Но это же не средняя школа, куда можно вот так вот просто прийти, чтобы осмотреть «памятник архитектуры»! — другой Покровитель, должно быть, вскакивает со стула и начинает ходить по кабинету. — Когда этот дом успел стать памятником архитектуры? Они там что, действительно хотят, чтобы дело дошло до суда?       — Таковы новые законы, — ворчит Наш Главный. — Дом обшит деревом столетней давности, уникальный декор и все такое, у нас теперь нет права сбивать его или заменять на нечто, что не загорится, если дом поджечь.       — И как же быть с решением пожарников, а? — ядовито осведомляется другой Покровитель. — Как же мы можем продолжать держать детей в доме, где не соблюдены элементарные правила пожарной безопасности?       Повисает долгое молчание. Я еще не до конца понимаю, насколько важен этот разговор, и почему Покровители говорят с таким раздражением.       — И что же получается? Лечебным заведением это здание считать нельзя, пока не будут соблюдены все правила пожарной безопасности, но соблюсти их невозможно, так как шакалы из министерства культуры засудят нас за порчу памятника архитектуры. Ты слышишь, каким фарсом все это пованивает?       — Проблема сейчас стоит даже не в этом, — проговаривает Наш Главный. — Давно уже поднимался вопрос о переносе лечебницы в другое место. Больница на скалистом берегу у самого моря… Я согласен, что ей тут не место, но ведь это сейчас невозможно. Другими словами, для них не существует проблемы в переводе около ста человек в другое место. Хотя, я уверен, что они не хуже меня знают, что для этих детей значит переезд. Как его осуществлять?       Приятель Нашего Главного издает смешок и снова садится в кресло. Мне не очень приятно стоять среди пустого коридора в одиночестве, но я заставляю себя стоять смирно и ничем не выдавать своего присутствия, потому что о реальной причине приезда пожарных машин и маленьких черных машинок Наш Главный мне не рассказал, хотя должен был…       — Это только предположение, вполне логичное предположение. Но ни у кого еще нет альтернативы этому зданию. Это слишком опасное место для больницы, чтобы держать тут таких детей.       — А кто-нибудь «там» действительно думает о детях?       После этого вопроса повисает тишина и длится слишком долго, и я не могу ее выносить. Я оглядываюсь по сторонам, но лампы на потолке светят ровно, и женщины с зелеными волосами нигде нет. Я протягиваю руку и стучусь в дверь, слышатся шаги, и она распахивается. На пороге стоит незнакомый мне Покровитель.       — Тебе чего? — спрашивает он, разглядывая меня.       Я не успеваю ничего ответить.       — Проходи, — машет мне рукой Наш Главный и кивает своему приятелю, тот, пожав плечами и допив то, что находилось в его стакане, ставит его на тумбочку рядом с дверью и выходит, прикрыв за собой дверь. Я приближаюсь к столу, наблюдая за тем, как Наш Главный убирает в шкаф за своим столом бутылку с чем-то темным.       — Ты хочешь мне что-то рассказать? — спрашивает он.       И я киваю.