Другие

      Я не знаю, с чего начать, поэтому мы довольно долгое время сидим в полной тишине. Наш Главный пьет что-то из своего стакана, совершенно не глядя на меня, а я за этим наблюдаю. Мысли неопределенно мечутся между подслушанным сейчас разговором и моим собственным сном, ставшим причиной моего пребывания в его кабинете. Эти две вещи совершенно между собой никак не связаны, поэтому я теряюсь, не зная, с чего стоит начать, поскольку оба варианта кажутся вполне значимыми.       Дом уже непригоден и, возможно, его придется покинуть, и это в то время, когда до конца Поиска осталось совсем ничего! Наш Главный и раньше обращал мое внимание на это, но я предпочитал его не слушать, справедливо считая, что раз уж Знаки и Предупреждения не дают нам возможности сорваться с того самого крючка, на который нас подцепили, то уж хотя бы предоставят все условия. Сейчас мне кажется, что мы глупцы, считающие, что если кто-то неведомый диктует свои правила, то он будет согласен на наши условия. Возможно, этот некто и согласился, но на самом деле это была иллюзия. Вещи исчезли, а ведь они – важный элемент Поиска. Нам в голову не приходило, что их может вдруг не стать… А теперь еще и Покровители, готовые вот-вот закрыть дом, сделав из него «памятник архитектуры», и увезти нас отсюда прочь.       А ведь еще есть сон, приснившийся мне этим утром. Еще один тревожный звонок, потому что он слишком опасно приближает меня к миру Покровителей, становиться которым я совершенно не хочу! В таком случае, с чего я вообще сижу здесь, размышляя, как начать рассказывать о том, что я видел во сне? Но я знаю, что он и его гипноз в этом виноваты, и лучше прекратить это как можно раньше.       Наш Главный залпом допивает остатки жидкости в своем стакане и смотрит на меня, потирая глаза ладонями, как будто он только-только проснулся.       — Ты опять подслушивал под дверью? — улыбаясь непонятно чему, спрашивает он.       Я виновато киваю, намереваясь спросить, что значит их с другим Покровителем разговор, но он меня опережает:       — Не бойся, такие вещи быстро не делаются, особенно сейчас, когда правительство напридумывало законов с бухты-барахты. — Он возвращает очки себе на нос и, наконец, становится похожим на самого себя. — Сначала будут вестись обследования и расследования, потом начнут выяснять, кто прав, а кто виноват – а это уже долго, – а если дело дойдет до суда, то все зависнет на пару лет точно… И все это при том, что другое здание вам не предоставят…       Он замолкает, обреченно вздыхая, открывает ящик стола и ставит на столешницу диктофон, но пока его не включает, вяло водя смуглыми пальцами по кнопкам включения, паузы и перемотки. Его слова звучат довольно обнадеживающе, но все равно от них остается какой-то неприятный осадок. Как будто он рассказывает, что нас всех – даже Других и Покровителей – будет ждать очередной эксперимент, который может затянуться на года.       — Они могут, конечно, решиться расфасовать всех вас по разным местам, — продолжает Наш Главный, разглядывая что-то на моем лице, — ну, когда совершенно придут в отчаянье… И сделают это, даже рискуя навлечь на себя еще большие хлопоты… Все это влетит в кругленькую сумму.       Мне кажется, что он продолжает разговаривать не со мной, а со своим ушедшим другом-Покровителем, иначе я не могу понять его искренности. От подобных вещей Покровители предпочитают держать нас как можно дальше, хотя, возможно, в нем говорит содержимое его стакана, потому что я наблюдаю неестественность его взгляда – нечто похожее бывает, когда съешь какую-нибудь таблетку, не предназначенную тебе врачом.       — Впрочем, — он внезапно выпрямляется в кресле, и я замечаю, что он как будто приходит в себя, — это не тема для разговоров, и ты, я думаю, пришел сюда вовсе не за этим, так?       Он нажимает пальцем кнопку на диктофоне, и она щелкает, из динамиков раздается шипящий звук – так шумит та тишина, в которой мы на самом деле находимся. Наш Главный снова выглядит таким, как прежде, мне даже кажется, что он жалеет о том, что успел мне рассказать. Я тоже жалею, что он затронул эту тему, потому что теперь это будет мучить меня не меньше, чем сон, о котором я пришел ему поведать.       — Т-так, — соглашаюсь я, до сих пор не зная, что ему сказать. – В-ваш гипноз подействовал.       Наш Главный выглядит удивленным.       — То есть, как подействовал? — переспрашивает он. — Мы с тобой давно уже не пытались тебя загипнотизировать…       — Н-но он подействовал, — не отстаю я. — В-все как вы говорили. Я уснул и увидел с-сон. С-сегодня утром.       Наш Главный расслабляется и улыбается мне, как улыбался обычно тогда, когда совершенно уверен, что собеседник ни слова не поймет из того, что он скажет.       — Ты, наверное, что-то не так понял, — мягко говорит он мне. — Гипноз так не действует, я же объяснял. Ты впадаешь в транс – состояние, похожее на сон, но им не являющееся, и рассказываешь мне то, что видишь.       — Я в-видел во сне, — настаиваю я, не понимая, почему он думает, что я в чем–то ошибся. — Только это н-не было моим в-воспоминанием. Я н-наблюдал, а не участвовал.       — Это был всего лишь сон, — объясняет он мне, — никак не связанный с гипнозом. Я разбираюсь в этом, и ты можешь мне поверить, но, если тебе так важно понять, что этот сон значил, ты можешь его мне рассказать.       Слегка прищурившись, я смотрю на него, снова думая о том, что не могу понять Покровителей. Они никогда не верят в то, что является правдой, но считают истиной вымысел. За три года, что я себя помню, мне снились разные сны, были и страшные и странные, были самые обычные, а были те, о которых я забывал, как только проснусь. Некоторые вызывали бурю эмоций, а некоторые проходили незамеченными, но подобного сна я не видел еще ни разу в жизни. И это был особенный сон, Наш Главный не знает того, что я чувствовал по пробуждении, ему легко сказать, что я видел всего лишь обычный сон. И все это началось после его попыток гипноза, и я уверен, что он вполне в силах это остановить.       Я вытаскиваю из кармана и протягиваю ему несколько листков. Я вырвал их из своей книги, потому что не был уверен, что вспомню все точно так, как было. Наш Главный удивленно на них смотрит, потом берет в руки и пробегает глазами по паре верхних строчек, потом поднимает на меня глаза.       — Это ты написал?       Я киваю.       — И как у тебя это вышло? — спрашивает он, откладывая листки в сторону. — Слишком ровные строчки, слишком много написано… Ты же не можешь писать, для тебя это сложно…       — Н-но это я н-написал, — тихо говорю я. — И д-даже могу прочесть.       Он еще раз глядит на исписанные моим неровным почерком листки потом протягивает их мне.       — Хорошо, — говорит он. — Ты записал тут свой сон, верно? — дождавшись от меня кивка, продолжает: — Прочти мне сам, так будет лучше. Давай.       Он подталкивает ко мне бумагу, и я с сомнением беру ее в руки. Я принес их сюда не для того, чтобы еще раз читать, я надеялся, что он сделает это сам, однако в глазах Нашего Главного столько всего, что я не уверен, что он согласится и даст мне просто спокойно посидеть. Я пробегаю глазами по своим же корявым буквам. Они не скачут и не разбегаются, ведут себя так же, как слова, написанные в столбик в нашем списке. Даже странно видеть столько букв вместе, не кружащих друг с другом хороводов. Я еще раз гляжу на Нашего Главного, он ободряюще мне кивает, и я неуверенно начинаю.

***

      Самые старые воспоминания идут с того периода, когда не было никого и ничего, кроме Нее и Него. Те времена Он помнит смутно, потому что в квартире всегда было темно – почему-то для Него это были равноценные понятия, Он даже помнил, как Она говорила о темноте:       — Ночью ты должен спать!       Хотя как только наступал вечер, Она ворчала и злилась, собирая свечи и щелкая спичками. Чего всегда было много, так это спичек и сигарет, а еще бутылок, к которым Ему было запрещено прикасаться. В квартире вообще было мало вещей, которых Ему позволялось трогать. Обычно Он сидел в «своей» комнате, отваживаясь выходить оттуда, только когда Ее не было дома, – а Она часто где–то пропадала, – или когда Она была в хорошем настроении.       Он не пугался, когда Она уходила и не возвращалась по нескольку дней. Эти дни одиночества напоминали Ему о бесцельном брожении по квартире, в которой только одна комната, коридор-кухня, санузел и чулан – Его место, – заглядыванием в почти всегда пустой холодильник в поисках хоть какой-то еды. Она часто забывала про еду, и порою в доме ничего не было, кроме бутылок, но иногда Она словно опоминалась и с ворчанием сгребала монеты, которые прятала за шкафом, в кулак и плелась на улицу, откуда возвращалась с хлебом, маргарином, пачкой макарон и банкой тушенки, которую всегда съедала в одиночестве, заперевшись в вонючем туалете.       Когда на Нее накатывал голод, Она принималась кормить и Его. Он давился хлебом с жирно намазанным на него маргарином и горьким чаем, отдававшим плесенью. Иногда Она приносила яблоки, зеленые и кислые, а иногда, когда Она спала, забывшись тем сном, из которого Ее не смог бы вывести даже взрыв, Он пробирался к холодильнику и ел колбасу, которую не доедала Она и Ее Гости.       Он всегда боялся Ее Гостей и старался спрятаться в "своей" комнате до того, как они Его увидят. Гостями были высокие и хмурые мужчины, гораздо реже некрасивые женщины (но о красоте Он тогда еще ничего не знал), приносившие с собой новые бутылки и еду, которую никогда не доедали до конца. Они смотрели на Него с презрением и могли даже ударить. Она всегда прогоняла Его в «Его комнату», и Он лежал там на своей «кровати», зажимая уши руками, чтобы не слышать звуков, доносившихся из комнаты – они Его пугали.       Она никогда Его не била, хотя в приступе ярости могла начать кидаться чем угодно, но меткость Ее всегда хромала, и Он успевал запереться в чулане или в туалете. Обычно при этом Она кричала о том, какой Он урод, что Она пыталась сделать из Него человека, но, увы, получился ублюдок.       — Это все из-за сигарет и выпивки, — говорила Она иногда некоторым своим Гостям, в основном женщинам, потому что мужчины не любили об этом слушать, — а может, потому что я несколько раз уронила его, когда он был маленьким. Но разве я могу быть виновата? В детстве в соседней квартире жила старуха, жуть как его любила, а я что, дура, отказываться, когда она предлагала с ним посидеть? Наверное, она его чем-то поила, поэтому он стал таким дебилом, карга старая.       Он ничего не помнил о другой женщине, в Его мире всегда была только Она.       Он никогда не покидал пределов квартиры, и то, что находилось за входной дверью, за стенами, за окнами, существовало для него в другом мире. Гости приходили оттуда, но Ему там было не место.       Иногда Он смотрел в окно, наблюдая за тем, как во дворе ходят люди. Этот мирок казался Ему маленьким и жалким. Он был мал, как несколько их квартир. Его окружали стены и черные окна, из этого замкнутого круга серого кирпича и сточных труб был только один выход – и этот тоннель, прорытый сквозь сам дом, уводил в то место, о котором Он ничего не знал. Посреди двора росло старое дерево, с которого Она обрывала яблоки, стояло несколько поломанных скамеек, больше в этом мире не было ничего, и, несмотря на это, он Его пугал. Она никогда не гнала Его из квартиры. Он принадлежал Ей, а Она всегда очень рьяно отстаивала свое право иметь то, что принадлежит Ей по праву.       — Он болен, — говорила Она через дверь тем, кто стучался без приглашения. — Оставьте меня и его в покое! Я ему нужна, понимаете, я!       Эти голоса казались Ему ужасными, хотя Он не мог точно сказать, чем они отличаются от голосов Ее Гостей. Он был доволен той жизнью, которую вел, потому что Она действительно была Ему нужна, Он не знал, что будет делать, если Она вдруг уйдет и бросит Его одного. Он отчаянно хватался за мысль, что любит Ее. Когда Она была спокойна, и Он знал, что может подойти к Ней, и Она не обзовет Его ублюдком или тварью, Он говорил Ей это, а Она, если понимала смысл сказанных Им слов, хватала Его сухой твердой рукой и прижимала к своей плоской груди, начиная лепетать что-то невнятное. Он навсегда запомнил ее запах – смесь сигарет, алкоголя и давно не стиранного платья. Он запомнил то, что Она никогда не смеялась, когда Он говорил Ей, что любит Ее. Она никогда не говорила Ему того же, но Он все равно знал, что это так.       Так шла его жизнь, но потом все внезапно изменилось. Этот период Он осознал уже потом, покинув надежные и родные стены их маленькой квартирки. Он помнил, что все началось с жуткого голода, и сначала Он боялся подходить к холодильнику, потому что Она все это время была дома, хотя и пребывала в это время в глубоком сне. Когда продукты в холодильнике закончились, а Она все еще спала, Он начал ощущать беспокойство. Вскоре квартиру заполнил отвратительный запах, но Он не мог подумать о том, чтобы открыть дверь и выйти за пределы квартиры, хотя уже несколько дней Его мучил запах и голод.       Потом появились те, кому принадлежали голоса за закрытыми дверьми. Они выломали дверь и воровались в Его мир новыми запахами, голосами и вещами. Они были свершено другими, Он не привык видеть таких людей. Их одежда отличалась от одежды Ее и Гостей, от них пахло чем–то другим. Они спросили Его, спрятавшего в «своей» комнате, как Его зовут, но Она никогда не называла Его по имени, и Он не знал, что это значит. Он пытался сопротивляться, когда они вытаскивали Его из квартиры, но эти люди были сильнее и настойчивее Его.       — Он понимает, что она мертва?       Потом Он узнал, что внешний мир не ограничивается одними только квартирами в Его доме и двором, куда выходили окна их лачуги. Внешний мир оказался гораздо больше, чем Он мог себе вообразить, и это напугало Его еще сильнее. Место, где Он оказался, не походило на их квартиру, там было больше места, там было светлее и чище, там было слишком много людей и было совсем негде спрятаться. Иногда Он заползал под кровать и только там ощущал себя в безопасности до тех пор, пока Его оттуда не вытаскивали. С Ним жили еще несколько детей, но по молчаливому согласию было решено, что все они живут в разных мирах, поэтому они никогда не говорили друг с другом и старались друг друга не замечать. Это было удобно.       Иногда Он даже думал, что остался один, когда вокруг были только они. О Ней Он не спрашивал. Он точно знал, что Она больше никогда не придет. Большим Людям даже удалось объяснить Ему, что значит умереть. Он не знал, от чего Она умерла, но знал, что Он в этом не виноват. Он знал, что Они винили Ее. В чем, Он так и не понял, Он просто продолжал любить Ее.        Он недолго пробыл там, где был, а потом попал в другое место, которое, как Он думал, заменит Ему ту темную квартиру, где жили Он и Она.

***

      Я заканчиваю, чувствуя, что снова во мне поднимается какая-то отстраненность, но я заставляю себя отложить бумагу и посмотреть на Нашего Главного прямо. Он сидит тихо, опустив голову вниз, и разглядывает столешницу под своими руками. До него не сразу доходит, что я заканчиваю читать, но, когда он это осознает, то мгновенно выпрямляется и снимает с себя очки, принявшись яростно тереть глаза. Если бы я не знал, что Покровители просто не умеют плакать, я бы подумал, что он делает так, чтобы остановить слезы. Хотя я понимаю, что подобное маловероятно. Наш Главный поднимается из-за стола, оставив очки на нем, и отходит к окну.       — Может быть, ты и прав, — тихо говорит он мне, — может быть, это все из-за гипноза… Я не думал, что ты заглянешь так далеко, то есть, я имею в виду, гораздо дальше пожара и всего остального…       — Это н-не было моим в-воспоминанием, — настаиваю я, хотя чувствую, как в животе начинает образовываться холодный комок. — Я в-всего лишь н-наблюдал со стороны.       Наш Главный поворачивается ко мне и пожимает плечами.       — Может, и не было, я не знаю, — говорит он отстраненно. — Твоих документов никто так и не нашел, тебя даже после пожара не опознал никто из персонала той клиники… Может, этот сон был просто сном, может, воспоминанием, а может, правдой была лишь часть из того, что ты видел… Это… слишком сложно даже для меня, если честно… Если бы это был настоящий гипноз, здесь, в этом кабинете, но так… Почему ты мне рассказал?       — Я х-хочу, чтобы эти сны б-больше не повторялись, — отвечаю я, прямо глядя на него.       — Они тебя пугают? Тебе от них плохо? — спрашивает он и, дождавшись моего кивка, вздыхает. — Я отменил твое снотворное, если ты будешь принимать его снова, то…       Я вполне согласен, о чем говорю ему. Он смотрит на меня, прищурившись, и говорит, что если так продолжится, то мне уже никогда не стать обычным. Должно быть, он говорит о том, что мне не стать Покровителем, как он и его коллеги. Меня это никогда особо не интересовало, сейчас я даже могу сказать, что меня это немного пугает.       — Я н-не хочу быть таким, к-как вы, — тихо говорю я ему.       — Таким, как я? — удивленно спрашивает Наш Главный. — Я чем-то тебе не нравлюсь? — Он усмехается.       Я качаю головой и пытаюсь объяснить, что я имел в виду не только его, а всех Покровителей в целом. Покровителей и людей Извне, и, возможно, еще кого-то, о ком я не имею вообще никакого понятия, потому что никогда не видел и не встречал их. Наш Главный слушает меня внимательно, видимо, пытаясь понять, то, о чем я говорю, но я действительно сомневаюсь, что он поймет. Порой мне кажется, что он идет по правильному пути, порой он правильно задает вопросы, но потом все равно оступается на чем-то или просто сворачивает не в ту сторону.       Наш Главный задумчиво смотрит на меня, слушает, пытается вникнуть, понять. Может быть, что-то он и понимает, а я уже и сам не могу остановить свой словесный поток. Неужели я так сильно доверяю этому человеку, что не вижу причин, почему мне не стоит говорить с ним об этом? Раньше я не говорил ничего подобного Покровителям, даже Другу Моему не говорил, сейчас все встало с ног на голову. Теперь я не хочу говорить кое о чем с моими друзьями, хотя, я уверен, они сами не захотели бы это обсуждать. Прошлое, я имею в виду. С Нашим Главным я могу о нем поговорить, с ним я могу поговорить о Друге Моем, но не с Громом и даже не с Рыбкой, хотя она поймет меня, наверное, лучше него. Или, думаю я, просто не увидит преступления в том, что я совершил.       — Ты не хочешь выздороветь? — спрашивает меня Наш Главный. — Не хочешь стать таким, как я, просто потому, что тебе и так хорошо? Я…       Он откидывается в кресле и смотрит на меня как-то странно, то ли удивленно, то ли растерянно. Руки его лежат на столешнице, он сцепляет пальцы в замок, и теперь то сжимает их, то разжимает, как будто нервничает и не может себя сдержать.       — Тебе это непонятно, верно? — спрашивает он меня, наклоняясь вперед. — Что смысл твоего выздоровления вовсе не в том, чтобы ты стал таким, как я, а просто чтобы ты мог видеть мир таким, какой он есть на самом деле, а не так, как ты себе придумал.       Он тоже это заметил, только выводы сделал немного другие. Для него мир все-таки один-единственный, просто он думает, что я вижу его неправильно, но он понять не в состоянии, что миров на самом деле много, гораздо больше двух, потому что есть еще мир Знаков и Предупреждений, где посреди моря может запросто плавать сцена, где посреди ничего в тумане можно выстрелить человеком из пушки… Он не видит два других мира и просто считает единственным тот, в котором существует. Я уже открываю рот, чтобы начать ему это объяснять, но он сам начинает говорить, даже не заметив, что я пытаюсь что-то сказать:       — Обычно нельзя помочь тому, кто сам не хочет помощи. Поэтому вы так сильно сопротивляетесь? Сбегаете, выдумываете какие-то странные истории, ищете абстрактные вещи?       Он замолкает, глядя на меня внимательно. Я напрочь забываю о том, что буквально пару мгновений назад хотел начать распространяться на тему множества миров, вспомнив, что есть еще одна причина, почему я пропускаю ужин и заставляю друзей волноваться.       — Это в-вы их з-забрали?       Я думаю о том, что если он спросит, почему я так решил, я больше не стану с ним разговаривать, но он этого не говорит. Он просто кивает мне:       — Я.       — З-зачем? — спрашиваю я, пытаясь скрыть в голосе обиду, но получается плохо. Я ему доверял, а он этим воспользовался. Покровитель, как он есть… — Эти в-вещи никому не п-причинят вреда…       — Эти – нет, — соглашается Наш Главный. — Но рыболовный крючок или нож, который тоже есть в вашем списке, вполне могут.       С этим я не могу поспорить, но он еще не знает о револьвере. Правда, его вовсе нет в списке, и я думаю, что хорошо, что его там нет, иначе разговор мог бы идти в другом ключе, с другой же стороны, вряд ли Наш Главный смог бы поверить в то, что мы можем где-то добыть пистолет.       — В-вы их вернете н-нам? — спрашиваю я, впрочем, мало надеясь на согласие.       — Но для чего? — спрашивает меня Наш Главный. — Для чего, например, нужны часы? А рыболовный крючок?       — П-поверьте, — почти умоляюще говорю я, — мне и с-самому хотелось б-бы это з-знать…       — Ты и сам не видишь смысла? Или это просто как-то касается того, что вы не желаете принимать помощь, которую вам тут предлагают, и сочиняете всякие небылицы?       Снова становится тихо, только диктофон на столе, о котором я уже успеваю забыть, шипит и трещит на столе, достаточно тихо, чтобы наши голоса его заглушали, но недостаточно, чтобы не слышать его в тишине. А Наш Главный опять оступился и свернул в другую сторону.       — Есть в-вещи, — говорю я, — гораздо опаснее в-вещей из с-списка.       Наш Главный вздыхает и складывает перед собой руки на столе, глядя на меня исподлобья, как будто говорит, что больше не собирается верить ни одному моему слову, но если мои слова его насторожили, то я могу им гордиться, потому что, в отличие от некоторых, он все-таки пытается понять.       — Например? — говорит он, и голос его становится на тон ниже.       — Обмен, — говорю я. — Я р-расскажу, если в-вы вернете наши в-вещи…       — Ты ставишь мне условия? — усмехается Наш Главный и даже как-то весело на меня смотрит. — Вот уж не ожидал от тебя…       — Я г-говорю серьезно, — качаю я головой, осознавая, что он просто не понимает, что я хочу сказать. — Я г-говорю об оружии, я и р-раньше о нем г-говорил…       Наш Главный как будто задумывается, словно пытаясь вспомнить, что я ему говорил об оружии, но ничего не вспоминает, судя по его лицу. Впрочем, он не виноват, ему об оружии я действительно никогда не рассказывал.       — Д-до того, как в-вы здесь появились, — тихо говорю я, — к-когда еще Д-друг Мой был здесь… Я г-говорил о пистолете П-покровителям, но м-мне не поверили…       Наш Главный меняется в лице, улыбка сползает с губ, он хмурится, как будто пытаясь понять, стоит ли ему верить мне после всего того, что я уже ему наплел. Я знаю, что он отлично осведомлен о том, что происходило в доме до его появления, и я даже рад, что мне не приходится пересказывать это или вспоминать больше того, что я хочу и вообще могу вспомнить.       — Твой друг говорил, что ты его придумал, — говорит Наш Главный. — Пистолет.       — Н-нет, — говорю я. — Он п-просто не хотел м-меня сдавать.       Наш Главный встает из-за стола и начинает ходить по кабинету где-то у меня за спиной, потому что от его стола до окна всего какой-то один шаг, там особо не походишь. Наверное, он в растерянности, и не знает, как ему поступить, но я почти уверен, что он выслушает меня. Возможно, не поверит, но заставит объяснить.       — Я еще н-не рассказывал о т-том Поиске, — говорю я, — г-где я нашел р-р-револьвер. И н-не рассказывал, ч-что стрелял из н-него…       — Из револьвера? — резко переспрашивает меня Наш Главный, и голос у него действительно сердитый. Мне непонятно, что именно его рассердило. Мое вранье (потому что он думает, что я вру)? Его собственные сомнения? Или он сердится на себя самого, потому что другие уважающие себя Покровители просто не стали бы слушать мой бред? Но ведь он сам ко всему этому пришел – своими вопросами, допросами и действиями.       — Падающие потолки, зеркальные комнаты, непонятно откуда взявшиеся во дворе… — он останавливается позади меня и, наверное, смотрит. — Так не бывает, понимаешь?       — В в-вашем мире, — тихо говорю ему я и тоже поворачиваюсь к нему лицом. — Я п-покажу, но сначала п-пообещайте, что вернете наши в-вещи…       — Покажешь? — переспрашивает Наш Главный. — Что ты покажешь? Револьвер?..       Я киваю и встаю, направляясь в сторону двери.       — Я отдам его в-вам, — говорю я, — только н-не спрашивайте меня, г-где я его взял, в-вы все равно мне н-не поверите… — Помолчав, добавляю: — И в-вам не поверят.       Он смотрит на меня с высоты своего роста, подняв брови. Наверное, он не ожидал такого отклика с моей стороны. В любом случае, Гром прав, нельзя оставлять этот револьвер у себя, потому что зеленоволосая женщина пришла сюда из-за него. Покровители ее не видят, поэтому лучшим выходом, я думаю, будет отдать револьвер Нашему Главному. Он сможет вынести его незаметно из дома и спрятать где-нибудь, или хотя бы куда-нибудь выкинуть. Зная Покровителей, мне кажется, что Наш Главный не будет допускать ту же ошибку, которую допустил уборщик в свое время. Никто не поверит, что револьвер находился у кого-то из нас, скорее всего, обвинят в его укрывании Нашего Главного. В его же интересах, кажется мне, помочь нам и унести револьвер как можно дальше и сделать это так, чтобы никто об этом не узнал.       Он смотрит на меня изумленно, наверное, его еще никогда в жизни не шантажировали подобным образом. Он вполне может сейчас встать в позу и отправить меня в комнату, не поддавшись на все мои уловки, и я знаю, что он обдумывает эту мысль в своей голове. Вряд ли кому-нибудь из Покровителей понравится, если мы или кто-то из Других будет ставить им свои условия. И Наш Главный не исключение. Хотя, наверное, все-таки исключение, потому что я надеюсь, что он поступит по-моему, хотя бы потому, что раньше мы неплохо с ним сотрудничали.       — Ну, веди, — протягивает он таким тоном, словно совершенно не уверен в моей вменяемости. Я качаю головой:       — С-сначала вы вернете н-наши вещи, — говорю я.       Он опять оценивающе окидывает меня взглядом, потом подходит к своему столу, открывает его и выкладывает из ящиков часы, ручку, ключ и крючок вместе с листком нашего списка.       — Вот, — говорит он, — все ваши вещи. Если ты мне действительно покажешь револьвер, я, так и быть, верну их тебе.       Можно ли ему верить? Вернет ли? В любом случае, я буду знать, где искать наши вещи, и, думаю, даже смогу забрать. Как всегда мог. Вряд ли это будет сложнее замка на первом с садовым инвентарем, вряд ли сложнее добыть морфий в больнице.       Я киваю, мы выходим в коридор, и я веду его в сторону нашей умывалки, где прячу револьвер. Мне всегда было интересно, почему Покровители никогда не проверяют ее. Да, это совершенно пустая небольшая комната, где что-то спрятать действительно почти невозможно, но почему они никогда не рассматривали возможность сделать тайник из трапа на полу?       Я толкаю дверь, и мы входим. Наш Главный удивленно оглядывается и следит за тем, как я подхожу к дальнему трапу, встаю на колени на холодный бежевый кафель и отодвигаю в сторону решетку. Я слышу его шаги сзади – он сразу понимает, что значат мои действия, и решает подойти посмотреть. Я сую руку в углубление и достаю оттуда оружие, выпрямляюсь и протягиваю ему. Он сначала просто смотрит на меня, на револьвер в моей руке, который я держу за дуло, а потом протягивает руку и забирает его у меня. И мне становится как будто бы спокойнее. Когда револьвер исчезнет, когда Наш Главный вынесет его из дома, зеленоволосая женщина больше не станет меня преследовать.       Он разглядывает оружие в своих руках, повернув его несколько раз, даже проверяет барабан и считает оставшиеся патроны. Я стою рядом и наблюдаю за ним, он совершенно неожиданно и сильно хватает меня за плечо, больно стиснув пальцы, что я даже слегка пригибаюсь, стараясь вывернуться из цепких рук.       — Где ты это взял? — хрипло спрашивает Наш Главный, наклоняясь ко мне. Он сжимает мое плечо сильнее и даже встряхивает меня, видимо, надеясь таким образом заставить меня говорить. Только если я начну рассказывать – это затянется надолго, а ужин вот-вот подойдет к концу, и наши вернутся на этаж.       — Т-там, — шепчу я, кривясь от боли, но он, кажется, этого не замечает или специально делает вид, что не замечает, — г-где нашли ключ…       — Не говори ерунды! — прикрикивает он на меня, но руку с моего плеча убирает, и я отступаю назад, чтобы он больше не мог до меня дотянуться. — Хватит выдумывать сказки! Это, — он потрясает оружием перед моим носом, — уже не смешно! Откуда? Твой друг дал его тебе?       — М-мой друг? — переспрашиваю я. — Н-нет, я н-нашел его в м-море.       — На пляже? — Кажется, он начинает успокаиваться, по крайней мере, он говорит уже не так громко, скорее хрипловато.       — Н-нет, — повторяю я. — На п-плавучей сцене…       Он качает головой и отворачивается от меня. Наверное, он действительно не ждал, что я покажу ему настоящий револьвер. Наверное, он думал, что я покажу какую-нибудь игрушку, или, может, даже нечто, что револьвером на самом деле не является. Сила моей фантазии для него, скорее всего, была весьма реальна, а теперь он не знает, что делать. Покровители иногда не такие могущественные, какими кажутся.       — Унесите его отсюда, — говорю я. — В-выкиньте в м-море. Иначе она б-будет меня п-преследовать…       — Кто? — устало спрашивает Наш Главный, не поворачиваясь ко мне.       — Я, — слышу я голос за своей спиной и резко поворачиваюсь.       Она стоит там в дверном проеме, почти полностью его загораживая. Ее алые губы растянуты в ухмылке, с головы капает вязкая зеленая жидкость, и я вижу черную дыру в том месте, где у нее должно быть ухо; зеленые волосы ее выпачканы в зеленой же крови и торчат во все стороны. Я вижу, что в руках она держит такой же револьвер, который сейчас сжимает в руках Наш Главный. Я пытаюсь отстраниться, но падаю на пол и нервно дергаю ногами, пытаясь встать. Ноги не слушаются, а руки не желают держать тело.       — Ты, — говорит она, глядя на меня с высоты своего немалого роста, — убийца…       Ее рука, сжимающая блестящее металлическое оружие, поднимается, и я с ужасом гляжу в черное отверстие, она медлит, или, может, время для нее идет по-другому, не так, как для меня. Я чувствую, как кто-то хватает меня за ворот рубашки и сильно дергает, поднимая на ноги, я делаю шаг назад и упираюсь спиной в подоконник, оказываясь за спиной Нашего Главного. Он стоит перед зеленоволосой женщиной, и я вижу, как руки у него, опущенные, трясутся. Он тоже ее видит? Почему? Из-за револьвера в его руках? Или это ее заслуга? Она смотрит на него без улыбки, как на нечто, что ей сильно мешает.       — Что здесь… — голос Нашего Главного звучит неуверенно и надломлено.       — Он убил ее, — говорит женщина.       Даже Покровителю должно быть понятно от одного только взгляда на нее, что она не просто человек. Она не просто выше Нашего Главного, она больше него. Ее ладони длиннее, ее голова больше, а тело намного тоньше – людей с такими пропорциями не бывает. Наш Главный – мужчина далеко не маленький и не щуплый – кажется перед ней меньше своего роста. Я пытаюсь вспомнить, как увидел ее в первый раз, но тогда она не была такой большой. Она была очень тонкой и высокой, но она не казалась слишком большой для человека. А здесь ее как будто исказило какое-то кривое зеркало… Или переход из мира в мир дался ей не так просто, как нам. Или это мы с Покровителем сейчас в ее мире.       Я знаю, что он не отойдет, хотя я вижу, что он ошеломлен и напуган ее появлением, напуган, что у нее тоже есть оружие. Он Покровитель, а значит, в его обязанности входит защита, не только меня, конечно, любого в этом доме, но в данном случае… Я думаю о том, что у него есть в руках пистолет, а он как будто совершенно о нем забывает. Впрочем, и друг мой однажды не стал целиться, наверное, для Покровителя это так же сложно.       — Что тут… — бормочет Наш Главный. — Кто вы?       Она глядит на него, но как будто не видит, как будто что-то мешает ей рассмотреть его. Словно он прозрачный, и, хотя она знает, что он есть где-то тут, она не может за ним проследить. Я думаю о том, что это шанс для него избавиться от этой женщины, но он слишком удивлен. Я не рассказывал ему ни о ней, ни о розоволосой женщине с плавучей сцены, но думаю, считает ли он ее плодом моей фантазии? Поверил ли он в то, что я все это время говорил правду?       Она переключает свое внимание с него на меня и снова улыбается алыми губами. Она не пытается ко мне приблизиться – зачем, если у нее есть пистолет, который убивает на расстоянии? Она поднимает руку и целится в меня поверх плеча Нашего Главного. Его рука тоже поднимается, неужели он все-таки решился? Она не обращает на него внимания, смотрит только на меня, и я отшатываюсь в сторону, ее рука сдвигается следом за мной и уже смотрит не на меня, а прямо в лоб Нашему Главному, но она его не замечает.       — Проклятье, — шипит он, вцепившись левой рукой в правую, в которой сжимает пистолет и которая дрожит. Выглядит это так, будто бы его правая рука действует сама по себе. Мне не видно его лица, но я могу предположить, что он сильно удивлен и напуган. — Что тут творится… Я…       Он застывает, глядя в направленное прямо на него дуло пистолета. Его рука тоже выпрямлена, и его оружие смотрит ей в грудь.       — Попался, — почти шипит она, глядя на меня, забившегося в угол.       Наш Главный поворачивает голову, наверное, для того, чтобы взглянуть на меня, и в это же время раздаются два выстрела. Они сливаются в один, но я знаю, что они выстрелили одновременно. Наверное даже, Наш Главный сделал это не по собственной воле, а просто следом за ней, просто повторив ее движение. Я закрываю глаза и слышу только два тихих выдоха и звук падающего на кафель тела. Одного тела. Когда я открываю глаза, то женщины в умывалке нет, как будто ее тут вообще никогда не было.       Наш главный лежит передо мной на полу, под его головой расползается кровавая лужа, а в руке у него зажат пистолет. Не знаю, откуда приходит понимание, но мне становится совершенно ясно – в ее руке была копия этого пистолета. Когда она выстрелила из него, целясь, несомненно, в меня, но не видя перед собой препятствия в виде Покровителя, он точно так же выстрелил в нее. Не потому что он хотел это сделать, а потому что в его руке был тот же самый пистолет, который она не замечала. Потому что Покровители чужды ее миру, и ей гораздо сложнее заметить их, чем им заметить ее. Я невольно думаю о том, где она сейчас. Наверное, ее тело лежит рядом с пушкой с дырой в груди где-то там, в туманных областях ее опасного мира.       А тело Нашего Главного лежит здесь. Очки с его лица съехали, и глаза у него такие же стеклянные, как линзы в них. В правом виске у него дыра, и лужа крови под ним продолжает расползаться, пачкая кафель, тонкие струйки уже текут по наклонному полу в сливы трапов, медленно, ведь кровь гуще воды. Стена с зеркалом тоже запачкана кровью. Я не видел этого момента, к счастью, потому что закрыл глаза, будучи почему-то уверенным, что пуля ее попадет в меня, а не в Нашего Главного.       Внутри меня холод, который не позволяет мне сдвинуться с места, но, тем не менее, в голове достаточно ясно, и я даже удивляюсь, что так спокойно смотрю на труп в луже крови, лежащий прямо передо мной. Впрочем, чем этот труп отличается от того, который я видел на плавучей сцене? Разве что кровь той женщины была вовсе не красная, а зеленая, впрочем, какая разница? Я выстрелил в нее случайно, просто так получилось, а Нашего Главного застрелила ее зеленоволосая сестра. Или, по сути, он застрелил себя сам, но это я привел его сюда.       Я чувствую, как спокойствие постепенно начинает улетучиваться. Пока оно не ушло окончательно, надо выйти из умывалки, чтобы больше не видеть тело. Превозмогая холод в своем теле, я делаю несколько неуверенных шагов, продвигаясь мимо трупа ко входу. Выстрел был таким громким, что, наверное, все, кто есть в доме, уже услышали его, так почему в коридоре так тихо? Или, может, я оглох? Или время опять играет со мной? Может, оно остановилось? Надо действовать, пока дают время, надо вернуться в его кабинет и забрать то, что лежит на его столе. Я отдал ему револьвер, он обещал отдать наши вещи.       Я выхожу в коридор и вижу, как ко мне несутся несколько Покровителей. Они что-то выкрикивают своими пронзительными голосами, хватают меня, врываются в умывалку… Затем я для них исчезаю, труп на полу волнует их куда больше, а я стараюсь как можно быстрее уйти оттуда, понимая, что времени остается совсем немного, и скоро шок пройдет, и я рухну где-нибудь в уголке и больше не смогу встать. Я иду быстро, практически врываюсь в его кабинет, стараясь успеть, забрать, спрятать прежде, чем Покровители вспомнят обо мне, выходившим из умывалки, и начнут расспросы. Я распихиваю вещи по карманам, к счастью, они не такие большие, а затем замечаю на столе диктофон. Он все еще включен, Наш Главный забыл нажать на паузу, когда мы выходили из кабинета. Я прерываю запись и забираю его с собой.       Коридор пока еще пуст, один Покровитель стоит в умывалке, схватившись за голову, но меня он не замечает. Другие, наверное, побежали на первый, звать на помощь, звонить в Горящий Город, выяснять, что случилось. Я прохожу в нашу комнату и прячу вещи под матрас Графовой кровати, затем просто ложусь на нее, свернувшись калачиком. Холод приближается к голове. Давай же быстрее, пока равнодушие еще не до конца меня отпустило, я не хочу сейчас думать об этом.