Другие

      Гром кивает мне, и я выхожу в коридор.       Теперь зеленоволосая женщина больше не преследует меня по коридорам дома, теперь больше нет пистолета, от которого Гром так яро велел мне избавиться, но он все равно чувствует, что что-то не так. Наверное, хорошо, что он не понимает, что именно… Или кто. Я рассказал им, да и Покровителям тоже, что пистолет я отдал Нашему Главному сам, что просто желал от него избавиться и совершенно не знал, чем это может кончиться. Я ведь действительно не думал, что есть еще один револьвер, который выстрелит в Нашего Главного. Я не сказал Грому, что он забрал вещи, потому что побоялся признать свою ошибку. Еще одну. Наверное, он продолжает думать, что вещи вернула убитая зеленоволосая женщина, Наш Главный для них всего лишь жертва.       Они единственные, кто принял мой рассказ на веру. Покровители о зеленоволосой женщине и слушать меня не стали. Я думал, что хоть про пистолет мне поверят, ведь я и раньше настаивал на том, что он есть, но… Они, видимо, решили, что я опять выдумываю или, точнее, внушаю сам себе того, чего никогда не было. Получилось примерно то, чего я и хотел - никто и думать не стал, что пистолет был у меня, все просто решили, что в дом его принес Наш Главный. Меня это расстроило, но потом я будто бы очнулся и понял, что опять не удержал язык за зубами, и хорошо, что Покровители никогда мне не верили. И не будут, наверное, больше никогда верить.       Я сказал, что ничего не помню, и это избавило меня от надобности объяснять им, что я делал в кабинете Нашего Главного сразу после произошедшего. Гром к тому времени, когда они спохватились проверить камеры, успел надежно спрятать вещи. Об этом я узнал гораздо позже, потому что после случившегося Покровители закрыли меня на втором этаже в одиночной палате и никого ко мне не пускали. Даже люди Извне на этот раз меня не допрашивали. Они боялись за мое состояние, и я тоже боялся, поэтому не просто не стал перечить, а даже сам был рад этой вынужденной изоляции. Практически месяц я провел там, а потом, когда они поверили окончательно, что я действительно ничего не помню, выпустили меня, и я поведал Грому и остальным то, что случилось на самом деле.       Гром сказал, это было еще одно Предупреждение – некая расплата за утерю драгоценных вещей. Я не стал с ним спорить, хотя мне так не казалось. Просто одна сестра действительно мстила убийце другой, наверное, даже в этом мире это было бы нормально.       Смерть Покровителя потрясла всех, даже Других. Кто бы мог подумать, что хозяева этого места тоже могут… умереть. Тем не менее, для Грома и остальных все вскоре стало так же, как было раньше, но я чувствовал, что сам уже не такой, каким был.       После случившегося мысли мои постоянно возвращались к Другу Моему. Лишь по счастливой случайности Наш Главный не нашел телефон, который он мне оставил. Просто потому, что я прятал его отдельно от наших вещей. Просто потому, что я прятал его даже от Грома и остальных, я не был уверен, что они одобрят. Я спрятал его в тумбочке в коридоре, зная, что никто не станет ее обыскивать. Место казалось идеальным, и оно хорошо выполнило свою функцию, которую я на него возложил. Я несколько раз порывался достать телефон (тумбочка стоит прямо под камерой, и никто бы не увидел, что именно я из нее достаю) и позвонить Другу Моему, чтобы рассказать о том, что случилось, но каждый раз задумывался, а действительно ли это очень важно, чтобы его беспокоить? Поэтому телефон так и пылится в ящике старой тумбочки.       Выходя из комнаты, я гляжу на нее, испытывая странное желание проверить, лежит ли телефон на месте, но решаю, что не стоит делать этого сейчас. Двери комнат открыты, и кто-нибудь из наших может заметить странный предмет у меня в руках. Я направляюсь ко входу в центральный коридор, намереваясь пройтись по четвертому этажу, как привык делать уже давно. На улице весна, и сегодня небо удивительно чистое. Начинает темнеть, и оно кажется мне каким-то фиолетовым, я думаю, что сегодня впервые за долгое время Горящий Город не будет гореть, пожарища костров в нем не отразятся в низко нависших тучах.       Я захожу в правый коридор и медленно иду вперед, но не успеваю пройти далеко, так как слышу чьи-то голоса, раздающиеся из бывшего кабинета Нашего Главного. Я останавливаюсь, узнавая в одном из голосов голос Главного Покровителя, и подхожу к нише, в которой спрятана дверь в кабинет. В конце концов, я давно уже не подслушивал за Покровителями, не было причин. Какое-то шестое чувство подсказывало мне, что я могу узнать что-то очень важное.       — Нет, сейчас этот кабинет никто не занимает, — говорит Главный Покровитель. – Мы пока не нашли ему замену, первой группой занимаюсь лично я.       — Это все его документы? — интересуется другой голос, очень грубый и хриплый на слух, я уверен, что никогда такого не слышал. — Ничего не пропало?       — Это все, — Главный Покровитель говорит с ним как-то сухо, словно собеседник ему не очень нравится. — Но я не понимаю, для чего они вам могут понадобиться, это медицинские документы. И вообще, насколько мне известно, дело закрыли, это было самоубийство, там нельзя было понять неверно.       — А я не говорил, что считаю, что вашего работника убили, — равнодушно возражает другой мужчина. — Я здесь не для того, чтобы расследовать самоубийство, а чтобы понять его причины.       — Вы врач? – с какой-то иронией в голосе интересуется Главный Покровитель. — Я не так хорошо его знал, но отлично был осведомлен о его проблемах с женой и с тем, что с прошлой работы его выгнали тоже за попытку самоубийства.       — И вы все равно взяли его на эту работу?       — Взял, — жестко говорит Главный Покровитель. — Он был отличным специалистом, даже вам должно быть известно, каких успехов в изучении психологии и душевных заболеваний он достиг. Первая группа – очень редкий пример, нам нужен был очень подготовленный специалист. Тем более, с момента его попытки самоубийства прошло достаточно много времени, он, конечно же, перед тем как приступить к работе, прошел все необходимые обследования. Боюсь только, он все равно не достиг прогресса в лечении этих детей, что, наверное, и подорвало его душевное состояние.       — И вы ничего не заметили?       — В нем? — усмехается Главный Покровитель. — Он говорил, что у него есть мысли по поводу работы, над которой он корпел. Он усиленно занимался с первой группой, он обещал предоставить мне все отчеты, он выглядел весьма воодушевленным. Нет, я ничего не заметил.       Я слышу звук отодвигаемого стула, кто-то очень грузный опускается в кресло, и я с каким-то неудовлетворением отмечаю, что странный гость сел в кресло Нашего Главного. По шуршанию страниц я понимаю, что он принимается рассматривать какие-то записи Нашего Главного. Интересно, он делал какие-нибудь заметки о том, как проходили наши с ним беседы?       — Он занимался со всей первой группой или с кем-то одним? — переспрашивает грубый голос.       — Да, его интересовал один конкретный юноша, — кивает Главный Покровитель и тоже присаживается в кресло. — Но в этом нет ничего удивительного, проще работать с тем, кто сам готов к разговору, я сам поступаю так же.       — Насколько я знаю, — говорит гость, — были свидетели самоубийства, как раз из его пациентов?       Повисает тишина, и я представляю себе, как Главный Покровитель напрягается.       — Откуда вам это известно? — спрашивает он, и голос у него действительно напряженный. — Эту информацию никто не разглашал.       — Тем не менее, она мне известна, — наверное, гость пожимает плечами, говоря это.       — Тогда вы должны понимать, что нельзя верить показаниям этого свидетеля. В конце концов, он все равно ничего не помнит. Не забывайте, где вы находитесь, встречи с пациентами я не могу вам устроить.       — Понимаю, — спустя какое-то время сухо говорит гость. — Позвольте кое-что уточнить. В записях покойного сказано, что он делал записи на диктофон, но среди вещей его нет.       — Здесь все его вещи, — говорит Главный Покровитель. — Полиция ничего не изымала, поскольку эта информация касается наших пациентов. Если этого диктофона тут нет, значит, он увозил его из клиники.       — Личные вещи уже изучались.       — Я ничего не могу сказать по этому поводу. Извините, но я не вижу связи с записями разговоров покойного с пациентами и его самоубийством.       — Но вы же не будете отрицать, что свидетель был. И ладно, если бы он застрелился у себя в кабинете, будучи в одиночестве – так бы сделал любой нормальный самоубийца. Учитывая его профессию и работу, я бы предположил, что он предпочел бы сделать это где-нибудь подальше от клиники, но он пускает себе пулю в голову именно здесь, причем в туалете, отведенном для пациентов, приведя при этом туда одного из них.       — К чему вы клоните? — спрашивает Главный Покровитель. — Что он хотел убить ребенка?       — Я этого не исключаю, — говорит гость. — Его самоубийство связано с его работой, с теми, кого он пытался вылечить, поэтому мне и хочется найти этот диктофон. И, насколько мне известно, один пациент был в его кабинете сразу после произошедшего.       — Я говорю вам, он ничего не помнит.       — Или делает вид?       Мне становится не по себе. Кто этот человек такой? Откуда ему все известно, и стоит ли мне перепрятать телефон, наши вещи и диктофон еще раз? Я уже не уверен, в прошлый раз это не помогло. Наш Главный того и добивался, чтобы я запаниковал, решил перепрятать вещи, а он просто за нами проследил. Но разрешит ли Главный Покровитель ему проводить обыск? Или, может, сам все сделает?       — Вы начинаете говорить чепуху, — довольно резко говорит Главный Покровитель. — Для чего вообще бывший директор вас нанял? Он что, все еще заинтересован в этих детях? Ему это важно знать или причину самоубийства нашего сотрудника?       — Ему интересно все...       Я отхожу от двери и бесшумно ухожу из коридора, возвращаясь в центральный, а потом сворачиваю в коридор заложенных дверей. Я вспоминаю Покровителя, который считался тут главным уже давно. Невысокий старик с лысеющей головой, с добрым голосом и не всегда добрыми намерениями. Он проводил эксперименты, зная о том, что раньше над нами их тоже ставили. Зачем ему знать, и связано ли это все с теми снами, которые продолжают меня преследовать?