Другие

Ум человека имеет 3 ключа: знание, мысли, воображение. В. Гюго.

      Ему сказали, что в другом доме будет лучше. Сказали, что там Он сможет найти свой настоящий дом, но Он не дал себя обмануть, потому что Ему хватило одного взгляда на белое приземистое здание, чтобы понять, что это вовсе не он. Дом в Его понимании все еще оставался небольшой квартирой с дощатыми стенами внутри и кирпичом снаружи. А еще дом не существовал без Нее, а Он знал, что больше никогда Ее не увидит – следовательно, дома никогда больше не будет.       Тем не менее, Его это не сильно волновало. Он не знал точно, в чем причина, хотя догадывался, что в этом виноваты Большие Люди. Они вечно следили за Ним, говорили Ему, что делать, учили Его, как выжить в их новом большом мире. Они были по-своему добры и по-своему ужасны – они кормили Его, не давали скучать, приносили много разных вещей и игрушек, но потом всегда нужно было сидеть в неудобном кресле и отвечать на странные вопросы, нужно было позволять им колоть себя и глотать горькие таблетки. Им не нравилось, что Он прячется под кроватью; они не любили, когда Он сидел на подоконнике, прилипнув к стеклу; они не разрешали никуда уходить. Они были властны над Ним, и власть их была гораздо сильнее, чем Ее. Но Она любила Его, Он знал это, а Большие Люди никого не любили, даже друг друга. Он очень скоро это понял.       Ему сказали, что в новом доме о Нем позаботятся, что они смогут сделать Его таким же, как они, и Он больше не будет бояться того мира, от которого Его отгородила Она. Он долго думал, почему Она это сделала, и пришел к выводу, что у Нее были на это причины. Мир никогда не был с Ним так жесток, как в тот день, когда Ее не стало, но Он все равно решил, что мир слишком плохой для Него. После того, как Он убедил себя в этом, Он боялся покидать стены какого-либо дома. Они окружали Его, давили со всех сторон, над Ним нависал потолок, Он ощущал себя в безопасности, потому что в доме (в любом из домов) всегда было тепло и светло, единственное, что не совсем устраивало Его – Большие Люди, которые были полноправными хозяевами этих мест. Иногда Он думал, что и Их маленький домик они тоже присвоили себе.       Когда Большие Люди везли Его в другой дом, который, по их заверениям, должен был Ему таковым стать, Он сидел с закрытыми глазами и надеялся, что все это скоро кончится. Он лишь один раз открыл глаза, когда сопровождающий Его человек сказал, что вот это вот здание станет Его настоящим домом. Он очень хотел попасть в него, чтобы стены обступили Его со всех сторон, чтобы над головой снова навис потолок, поэтому Он с надеждой посмотрел на строение и разочаровался. Это белое приземестое здание не могло быть домом.       Его встретили другие люди в белых плащах, они провели Его по белым чистым коридорам, где не было совсем ничего, кроме дверей и окон с решетками, и оставили Его в такой же белой комнатке. Она была небольшой, там была лишь кровать и тумбочка, а на потолке ярко блестела длинная белая лампа. Ему стало неуютно, и Он почувствовал себя совершенно одиноким. Пожалуй, именно тогда Он окончательно понял, что остался совсем один.       Позже Он узнал, что рядом с ним живут другие дети. Они все были разные, тихие и задиры. Одни громко плакали, другие, как Он, не выражали совершенно никаких эмоций. Он отчетливо заметил, что к одним Большие Люди относятся совершенно не так, как к Нему и еще нескольким детям. Некоторых Большие Люди никогда не ругали, им доставалось их уважение и почтение, Большие Люди зачастую выполняли все их желания. Он не понимал, откуда такая разница, поэтому принимал ее на веру, потому что так должно быть, и больше никогда об этом не думал. Какое-то время все было так, а потом Он понял, почему отношение было совершенно другим. Вскоре люди из большого мира перестали приезжать в этот дом и разговаривать с Ним о том, как Ему живется. Тогда это все и началось.

***

      Я открываю глаза.       Сон прерывается на самом интересном месте. Эти сны продолжают сниться и после смерти Нашего Главного, он что-то сделал, как будто открыл во мне какой–то кран, и теперь воспоминания потихоньку капают в моей голове. Иногда лужа становится слишком большой, и из нее складываются эти сны. Возможно, они не все правдивы, возможно, это не сны вовсе. В одном я уверен точно, если это и воспоминания, то не мои. Я всегда наблюдаю за этим со стороны, я чувствую жалость к Нему, но напоминание о Ней не греет мне душу так же, как Ему. Возможно, Он мертв, но я не знаю этого точно.       Этот сон, как всегда, будит меня еще до подъема, и некоторое время я просто лежу в кровати, разглядывая потолок или глядя в окно, за которым весеннее море постоянно штормит. Я много думаю, кем бы мог быть тот мальчик, чьи воспоминания каким–то образом прорвались в мои сны. Он был гораздо моложе меня, Он был даже моложе Рыбки, а она была самой маленькой из нас. Если бы Наш Главный был жив, думаю я иногда, мы бы вместе докопались до личности этого мальчика. Возможно, какое-то время он бы утверждал, что это мои собственные воспоминания, но совсем скоро даже он понял бы, что это не так.       Мне надоедает просто так лежать, и я спрыгиваю с кровати, стараясь никого не разбудить. У нас в комнате нет часов, и я понятия не имею, сколько сейчас времени, но оставаться в спальне все равно не намерен. Я тихо одеваюсь и выхожу из спальни. Вокруг на удивление тихо, дом все еще спит, кроме, наверное, некоторых Покровителей, но они все на первом этаже, а до подъема никто сюда не поднимется. После смерти Нашего Главного никто из них не занимает кабинеты на четвертом, поэтому комнаты тут снова пустуют, иногда только Покровители поднимаются в круглую комнату, как делали это когда-то давно, когда еще в доме не было таких суровых правил и камер.       Четвертый этаж пуст и уныл, поэтому я решаю спуститься на третий. В круглой комнате на стене висят часы, поэтому я приближаюсь к открытой двери и заглядываю внутрь, пытаясь отыскать глазами круглый циферблат, но часы оказываются сломанными. Я некоторое время как завороженный смотрю на бешено крутящиеся стрелки, а потом возвращаюсь в главный коридор, потому что мне кажется, что с часами происходит нечто странное.       Возвращаясь из правого коридора, куда я заглядываю просто чтобы пройтись, я слышу какой–то странный шум. Не очень громкий, но раздражающий, как будто кто-то двигает по полу что-то тяжелое. Сначала мне кажется, что это кто-то из Покровителей, но, когда я приближаюсь к круглой комнате и выхожу обратно в главный коридор, я понимаю причину этого странного шума. Я с удивлением наблюдаю за тем, как стена круглой комнаты вращается вокруг самой себя, а трущиеся друг о друга кирпичи создают тихий шум, который я принял за движение чего-то большого по полу. Вход в круглую комнату остается стоять на месте, в то время как стена крутится себе, постоянно то набирая, то сбавляя обороты.       Я осторожно приближаюсь и касаюсь кончиками пальцев крутящейся стены. Неровная поверхность оставляет на коже неприятное ощущение, и вскоре я спешу отдернуть руку. Мне становится интересно, вся ли башня крутится или только слой кирпичей на третьем этаже, я даже подавляю в себе желание спуститься ниже или, наоборот, подняться выше, чтобы это проверить, потому что мне кажется, что если я отвернусь, вращение остановится. Завороженный этим зрелищем, я гляжу на вход в круглую комнату, который даже не думает крутиться вместе со стеной. Пол круглой комнаты не вертится, в движении только стены, из-за чего трясутся вывешенные на них картины и полки, с некоторых даже попадали предметы. Интересно, думаю я, увидит ли камера это загадочное вращение, или Покровители опять решат, что виноват во всем я?       Пока они так действительно не решили, я покидаю третий этаж, возвращаясь на четвертый, и с удивлением отмечаю, что стена круглой комнаты на четвертом тоже движется. Это не очень похоже на Предупреждение, но это определенно Знак. Впервые после стольких недель. Гром даже боялся, что их больше никогда не будет. Что ж, непонятно, обрадуется ли он тому, что происходит сейчас.

***

      В умывалке я застаю Жабу, которая стоит у окна и курит. На ней только нижнее белье и не очень длинная майка с сильно растянутым воротом, и мне даже становится немного неуютно находиться с ней в одном помещении.       — Ты что так рано встал? — спрашивает меня Жаба, поворачиваясь ко мне и нисколько не стесняясь. Покровители строго запретили ей расхаживать в подобном виде по дому, но четвертый этаж, а особенно наш коридор она считает своей собственной территорией и зачастую совершенно не выполняет их требования. Возможно, она послушалась бы Грома, если бы он ее попросил, но Гром этого не делает, не делает этого и никто другой, и даже Визг закрывает на это глаза, видимо, считая Жабу достаточно взрослой и рассудительной, чтобы самой решать, как ей стоит одеваться.       — М–мне не спится, — отвечаю я, стараясь отводить глаза, но почему–то плохо получается, словно Жаба специально притягивает к себе мой взгляд. — З-знаешь, там, в коридоре, по-моему, З-знак…       Жаба отворачивается от меня к окну, встает на цыпочки и тянется к форточке, чтобы выкинуть окурок на улицу. В умывалке стоит дым от ее сигареты, несмотря на то, что она распахнула форточку и даже, похоже, пыталась распахнуть окно полностью, но не смогла расцепить скрепленные между собой створки. Я, не отрываясь, смотрю на ее длинные тонкие ноги и думаю о том, что мне, пожалуй, хочется, чтобы она оделась.       — Пойдем, покажешь, — говорит она мне и выходит в коридор, мне ничего не остается, как идти за ней следом. Еще на подходе к главному коридору нам слышен звук от крутящихся кирпичей, и Жаба удивленно на меня смотрит, словно не ожидала, что я имел в виду нечто подобное. В самом коридоре она, нахмурившись, замирает в стороне от крутящейся стены, а потом, совершенно ничего не пугаясь, шагает в проход, ведущий в круглую комнату. Я шагаю за ней следом, больше испугавшись того, что оставлю ее там одну, чем испугавшись самой крутящейся комнаты, которая, может быть, вовсе и не Знак, а самое настоящее Предупреждение.       Внутри шум становится громче, но как будто изменяет свой тон, кажется, что он доносится откуда-то далеко, а вовсе не от вертящийся стены. Жаба проходит комнату до противоположного конца туда, где находится окно. На четвертом этаже в круглой комнате есть окно – мне всегда было интересно, почему его нет на третьем, хотя Граф утверждал, что его специально заложили. Окно это, так же как и дверь, не крутится вместе со стеной, и Жаба выглядывает на улицу. От входа в комнату, где я стою, мне видно в окно лишь стену дома.       — П-почему она крутится? — тихо спрашиваю я у Жабы. Она отворачивается от окна и, приложив ладонь к стене, идет против ее вращения в мою сторону, и я невольно содрогаюсь, потому что помню неприятное ощущение, оставляемое на коже голой окрашенной стеной.       — Наверное, ты прав, — говорит она, приблизившись ко мне, — это Знак. Надо сказать остальным…       Только она перестает говорить, как стена вдруг резко замирает, прекращая свое вращение. Жаба удивленно убирает руку со стены, оглядываясь. Мне становится почти сразу понято, почему так случилось, а в следующее мгновение в комнату заглядывают Покровители. Двое мужчин и женщина, и почему-то мне кажется, что нас с Жабой не ждет ничего хорошего, а особенно ее, потому что я вижу, как вытягивается в гневе лицо Покровительницы.       — Вы как сюда зашли? — удивляется один из мужчин, не с меньшим удивлением разглядывая Жабу, но женщина его прерывает, резко шагая в ее сторону, и хватает ее за локоть.       — Как же мне надоело твое поведение, — очень зло шипит она, и я даже пугаюсь за Жабу, потому что такой ненависти со стороны Покровителей я еще не привык видеть. — Пойдешь со мной, у нас будет очень серьезный разговор!       Покровители сторонятся, пропуская их, словно тоже опасаясь своей коллеги в гневе. Покровительница почти одного роста с Жабой, но выглядит мощнее ее и, наверное, она гораздо сильнее. Впрочем, Жаба даже не сопротивляется ей, и это тоже кажется мне странным. Я провожаю их взглядом, то же самое делают и Покровители, и только когда Жаба с Покровительницей скрываются из вида, они обращаются ко мне с вопросом, как я попал в эту комнату. Мне тут же вспоминается, что это помещение Покровители всегда держат на замке, и, наверное, их удивило, что мы с Жабой сюда проникли. Я говорю им, что комната была открыта. Они недоверчиво переглядываются друг с другом, но, видимо, решают, что только так и могло случиться.       — Возвращайся в комнату, — говорит мне один из них. — Нечего до подъема шататься по коридору.       Я киваю и бреду в сторону нашей спальни, намереваясь сразу же разбудить Грома и рассказать ему о вертящихся стенах и о Покровительнице, куда-то уведшей Жабу.

***

      …Но стена совершенно не хочет крутиться в присутствии Покровителей. Нет, мне бы не хотелось, чтобы они это видели, но так же этого не могут лицезреть остальные – Гром, Краб, Тень, Граф и Рыбка с Визг, потому что Покровители ходят по коридорам, сидят в своих кабинетах, занимаются своими повседневными странными делами, и Знаки как будто побаиваются их, не желая проявлять себя так явно. Впрочем, Гром верит моим словам, что меня радует и немного печалит, потому что он так же свято верит, что у меня нет от них никаких секретов, что я не разбалтывал нашу тайну тем, кому не следует. Иногда мне даже кажется, что они догадываются, что со мной происходит что-то странное. Может, они думают, что я становлюсь слишком похожим на Покровителей? Мне самому так же кажется, это пугает и удивляет одновременно. Покровители явно не те, кем я действительно хотел бы быть. Во всей этой истории есть лишь один человек слишком на них похожий, кто действительно кажется мне тем, на кого нужно ровняться. Он не Покровитель, хотя их очень легко спутать друг с другом.       После завтрака я остаюсь в своей комнате, собираясь, как обычно, записать свой сон. Слова идут плохо, и приходится долго думать, прежде чем написать хоть строчку. Он до сих пор встает передо мной так, будто я только что его увидел, но как передать то, что Он чувствовал? Хорошо хоть буквы не скачут по бумаге, позволяя себя прочесть и вспомнить, о чем писал мгновение назад. Об этом они тоже не знают, я не говорю Грому или кому-то другому, что научился писать так, чтобы буквы не разбегались во все стороны, не мельтешили, не меркли и не дробились.       Только после обеда в коридорах стихают шаги, и на дом опускается спокойствие. Погода на улице не по-весеннему пасмурная, и даже меня клонит в сон, но Жаба настаивает, что нужно всем сходить посмотреть на вращение стен. Я даже сомневаюсь, что они будут крутиться, но, не чувствуя присутствия Покровителей, стены снова заводят свое монотонное скрежетание. Гром выглядит чуть ли не счастливым, хотя это только Знак и нам еще предстоит пережить Предупреждение. Стены крутятся, но к чему это?       Пока мы стоим, собравшись у стены круглой комнаты, глядя на нее и не зная, что делать, она вдруг замедляет свое вращение, этого почти не видно, зато хорошо слышно, а потом она с гулким стуком замирает. Становится тихо, а затем тот же самый шум повторяется, но откуда-то снизу, как будто с третьего этажа. Мы переглядываемся, и Гром кивает. Обычно на третьем этаже даже во время тихого часа сидит кто-то из Покровителей, потому что некоторые Другие не любят сидеть в тихий час по своим комнатам и шатаются по дому и этажам, но шум, доносившийся с третьего, говорит о том, что Покровителя там нет, потому что стены в их присутствии не вертятся. Наши выводы оказываются верными, в коридорах нет даже Других, наверное, даже они чувствуют, что что-то происходит, и не решаются покинуть своих комнат. Стена на третьем этаже и правда крутится, но, стоит нам подойти ближе, как она с тем же гулким стуком останавливается, а шум доносится уже со второго. И вот это уже действительно странно, потому что на втором этаже Покровители всегда есть, и это даже немного пугает.       Самый чистый и безлюдный коридор дома – коридор второго этажа, в нем нечего делать, он длинен, но прямолинеен, и его предпочитают просто не замечать – не коридор даже, а так, еще один пролет лестницы, соединяющий первый и третий этажи. В коридоре второго этажа нет входа в круглую комнату, возможно, он и есть, но со стороны больницы, это какое-то важное помещение, в котором я никогда не бываю, и даже Граф не знает, что там на самом деле. Может быть, даже какой-то кабинет, где Покровители превращают Других в себе подобных, а некоторые из них становятся жителями левого коридора третьего этажа. Раньше я об этом не думал. Не думал, что за комната может располагаться в круглой на втором этаже, сейчас это понимание сродни с прозрением.       Так странно и непривычно, что на втором этаже среди дня нет ни одного Покровителя, мне кажется, что даже Рыбка, никогда не обращающая внимания на такие вещи, кажется немного озадаченной. Всем остальным и мне тоже становится не по себе, потому что все это уже не смахивает на простые и безобидные Знаки, но и на Предупреждение не похоже. Как будто сама система, ставшая уже такой привычной, сменилась, и мне сложно расценивать, почему. Может быть, это какое–то наказание из-за утери вещей? За смерть Покровителя, невольно оказавшегося во все это впутанным? Покровитель, который был способен увидеть другой мир – действительно редкое явление, может, поэтому он и умер так скоро после своего прозрения? А если я становлюсь слишком Покровителем, что ждет меня, знающего куда больше?       Гром отвлекает меня от этих мыслей, положив свою руку мне на плечо. Может, ему показалось, что моя дрожь вызвана страхом перед крутящейся стеной, страхом перед возможным Предупреждением? Я ведь знаю, что он боится этого не меньше, хотя ничем не выдает себя, ему нельзя портить свою репутацию человека, который ничего не боится, разве что внезапной головной боли.       — П-почему тут никого нет? — спрашиваю я его, потому что действительно не хочу думать о том, что становлюсь Покровителем. Гром мне ничего не отвечает, но его пожатие плечами и слишком озабоченный взгляд говорят сами за себя. Он оглядывается, словно ожидает, что из-за поворота внезапно выйдут Покровители, но я каким-то шестым чувством знаю, что ничего подобного не случится – коридор так и останется безлюдным, по крайней мере, пока мы не вернемся. Я сразу же задаюсь вопросом, откуда. Это же не Поиск, верно? Хотя крутящиеся стены намекают весьма прозрачно. Если бы Гром спросил меня, куда нужно идти, я бы сказал, что в круглую комнату. Только почему именно второй этаж?       Я снова ловлю себя на мысли, что задумался, когда удивленный оклик Визг заставляет меня отвлечься и посмотреть в ее сторону. Она стоит совсем близко к крутящейся стене, показывая на нее пальцем, я тоже перевожу взгляд на стену и с удивлением отмечаю, что она крутится не так, как стены на этажах выше – потому, что дверь крутится вместе с ней. Когда пустой проем, завешанный какой-то бордовой и красной тяжелой тканью, из-за чего нельзя разглядеть то, что находится внутри помещения, оказывается прямо в центре, стена с гулким стуком замирает, и в коридоре воцаряется тишина, из проема за тяжелыми занавесями тоже не доносится ни одного звука. Я чувствую неприятный холод в животе, а по спине пробегают мурашки. Но как? Ведь не было ни Знаков, ни Предупреждений, нас не просили понимать, нас просто привели на место. Так ведь никогда не было, хотя… Кто сказал, что так должно быть всегда?       Гром первым подходит ко входу и пытается руками раздвинуть тяжелую ткань, но за одним слоем оказывается второй, а за вторым третий, он неуверенно опускает руки и оглядывается на остальных. Я вижу, как Жаба, стоящая рядом с ним, пожимает плечами:       — Все равно придется туда идти, так чего медлить? — спрашивает она и, пройдя мимо Грома, первая вступает в проем, раздвигая шторы руками. За ней следуют остальные, когда Визг, крепко держащая Рыбку за руку, скрывается в этом проеме, я остаюсь в коридоре один. Становится как-то неуютно, как будто меня бросили не в привычном мне доме, а в другом, совершенно мне неизвестном мире. Стена круглой комнаты приходит в движение, и я, спохватившись, быстро захожу в проем, пока он не скрылся от меня.       Я шагаю вперед, раздвигая тяжелую бархатную ткань руками. Абсолютной темноты нет, как будто у меня над головой висит какой–то тусклый фонарик, освещающий мне путь. Я пытаюсь его разглядеть, запрокинув голову, но вверху, наоборот, совершенная чернота. Я уже начинаю паниковать, что никогда не выберусь из этого места, как тяжелая черная ткань, которую я отодвигаю, оказывается последней, и я выхожу в узкий коридорчик, в конце которого угадывается просторное круглое помещение. Я подхожу к Грому и, как все остальные, начинаю оглядываться по сторонам.       Больше всего на свете это помещение напоминает цирковой шатер. Перед моими глазами тут же предстает картинка из какой-то книги, которую показывала нам Учительница уже очень давно.       В центре помещения, где мы стоим – пустое пространство с гладким светлым полом, вокруг него поднимаются деревянные скамьи, выкрашенные в разные оттенки красного – от бледновато-розового до почти чернильно-бордового. Меня смущает то, что зрительские места от арены отгорожены высокой решетчатой стеной, как будто тех, кто придет на представление, придется защищать от того, что находится в центре. Или наоборот…       Скамьи совершенно пусты, а подойдя почти вплотную к железной решетке, я вижу, что на них лежит довольно толстый слой пыли. Наверное, думаю я, здесь давно уже не проводилось никаких представлений. Мне невольно вспоминается сцена посреди моря и целое поле карнавальных палаток среди тумана, я отхожу подальше от решетки, совершенно не уверенный, что мне нравится здесь находиться.       Над нашими головами темные и светлые полосы ткани свисают, образуя шатер. Я запрокидываю голову, чтобы разглядеть, откуда льется неяркий приглушенный свет, но мне начинает казаться, что шатер надо мной крутится, у меня начинает кружиться голова и слезиться глаза. Мне приходится закрыть их на какое–то время, чтобы тошнотворное чувство прошло. Я не вижу никаких прожекторов, и мне не ясно, откуда же все-таки идет свет. Одно радует и меня, и, думаю, всех остальных – в шатре царит полная тишина, так как хозяев явно нет дома. Я совершенно не уверен, что хочу встретить здесь кого-нибудь так сильно похожего на зеленоволосую женщину, преследующую меня по коридорам дома, там, где ее не должно было быть.       Я подхожу к Грому и трогаю его за плечо, чтобы он обратил на меня внимание. Мне кажется странным, что арена так явно отделена от остального помещения, мне кажется неправильным, что она совершенно пуста, ведь есть определенная вещь, которую нужно найти, но найти которую невозможно, потому что свершенно очевидно, что ее тут нет – не так широка арена, чтобы можно было на ней чего-то не заметить. Гром предполагает, что, наверное, нужная нам вещь лежит на зрительских скамьях, но беглый осмотр говорит о том, что невозможно попасть за решетку с арены. Тем не менее с арены есть два выхода, один из которых является выходом в мир Покровителей, другой же находится ровно напротив, его также завешивают тяжелые ткани, и мне кажется, что этот выход предназначен для тех, кто должен выступать на этой арене. У меня нет желания проверять, есть ли там кто-то, но у Грома решительное выражение лица.       — Ты можешь остаться тут, — говорит он мне, и меня немного цепляет тот факт, что он предлагает мне остаться в стороне, как будто бы не я все это время попадал во всякие передряги. Тем не менее, я понимаю, что не буду возражать и не только потому, что мне действительно не хочется идти в помещение, смежное с ареной, а потому что нужен кто-то, кто останется тут присмотреть за Рыбкой. Я вглядываюсь в ее лицо, и мне кажется, что ее вовсе не пугает это место, со свойственным ей любопытством она даже желает отправиться с Громом и остальными, но тоже не решается противоречить, когда Жаба велит ей оставаться на месте.       Я остаюсь вместе с Тенью, Визг и Рыбкой, испытывая облегчение, что в кой-то веки останусь в стороне от опасности, и стыд за то, что испугался и не отправился с остальными. Некоторое время мы еще смотрим в завешанный тканью проем, куда уходят наши друзья, но потом приходится отвернуться, потому что сложно вынести то напряжение, которое возникает, когда смотришь туда и думаешь, что это ловушка или что-то подобное.       — Ты бы не хотела увидеть представление? — слышу я, как Рыбка задает вопрос Визг. Тень отходит куда-то к решетке, вцепившись бледными пальцами в прутья, пытаясь что-то рассмотреть за ней. Я перевожу взгляд на Визг и замечаю, как нервно она теребит подол своей кофты.       — Представление? — переспрашивает она, и мне очевидно, что ее нервирует такая расстановка вопросов, но она пытается держать себя в руках. — Мы уже были на одном представлении, если ты не помнишь. Мне не понравилось...       Рыбка печально вздыхает, как будто увидеть представление было для нее мечтой, но Визг ее разрушила. Однако я согласен с ней, перед глазами у меня тут же встает пресловутое Шоу Водяного или женщина, вылетающая из пушки. Они ведь тоже называли это представлениями. Нас всех отвлекает сдавленный вскрик Тени, он пятится от решетки, когда мы поворачиваемся к нему, а на зрительских местах можно разглядеть чей-то силуэт, прячущийся в тени, так как свет освещает лишь середину арены, но почти не достигает дальних тряпичных стен.       Мне становится немного жутко, но длинная костлявая фигура уже не удивляет меня так, как первые два раза. По фигуре заметно, что это женщина в длинной пышной юбке, из-за темноты я не могу понять, то ли перья ее платья топорщатся у нее на плечах, то ли длинные волосы уложены в какую-то замысловатую прическу. Она делает шаг вперед (очень длинный шаг длинной ногой в черном чулке) и выходит на свет, оставаясь стоять за решеткой. С невероятным облегчением я вижу, что она совершенно не похожа на тех двух женщин, которых мне уже доводилось видеть, если, конечно, не считать их удивительно похожего телосложения.       У женщины, разглядывающей нас большими красными глазами, белое как будто специально так напудренное лицо, а волосы длинные и фиолетовые. То, что я принял за перья, действительно ими и является, они украшают корсет ее бордового платья с пышной и длинной, но полностью открытой спереди юбкой, обнажающей ее длинные белые ноги и черное кружевное белье. Она очень высокая, длинная, угловатая, как и две уже виденные мною женщины. Ее откровенный наряд кажется слишком вычурным из-за обилия оборок и кружев, перьев и блесток. Но что меня поражает больше всего, так это зажатый в пальцах, затянутых в белые перчатки, недлинный, примерно с мою ладонь, нож с какими-то завитками на лезвии. Тот самый нож, указанный в нашем списке.       — Зрители, — произносит она каким-то гортанным приятным голосом, эхом разносящимся по всему помещению. Я кидаю взгляд туда, куда ушли Гром и остальные, потому что мне кажется, что не услышать ее было бы весьма странно. Мне приходится схватиться за руку Тени, когда оттуда доносится вовсе не голос Грома:       — И их так много!       Сначала оттуда появляются Граф и Краб, за ними пятится Жаба, а следом спиной вперед оттуда чуть ли не вылетает Гром, но Краб успевает его поймать прежде, чем тот падает. Я вижу, какой испуганный взгляд кидает он на нас и как облегченно вздыхает, видя, что с нами все в порядке. Тяжелая ткань, прикрывающая собой вход в смежное помещение, отодвигается длинной костлявой рукой в черных перчатках, а потом оттуда шагает еще один хозяин этого места.       Он выглядит великаном даже по сравнению с высокой женщиной, стоящей за решеткой и глядящей на него с какой-то нежной улыбкой. Он как будто стоит на ходулях, и ему приходится довольно низко пригнуться, чтобы пролезть в проем. На нем черно-фиолетовый строгий костюм, из-под пиджака видна ярко-белая рубашка с кружевами, недлинные зеленые волосы торчат из-под высокого цилиндра на голове, лицо его такое же белое, как у женщины за решеткой, только глаза не красные, а желтые, и нос у него круглый и красный. Это оказывается настолько нелепым, что я удивленно таращусь на него, и даже холод, завладевший уже моими ногами, куда-то исчезает.       — Мы ничего не нашли, — тихо шепчет мне Гром. Я качаю головой, пытаясь таким образом сказать ему, что они и не могли ничего найти, а потом киваю в сторону женщины. Гром сначала не понимает, что я хочу ему сказать, но затем он замечает нож в ее руке и понимающе вздыхает. Интересно, думаю я, как его добыть. Ключ и крючок попали к нам после смерти владельца или будучи украденными. И я не вижу способа, как этот нож забрать.       Мужчина тем временем, убедившись, что мы все стоим в центре круглой арены, улыбнувшись нам бесцветными тонкими губами, делает широкий шаг к решетке, за которой продолжает стоять его... напарница? Он протягивает ей руку, чуть склонившись, ее рука проходит между прутьями решетки и крепко сжимает его длинные пальцы, переплетая черное и белое, а потом она шагает к нему, и я не очень понимаю, как так получается, потому что ее тело, хоть и очень тонкое, явно шире расстояния между прутьями решетки. То ли оно стало уже, а я этого не увидел, то ли прутья раздвинулись совершенно для меня незаметно. Когда они оба оказываются в центре, на мгновение повисает тишина.       — У нас не отрепетирован номер. — Голос женщины по-прежнему эхом отражается от тряпичного купола, мне кажется, что это не эхо даже, а говорит она тремя разными голосами одновременно. Возможно ли так? Хотя, если возможно ходить из мира в мир, говорить тремя голосами может быть не так уж и сложно...       Женщина держит нож так, словно это не холодное оружие, а какой-нибудь хрупкий цветок, подаренный совсем недавно, и она может в любой момент решить, что он ей не нужен. Может, в таком случае, она с радостью с ним расстанется? Я чувствую руку Рыбки, которая держит меня за локоть, и мне приятно от того, что она ищет у меня защиты, хотя я и понимаю, что предоставить ее не смогу. У меня теперь нет даже револьвера, в этот момент я начинаю сожалеть о том, что избавился от него.       — Зрители сейчас такая редкость, — произносит мужчина каким-то слишком высоким, раздражающим голосом. Он подходит к своей напарнице сзади и обнимает ее одной рукой за талию в туго затянутом корсете, а другой берет ее ладонь, как будто собирается вести ее в танце, но я сомневаюсь, что они смогут двигаться в таком положении. Женщина прикрывает красные глаза и откидывается назад ему на грудь, как будто в самом деле готова танцевать, нож она продолжает держать в свободной руке, крепко сжимая деревянную ручку длинными пальцами.       «Зачем он ей?» — мелькает у меня в голове мысль и, наверное, не у меня одного, потому что взгляд Рыбки тоже направлен на нож, и в зеленых глазах можно прочесть легкий страх, она всегда осторожно относится к острым вещам, ее пугает кровь, как бы странно это ни звучало, красная кровь.       — После того, что случилось с Близняшками, — не открывая глаз и продолжая прижиматься спиной к своему напарнику, произносит женщина, — даже страшно проводить представления. — Она внезапно открывает глаза и чуть отстраняется от мужчины, подавшись вперед, глядя на нас, как будто на каждого из нас сразу. — Вы слышали об Убийце?       У меня внезапно начинает кружиться голова, но Гром успевает схватить меня за плечо, не позволяя свалиться на пол от внезапного осознания, что может случиться, сложи эти двое два и два. Но револьвера-то у меня больше нет, а нож, за которым мы пришли, может стать причиной, по которой мы можем вовсе не уйти отсюда. Мне внезапно становится понятно, почему был только Знак, но не было Предупреждения. Потому что вот оно, во всей своей красе.       — Нет, не слышали, — вдруг говорит Рыбка. Голос у нее слегка срывается, но она смотрит на парочку здешних хозяев с интересом, как будто ее не так сильно пугает то, что у женщины в руках нож, а некто, немного похожий на нее, однажды натравил на нас монстра, а другая преследовала по коридорам и убила Покровителя.       Женщина переводит взгляд на Рыбку и снова наклоняется к мужчине, высвобождая руку из его ладони и проводя пальцами по его щеке. Она отходит от него, когда он отпускает ее, и делает шаг к нам навстречу.       — Хочешь быть добровольцем в нашем представлении? — ее губы искривляются в улыбке, а красные глаза блестят, глядя на маленькую Рыбку. Я чувствую, как Гром вздрагивает, явно тоже не особо довольный идеей, которую озвучила длинноногая женщина. — У нас нет Водяного, и мы не стреляем из пушки, но зрелищности нашим номерам не занимать, верно?       Она оборачивается к своему напарнику, который продолжает улыбаться, выставляя напоказ белые зубы со слишком острыми клыками. Он переводит свой взгляд на женщину, когда она обращается к нему, и его улыбка как будто становится еще шире, хотя, казалось бы, шире быть не может. Он слегка склоняется, словно выражает ей почтение или соглашается с ее словами о зрелищности их совместных представлений.       — Зверушки и пушки, — произносит он неприятным визгливым голосом и усмехается. — Фокусы и иллюзии, не правда ли, увлекательнее?       — Теперь у Водяного нет хозяйки, — вздыхает женщина, но горечи в ее голосе вовсе не слышится. Она снова приближается к мужчине и берет его за руку, но останавливается на расстоянии. — А палатки сгорят в тумане... И нет еще двоих из этой большой семьи, но кому какое дело?       — Зеркальщик заперся в своих лабиринтах и не желает больше принимать гостей, — продолжает мужчина, следя взглядом за своей напарницей, остановившейся рядом с ним.— А скелет Кладовщика до сих пор гниет где-то в его пещерах, я даже забыл, где он спрятан...       Он замолкает, когда женщина повелительно вскидывает руку с ножом.       — Он умер уже давно, и мы ничего не знаем об этом, — доверительным шепотом сообщает женщина, сверкнув глазами в направлении Грома. — Нам нужен доброволец, кто хочет им быть? Ты, может быть?       — Или эта крошка? — предлагает мужчина, указывая на Рыбку, которая неловко стоит между мной и Громом, точно не зная, что ей делать. Она поднимает свой взгляд на Визг, но та лишь качает головой и притягивает ее к себе поближе.       — Иди сюда, рыбка, — слащаво улыбаясь, зовет ее женщина, протягивая руку. — В конце представления ты получишь приз, — и она, улыбаясь, демонстрирует Рыбке нож, который продолжает сжимать в своих руках.       — Ладно, — говорит Рыбка прежде, чем кто-то успевает отреагировать на это заявление. — Нам как раз нужен этот ножик.       — Нет! — истерично вскрикивает Визг, дергая Рыбку, уже собравшуюся от нее отойти, на себя.       — Я пойду! — почти одновременно выкрикивают Гром и Жаба и смотрят друг на друга так, словно тот, кто первым не выдержит и отведет взгляд, проиграл. Я тоже хочу выдвинуть свою кандидатуру, но мой робкий шепот теряется за громкими словами этих двоих, а повторять уже не решаюсь.       — Нет-нет, — произносит женщина и грозит нам пальцем. — Так не пойдет! Нам не нужны три добровольца, нам нужен один. Иди сюда, рыбка, ты победила. Если тебе действительно нужен этот нож...       Она выразительно машет им, зажатым между указательным и большим пальцами за лезвие перед своим лицом. Рыбка осторожно высвобождается от рук Визг и выходит к ним. Гром пытается ее остановить, но женщина выразительно кашляет, а потом протягивает руку к Рыбке и подталкивает ее поближе к себе. Рыбка настороженно смотрит на нее и спрашивает, что ей нужно делать. Я как завороженный смотрю на нее, поражаясь ее смелости и тому, что просто стою в стороне и наблюдаю за тем, что происходит. Нельзя отпускать Рыбку! Как мы вообще это допускаем!?       Занятый своими мыслями, я не замечаю, откуда мужчина достает нечто, напоминающее плоский диск из дерева, закрепленный на подставке вертикально. Должно быть, он успел принести его из того помещения, где были Гром и остальные. Диск разукрашен так, словно это мишень, и он очень большой, настолько, что там поместился бы человек. Осознание того, для чего это нужно, приходит ко мне слишком поздно, и в этом мне помогает даже не собственные мысли, а реакция остальных, кто сразу же понял, что все это означает.       Гром с Жабой снова решают вмешаться, но мужчина преграждает им путь. Он широко им улыбается, низко наклоняясь, чтобы его лицо оказалось на одном с их уровне, и говорит, что если мы будем мешать представлению, то ему придется отправить нас на места для зрителей. Гром игнорирует его предупреждение, хотя я вижу, что Жаба в замешательстве и даже хватает его за руку, чтобы остановить, но не успевает, а мужчина, все так же продолжая улыбаться, внезапно хватает его и, с силой оттолкнув, кидает на пол, больно ударяя его по лицу. Все, бросившиеся было на выручку к Рыбке, останавливаются.       — Гром! — Голос Рыбки не очень громкий, но его все равно слышно в абсолютной тишине, в которой только Гром кашляет на полу. Я, отпрянувший с середины к решетке, прислоняюсь к ней спиной и сползаю по ней на пол, потому что мои ноги больше не в силах держать мое тело. Переживания за Грома отходят на второй план, когда я поднимаю взгляд на Рыбку и вижу, что женщина, не обращая внимания на возню в центре, уже привязала Рыбку к деревянному диску.       «Я там должен быть», — приходит мне в голову мысль, но тут же понимаю, что даже подняться сейчас проблема. Наверное, Друг Мой все же был не настолько прав, когда говорил, что я могу больше, чем думаю. В такой ситуации я вообще ничего не могу сделать. Возможно, если бы у меня был револьвер... А узнали бы эти двое его, как узнала оружие в моих руках зеленоволосая?       Краб помогает Грому подняться, а Жаба смотрит на мужчину во фраке так, словно готова в любой момент кинуться на него с кулаками, и я даже боюсь, что она это сделает. Боюсь, потому что даже Гром ничего не смог сделать, а тот, кто его ударил, продолжает улыбаться белоснежной улыбкой, стоя перед нами, чтобы мы не повторили своей попытки. Рыбка, привязанная к деревянному диску, выглядит немного напуганной, она явно не ожидала ничего подобного. Фокусы, о которых говорили хозяева этого места, наверное, представлялись ей монеткой, которую достанут из-за уха, или кроликом, вытащенным из шляпы. По крайней мере, примерно так я представлял себе, что включает в себя это слово, и никто не был готов к тому, что женщина объявит своим тройным голосом:       — Смертельный номер!       Я с какой-то отчужденностью, похожей на ту, которая была, когда умер Наш Главный, слежу за тем, как мужчина вдруг шагает в сторону, открывая нам вид на диск, а женщина резко его дергает, заставляя крутиться вместе с Рыбкой, привязанной к нему. Я слышу, как она вскрикивает от страха или неожиданности.       — Не надо! — выкрикивает Жаба, и это первый раз, когда я слышу в ее голосе столько отчаяния. И не только в ее голосе. Если фокусница метнет свой нож и промажет… Рыбка - не Наш Главный, я не смогу это пережить. На всякий случай я закрываю глаза, поэтому не вижу, как женщина отходит от Рыбки, как ее напарник снова толкает Краба и Грома на пол, не позволяя мешать, как громко вскрикивает Визг, которая уже просто не может держать в себе все свои эмоции, как нож летит и… Мне кажется, что тишина, наступившая сразу после броска, длится вечность, пока Визг первая не начинает плакать.       — Гром! — слышу я голос Рыбки, доносящийся до меня как будто издалека. — Жаба!       Она жива. И вряд ли кому-то нужно больше, чем это. Я заставляю себя открыть глаза и посмотреть на Рыбку. Краб, Граф, Тень и Жаба уже стоят рядом с диском, пытаясь отвязать Рыбку от него. Я гляжу в ее глаза, но не вижу там должного страха. Как будто она еще толком не осознает, что случилось. Визг буквально падает рядом со мной, вцепляется мне пальцами в плечо до боли и рыдает, как будто это ее привязали к диску и чуть не убили. Гром сидит на полу передо мной, наверное, ему просто не хватило сил встать и подойти к Рыбке, потому что выглядит он так, словно вот-вот упадет в обморок.       — Вот, — говорит женщина, подходя к Графу и протягивая ему нож, который перед этим ее напарник с легкостью вынул из деревянной поверхности мишени, — так будет быстрее.       Граф сначала смотрит на нож так, словно она предлагает ему потрогать живую змею, но Жаба выхватывает его у нее из рук и бросается резать веревки, которыми привязана Рыбка. Я смотрю на Фокусников, пытаясь понять, почему они так просто отдали нож. Неужели, для них эти вещи ничего не значат? Может быть, и ключ с крючком можно было бы получить не столь высокой ценой, которая была за них заплачена? Или хозяева просто не ведают той силы, которая есть в вещах из списка? Или… Я начинаю думать о том, почему вообще задаю себе эти вопросы, раньше они мне в голову не приходили. Как Он принимал окружающее Его таким, какое оно есть, не думая о причинах, так и я раньше делал точно так же.       Фокусник обнимает напарницу за талию, оглядывается на нас последний раз, широко улыбаясь не только губами, но и желтыми глазами, женщина даже не поворачивает головы. Они скрываются в смежном помещении.